📑 Екатерина II и её сын. Б. Б. Глинский

   

Екатерина II и её сын

Глава из книги Царские дети и их наставники
Б. Б. Глинский

Екатерина II Великая

I.

21 апреля 1729 года в немецком городе Штетиие у командира прусского пехотного № 8 полка принца Ангальт-Цербстского, Христиана-Августа и его жены, Голштин-Готторпской принцессы, Иоганны-Елизаветы, родилась дочь, нареченная при св. крещении именем Софии-Августы-Фредерики.

Это событие в свое время не привлекло ничьего особенного внимания, и никому в голову не приходило, что новорожденной дочке бедного немецкого принца — прусского генерала — суждено будет через несколько лет вступить в родство с представителями власти обширнейшей монархии, стать у кормила правления и приобрести в истории европейских народов громкое и славное имя просвещеннейшей государыни.

Детство Софии-Фредерики прошло довольно бледно, и будущность, по-видимому, не сулила ей ничего заманчивого. Когда отец ее получил место коменданта Штетинской крепости и губернатора этого города, семья переехала на жительство в местный старинный замок, где маленькая София-Фредерика была помещена, вместе с няней и гувернанткою, в трех комнатах, рядом с колокольнею придворной церкви.

Мать ее мало обращала внимания на воспитание дочери, раза два-три в день, ненадолго, видела ее, и София-Августа росла всецело на попечении своей гувернантки, г-жи Кардель, живой и умной француженки. Принцесса Иоганна — Елизавета держала дочь в совершенной простоте, относилась к ней сурово, требуя от нее безусловного повиновения, преследуя проявления в ней заносчивости и гордости, а в особенности — лжи.

В свободное от занятий время будущая русская императрица играла в городском саду с детьми простых горожан и от души и вволю резвилась со сверстницами на городских гуляньях. Во время игр она всегда стремилась брать на себя роль коновода и предводителя, причем любимым ее занятием была стрельба.

Наружность принцессы в то время тоже не представляла ничего выдающегося: она была хорошо сложена, отличалась благородною осанкою, ловкостью и высоким, не по годам, ростом. Выражение лица не было красиво, но очень приятно, причем открытый взгляд и ласковая улыбка придавали ей особую привлекательность.

Надзор и обучение Софии-Фредерики были поручены француженке Кардель, придворному проповеднику Перору, учителю рисования Лорану, учителю немецкого языка Вагнеру, лютеранскому законоучителю, пастору Дове, и учителю музыки Реллигу; кроме этих лиц при ней состоял еще француз, учитель танцев.

Наибольшим расположением принцессы и влиянием на нее пользовалась г-жа Кардель. Очень начитанная женщина, но сама серьезно ничему не учившаяся, гувернантка сумела приохотить свою воспитанницу к чтению французских классиков-драматургов, Расина, Корнеля, Мольера, а также выработала в ней вежливость и приветливость обращения.

Успешно шли равным образом занятия принцессы с учителем чистописания, но зато уроки музыки у Реллига не пошли ей впрок, и будущая Екатерина II до конца дней своих так и осталась чужда этой области искусства.

София-Фредерика относилась к занятиям прилежно, вникала в смысл бесед преподавателей, но всегда стремилась делать из приобретаемых знаний самостоятельные выводы. Это заслужило ей в глазах педагогов репутацию девушки, что называется, “себе на уме”, относящейся ко всему критически и с некоторым недоверием.

Скудная программа образования принцессы нашла себе, однако, некоторое дополнение в случайных путешествиях с родителями, которые и имели бесспорно благотворное влияние на развитие ее мыслительных способностей и на расширение ее умственного кругозора. Таких путешествий, имевших особенное влияние на ее образовательное развитие, ей пришлось в детстве сделать несколько: в Эйтен, Гамбург и Берлин.

В Эйтене она, будучи десяти лет от роду, познакомилась при дворе епископа со своим троюродным братом, одиннадцатилетним герцогом Голштинским, Петром-Ульрихом, будущим русским императором и своим супругом, Петром III. Маленький герцог не вызвал особых симпатий цербстской принцессы. Он поразил ее своим болезненным, хилым видом.

В Гамбурге на нее обратил особенное внимание племянник шведского министра, граф Гюлленборг, который, видя, как принцесса Иоганна-Елизавета посвящает мало времени своей дочери, сказал ей, что София-Фредерика — девочка выдающаяся, развитая не по летам и что она заслуживает больших родительских попечений.

Но, несмотря на такой отзыв, никто, однако, не думал, что маленькая цербстская принцесса со временем возвысится над всею роднею своим положением и своими природными способностями. В ней видели лишь холодный ум, некоторую наблюдательность, но, в общем, считали ее натурою обыкновенною, которой, вероятно, суждено будет сделаться доброю женою какого-нибудь мелкопоместного немецкого принца и окончить жизнь в неизвестности.

Впрочем, тогда еще один каноник — Менгден — предсказал ей славную будущность, заявив матери, что он видит, по гаданию, на лбу ее дочери целых три короны. Но никто, конечно, не придал этим предсказаниям серьезного значения, пока сама судьба не сложилась, действительно, в пользу маленькой Ангальт-Цербстской принцессы.

II.

В очерке “Законные наследники Петра I” было рассказано, каким образом Голштинский принц Петр-Ульрих занял, по воле тетки, престол своего великого деда. Вскоре по прибытии племянника в Россию Елизавета Петровна, обдумывавшая необходимость его будущего брака с одною из дочерей царского рода кого-либо из соседних держав, пожелала, чтобы Ангальт-Цербстская принцесса с дочерью пожаловала к ее двору.

Русская императрица, считавшаяся в свое время невестою безвременно угасшего брата Иоганны-Елизаветы, заочно переносила на сестру своего покойного жениха чувство нежности, почему и сделала распоряжение о доставлении ей портрета тринадцатилетней Софии-Фредерики. Наружность последней пришлась по душе Елизавете Петровне, и она, несмотря на многочисленные происки приближенных, решила повенчать племянника с его троюродной сестрой, бедной Цербстской принцессой.

Вызов ко двору могущественной русской императрицы как нельзя более обрадовал честолюбивую Иоганну-Елизавету, и она, поощряемая родными, а еще более — прусским королем Фридрихом II, окруженная скромною свитою, зимою 1744 г. прибыла в Россию. Здесь, сначала в Петербурге, а потом — в Москве, где в то время пребывал двор Елизаветы Петровны, она была принята воистину по-царски и по-родственному: и она сама, а в особенности ее дочь, скромная, благовоспитанная и миловидная София-Фредерика, понравились государыне, и судьба внука Петра I была решена без всякого спроса и воли его.

Несмотря на то, что ни Петр Феодорович не чувствовал никакого влечения к приезжей невесте, нареченной при миропомазании, по принятии православия, Екатериной, ни последняя — к своему жениху, бракосочетание их было совершено 25 августа 1745 г., когда Петру шел 18-й, а Ангальт-Цербстской принцессе — 17-й год.

Это раннее супружество во всех отношениях было несчастливым, хотя сердце Елизаветы Петровны и было порадовано рождением внука Павла, в лице которого род Петра Великого окончательно упрочился на русском престоле. Молодые супруги имели мало между собою общего и сильно различались, как по характеру и воспитанию, так и по умственному развитию и наклонностям. В то время как наследник Елизаветы Петровны, к великому огорчению любившей его тетки, решительно не желал подумать о будушем предстоящем ему положении, — иначе относилась к деду своего самообразования и самовоспитания его молодая жена.

Сознавая всю недостаточность полученного ею образования, она, с приезда в Россию и вплоть до вступления на престол, употребляла все силы к тому, чтобы стать достойною выпавшего ей жребия и стремилась при помощи серьезного самообразования восполнить те пробелы, которые оставили в ее развитии и знаниях скудные уроки прежних учителей и гувернантки Кардель. Успехи, достигнутые Екатериною, наглядно убеждают нас, что человек, при напряжении сильной воли и энергии, может всегда воспитать самого себя и расширить свой умственный кругозор, не прибегая для того к чужой помощи и чужому труду.

Подобно тому, как некогда Петр I, сознав свое невежество, употребил все силы, чтобы выйти из мрака к свету, так и Екатерина, предоставив своему супругу времяпрепровождение посреди забав и веселья, прилежно садится за книгу и, ко времени принятия на себя обязанностей самодержавной правительницы, успевает сделаться одною из самых просвещенных женщин не только России, но и целой Европы.

Поэтому, хотя в настоящих очерках речь идет лишь о том возрасте царских детей, преимущественно несовершеннолетнем, когда складывался их характер, под влиянием учения и классных занятий, нам, однако, о Екатерине приходится говорить в ее зрелом уже возрасте, употребленном ее на саморазвитие и самообразование, почти без всяких руководителей и наставников. Но и в этом процессе самообразования и самовоспитания резко отмечается несколько периодов, имеющих каждый особое значение и носящих различный характер.

В первый период она, при помощи двух-трех компетентных лиц, знакомится с русской жизнью, с русским языком и православным исповеданием. Во второй период она страстно набрасывается на чтение западноевропейской беллетристики и, наконец, в третий — знакомится с выдающимися современными иностранными учеными — историками и философами — и на их произведениях укрепляет свой ум и расширяет свой духовный горизонт.

III.

Когда пятнадцатилетняя София-Фредерика покидала родительский дом, то отец ее, Христиан-Август, снабдил ее небольшою рукописью — “На память”, где изложил некоторые наставления, коими дочь должна руководиться в жизни при дворе русской государыни и в качестве будущей супруги наследника престола.

В этой “записке” Христиан-Август говорит прежде всего о придворных отношениях дочери: “Так как жить и действовать в чужой стране, управляемой государем, не имея близкого доверенного лица, есть дело весьма щекотливое, — пишет он, — то, после старательной молитвы, более всего следует рекомендовать дочери, чтобы она униженно оказывала ее императорскому величеству всевозможное уважение и, после Господа Бога, величайшее почтение и готовность к услугам, как вследствие ее неограниченной власти, так и ради признания благодеяний, хотя бы и с пожертвованием своей собственной жизни, главным же образом, по правилу: делай то, что ты хочешь, чтоб с самим тобою случилось в будущем.

После ее императорского величества дочь моя более всего должна уважать великого князя, как господина, отца и повелителя, и при всяком случае угодливостью и нежностью снискивать его доверенность и любовь. Государя и его волю предпочитать всем удовольствиям и ставить выше всего на свете; не делать ничего, что ему неугодно или что может причинить ему малейшее неудовольствие, и не настаивать на собственном желании”.

Остальные нравоучения отца дочери имели то же назначение — приучить ее к повиновению чужой воле, к полнейшему отречению от своего личного “я”. Но обстоятельства жизни молодой принцессы сложились так, что наставления отца оказались неприложимыми к делу. Хотя она, по своему положению, в значительной степени и подчинялась желаниям и распоряжениям Елизаветы Петровны, но, по отношению великого князя, вскоре очутилась в положении главы дома и даже государства.

По приезде в Россию наблюдательная принцесса София вскоре поняла всю трудность своего положения при дворе Елизаветы. На первых же порах она усиленно начала готовиться к принятию новой веры и к овладению трудной русской речью. К ней приставляют тех же учителей, которые занимались и с Петром Феодоровичем, а именно: Ададурова — для уроков русского языка и Симона Тодорского — для православного Закона Божьего. Ученица с энергией берется за изучение этих предметов и, чтобы скорее достичь намеченной цели, по ночам поднимается с постели и, разгуливая на босу ногу по холодному полу, прилежно твердит замысловатую тогдашнюю азбуку и склады: буки-аз-ба, веди-аз-ва и т.д.

Следствием таких усиленных ночных занятий было, что Екатерина сильно простудилась и слегла в постель; но это же обстоятельство, т. е. заболевание от усиленных занятий, сослужило ей и добрую службу: все окружающие, не исключая и государыни, убедились, как энергично она стремится сблизиться с новым отечеством и как серьезно и добросовестно относится к своему положению.

Больная сочла необходимым угодить Елизавете Петровне настолько, что когда в день кризиса ей было предложено побеседовать с немецким пастором, она отказалась и пожелала, чтобы к ней был приглашен о. Тодорский. Такой поступок принцессы привел всех придворных в восхищение, и положение ее при дворе окончательно упрочилось. С этого времени о ней начали даже печатать в тогдашней газете “С.-Петербургские Ведомости” сообщения, где, между прочим, говорилось: “Молодая принцесса показывает великую охоту к знанию русского языка и на изучение его ежедневно по несколько часов употреблять изволит”. Тут же было сказано о “неусыпной терпеливости” невесты наследника во время болезни.

Все эти обстоятельства приносили желанные ей результаты, и вскоре все стали смотреть на нее с уважением и полным сочувствием. Ознакомление ее с православием совершилось быстро, и вскоре она ясно и отчетливо могла произносить русские молитвы и православный Символ веры. С неменьшим успехом шли ее занятия и русским языком у Ададурова, чему немало помогало то, что принцесса постоянно практиковалась в русской разговорной речи.

В июне 1744 г. принцесса София была торжественно миропомазана, причем по получении от Новгородского архиепископа Амвросия благословения, она ясным и твердым голосом и чисто русским языком произнесла Символ веры, не запнувшись ни на едином слове, и на все вопросы архиепископа отвечала с уверенностью и твердостью. Своим поведением в церкви новонареченная великая княжна Екатерина Алексеевна привела всех в восторг и удостоилась в тот же день получения от Елизаветы Петровны богатых подарков.

25 августа 1745 г. состоялось, при великолепной обстановке, ее бракосочетание с наследником русского престола, по церемониальному образцу свадьбы французского дофина в Версале и польского, Августа II, в Дрездене. Но, вступив в семью русского царственного дома, Екатерина Алексеевна оставалась здесь одинокой; она замкнулась в себе, и единственным духовным наслаждением ее в это время и явными, неразлучными друзьями сделались книги, авторы тех многочисленных произведений иностранной словесности, которые приковывали к себе внимание в то время передового заграничного общества.

IV.

В первое время своего замужества Екатерина Алексеевна читала исключительно беллетристические произведения французской словесности, из числа которых на нее произвели особенное впечатление “Письма г-жи Савинье” своей правдивостью, веселостью и живостью изложения. От этих писем она перешла к Вольтеру. Затем, в течение 1747 — 1748 гг., она прочитала два обширных исторических труда — “Историю Генриха Великого” Перификса, “Историю Германии” о. Барра и записки Брантома.

Это историческое чтение поставило ее лицом к лицу с жизнью европейских народов, познакомило с галереей портретов выдающихся людей Запада — королей, военачальников, знаменитых дам. Ее любимым героем сделался Генрих IV, которого она считала и в позднейшие годы своей жизни величайшим полководцем, примерным государем и умнейшим человеком; с ним она мечтала встретиться “на том свете”, усматривая в этом величайшую себе награду. После этих исторических трудов Екатерина Алексеевна с замечательным усердием изучает громаднейший энциклопедический словарь Беля, обнимающий собою последнее слово всех наук того времени — политических, философских и физико-математических.

Таким образом, при помощи указанного подбора чтения Екатерина успевает скопить обширный запас сведений по самым разнообразным отраслям знания. Разобраться же в этих сведениях, привести их в порядок и систему, осветить их светом философской мысли помогает ей знакомство с творениями французских ученых, чтению которых она посвящает второй период своего самообразования.

Некогда в Гамбурге гр. Гюлленборг, в беседе с Цербстской княгиней, упрекнул ее, что она обращает слишком мало внимания на дочь, которая, по своему развитию и философскому складу ума, обнаруживает даровитость натуры. Через пять лет тому же графу пришлось снова встретиться с когда-то маленькой принцессой, а ныне великой княгиней Екатериной Алексеевной, но уже не в Германии, а в России. При встрече он поинтересовался, как идут ее занятия. Она сообщила ему программу своего чтения и вообще умственного труда, на что он заметил ей:

— “Философ в 17 лет не может познать самого себя. Княгиня окружена такими рифами, среди которых можно опасаться крушения, если только душа не особо высокого закала. Вашему высочеству необходимо питать душу возможно лучшим чтением, в интересах которого я беру на себя смелость рекомендовать вам прочесть “Жизнеописания знаменитых мужей Греции и Рима” Плутарха, жизнь Цицерона и “Причины величия и падения Римской республики” Монтескье”.

Екатерина попросила Ададурова достать ей из библиотеки Академии Наук эти книги, но они показались ей несколько скучными и, во всяком случае, малодоступными ее пониманию. Только через несколько лет, когда она прошла уже обстоятельную школу беллетрического чтения и легкого исторического, она обратилась к сочинениям, указанным ей графом Гюлленборгом.

Прочитав одну серьезную книгу, великая княгиня поспешила обратиться к другой, третьей, четвертой, черпая в каждом новом сочинении целые неведомые откровения, освещавшие ей ярким светом значение событий всемирной истории. “Дух законов” Монтескье, “Летописи” Тацита, по собственному сознанию Екатерины, произвели совершенный переворот в ее голове. Первое из этих произведений она называла своей настольной книгой, какой оно должно быть, по ее мнению, “для каждого государя, обладающего здравым смыслом”.

Не менее Монтескье произвел на нее сильное впечатление и Вольтер, сочинение которого “Опыт о нравах и духе народов” окончательно уяснило ей ход исторической жизни народов. Вольтер надолго так сильно покорил ее ум, что она считала себя ему обязанной чуть ли не всем своим образованием. По этому предмету она однажды, даже впоследствии, став императрицею, писала немецкому ученому, Гримму: “Вольтер — мой учитель; ему, или, вернее, его сочинениям, я обязана образованием своего ума и головы. Я его ученица…”

А самому Вольтеру, вскоре по своем вступлении на престол, она так говорила в письме: “Могу вас уверить, что с 1746 года, когда я стала располагать своим временем, я чрезвычайно многим вам обязана. До того я читала одни романы, но случайно мне попались ваши сочинения; с тех пор я не переставала их читать и не хотела никаких книг, писанных не так хорошо, и из которых нельзя извлечь столько же пользы… Конечно, если у меня есть какие-нибудь сведения, то ими я обязана вам”.

Вообще Екатерина внимательно следила за европейской серьезной литературой и спешила приобретать все, что там выходило в свете капитального, изучая все предметы настойчиво и серьезно.

Наряду с этими занятиями шло ее ознакомление и с русской жизнью. Она сумела постичь в совершенстве русский язык, русские нравы, историю нашего народа и ту скудную литературу, которая успела к пятидесятым годам прошлого столетия, однако, уже народиться.

V.

По счастию, никто не мешал великой княгине пользоваться прелестью научного самообразования и уходить всецело в светлый мир идей и теорий. Муж ее почти все время бы занят забавами, Елизавета Петровна мало интересовалась ее внутренним миром, новорожденный ребенок, Павел Петрович, с первого же момента своего появления на свет был у нее взят на попечение державной бабушкой. Не принимая никакого участия в делах государственных, не зная обязанностей матери и супружеской дружбы, Екатерина Алексеевна могла вволю наслаждаться любимыми авторами, на чьих произведениях она научилась искусству управления и знания людей.

Долгий и серьезный труд самообразования, без руководителей и помощников, выработал в ней сильный характер и просвещенный ум, стоявший на высоте философских требований времени. Обязанная всем исключительно самой себе, она в этом отношении в значительной степени схожа в судьбе с великим преобразователем России, Петром I. Подобно ему, она всего достигла личным напряжением воли и, с детства не подготовленная к серьезной и ответственной задаче управления обширнейшей страной, сумела, однако, с честью выйти из этого положения и явила человечеству высокий образ царственной труженицы, воистину достойной высокой жребия, который, некогда еще на родине, ей предсказал немецкий гадатель.

В 1762 г. Екатерина вступила на русский престол с определенно сложившимися убеждениями и просвещенными целями. Поэтому-то ее царствование и является как бы непосредственным продолжением великого дела Петра I — сближения России с жизнью и интересами остальных европейских держав, причем во всех начинаниях этого царствования сама императрица, а не ее приближенные, является личною руководительницею и законодательницею.

Оставляя в стороне оценку значения царствования Екатерины II в полном его объеме, отметим только, что сама государыня сумела быть постоянно в курсе всех вопросов современной ей русской жизни, начиная со сложных политических отношений к соседним державам и кончая самыми мелкими сторонами дела внутреннего управления государством. При ней Россия значительно расширила свои владения, получила властный голос в жизни европейских народов, завела средние и высшие учебные заведения, обогатилась литературой и журналистикой.

Благодаря прекрасному знанию русского языка государыня подавала подданным личный пример литературного и ученого труда, участвуя, как простая сотрудница, в тогдашних журналах и составляя даже занимательные книжки и учебники для внуков. Она, особенно в первое время своего царствования, постоянно поддерживала сношения с представителями западноевропейской науки и литературы, сближала их с нашим отечеством и в то же время знакомила русскую публику с лучшими произведениями европейской мысли.

Она настолько сумела проникнуться русским духом, что интересы России всегда ставила выше всего и никогда не приносила их в жертву выгодам и интересам иноземцев. Многие добрые стороны ее царствования побудили русский сенат поднести ей титул великой и позволили западноевропейским мыслителям приравнять ее к древней мудрой царице Семирамиде. Всем этим Екатерина обязана была самой себе, своей энергии и любви к труду и просвещению, для чего она и употребила всю молодость на самообразование, на просвещение ума и сердца.

К сожалению, ей не удалось передать накопленных знаний родному сыну, но зато она немало положила сил на воспитание внука — Александра Павловича. Государыня надеялась, что обожаемый ею внук, которого она воспитала в лучших идеалах своего времени, достойно будет царствовать и осуществит на деле то, о чем некогда она сама, в годы молодости, мечтала. Екатерина скончалась в ноябре 1796 г., и на русский престол вступил сын ее, Павел Петрович.

VI.

Екатерина Алексеевна порадовала Елизавету Петровну рождением внука в сентябре 1754 г. Как только его спеленали, государыня позвала своего духовника, который нарек ребенка именем Павла; вслед за тем императрица приказала повивальной бабке отнести младенца в свои комнаты и разлучила его с матерью. Только через 40 дней Екатерине позволено было взглянуть на ребенка и то ненадолго; она нашла его очень “хорошеньким”, и вид сына порадовал ее; но вслед за тем Павел был опять удален от матери, и о больной великой княгине все как будто забыли. С этой минуты всеобщее внимание было приковано к колыбели царственного младенца, в лице которого усматривали опору трона и представителя царствующего дома.

Елизавета Петровна была на верху счастья и со всем пылом любящей бабушки изливала в изобилии ласку и нежность на новорожденного. Это счастливое событие в семье государыни праздновалось почти целый год, и по этому случаю и при дворе, и в богатых домах вельмож шли шумные балы и маскарады. Рождение наследника престола было приветствовано Ломоносовым, высказавшим пожелание, чтобы новорожденный сравнялся в царственных делах своих со своим великим прадедом Петром Великим. Он должен был, по замыслу поэта, освобождать святые места, вокруг которых “облек дракон ужасный”, и перешагнуть через стены, отделяющие Китай от России.

Елизавета Петровна воспитывала внука по-старинному — окружила его толпой нянек и мамушек, держала в теплоте, кутала до того, что пот лился с него градом, и не сообразовалась ни с каким правильным распределением дня; он ложился спать, когда вздумается: то в 8 ч. вечера, то далеко за полночь. Кормили ребенка тоже очень обильно: проснется Павел ночью, заплачет, потребует что-либо кушать, и ему несут это, лишь бы он утешился. Несмотря на большой штат прислуги, находившейся при нем, присмотр за великим князем, однако, не был хорош.

Однажды поутру подошли к его колыбели и, к ужасу, увидели, что Павла в ней нет: оказалось, что он ночью упал на пол и преспокойно спал под колыбелью. Сама Елизавета Петровна, особенно в первое время по его рождении, по несколько раз в день и даже ночью навещала внука; но последний боялся этих посещений и при приближении бабушки буквально трясся. Это происходило от запугивания ребенка со стороны нянек именем государыни.

Приближенные Павла Петровича обязаны были доносить Елизавете Петровне ежедневно о его здоровье. Вот как, например, рапортовал состоявший при нем врач Кондоиди от 25 мая 1755 года: “Великий князь опочивал сладко и покойно и пробудился весел. Кушать изволил иной день больше, иной меньше, молочной кашицы и, следовательно, благословением Всемогущего, в вожделенном находится здравии”.

По обычаю прежних времен, маленький Павел был окружен многочисленным штатом нянек, мамок, но, кроме них, к нему приставляют и мужчин — гр. Скавронского и Бехтеева, при которых великий князь начинает обучаться грамоте, закону Божьему и арифметике. В видах просвещения, в 1760 г. для него специально печатают учебник — “краткое понятие о физике, для употребления Его Императорского Высочества Государя Великого Князя Павла Петровича”, где был помещен ряд статей по физике вообще, о свете, о небе и о телах небесных, о земном шаре, о натуральной истории и о самом Создателе натуры; к этому курсу по естествознанию было приложено отдельное “сокращение нравоучительной науки”.

Кроме этого учебника, для великого князя был напечатан особый календарь с картами Российской империи. Чтобы побудить Павла Петровича вести себя благонравнее и прилежнее заниматься, тогдашние воспитатели придумали следующий педагогический прием; они печатали особые ведомости о нем, где под заголовком “из Петербурга”, в виде корреспонденции, сообщали разные, касающиеся поведения и учения великого князя, сведения, которые и давали ему для прочтения. При этом воспитатели уверяли Павла, что такие же ведомости рассылаются по всей Европе. Этот прием воспитания, куда заложены были начала лжи, не мог вести за собою добрых последствий, и в ребенке развивались ненужные скрытность и недоверчивость.

В июне 1760 года Елизавета Петровна назначила состоять обер-гофмейстером и главным воспитателем при Павле Петровиче графа Никиту Ивановича Панина, при котором и был составлен для великого князя полный штат учителей.

Окруженный с первых дней рождения разными няньками и бабками, великий князь был ими воспитываем в предрассудках. Они вечно рассказывали ему про ведьм и домовых, приучили всего бояться и настолько действовали на его нервы, что слабый от природы ребенок донельзя боялся грозы и прятался под стол при каждом сильном ударе дверью. Поэтому женскому персоналу была очень не по душе весть о назначении к великому князю графа Панина, человека, по внешнему виду, очень серьезного, хмурого и для своего времени чрезвычайно просвещенного. Павел Петрович был так запуган всеми россказнями нянек про своего воспитателя, что встретил его появление горькими слезами и трепетал перед ним.

К сожалению, в первое, по крайней мере, время, Панин не сумел расположить к себе сердце воспитанника, обращаясь с ним донельзя сухо и строго. Малоподвижный воспитатель неохотно уделял великому князю свое время, пренебрегал прогулками с ним, почему ребенок обречен был на постоянное сидение в душных комнатах дворца и редко пользовался воздухом. Отсутствие прогулок и моциона Панин оправдывал дурным состоянием погоды и боязнью простуды царственного ребенка. Этот пробел в воспитании великого князя очень дурно отражался на его физическом развитии и состоянии здоровья. С течением времени, однако, отношения между Паниным и Павлом изменились, и воспитанник стал обязан многим в жизни своему воспитателю, высоко ценя его привязанность к себе, его ум и неподкупную честность.

VII.

Елизавета Петровна, чувствуя приближение смерти, горячо просила Петра Феодоровича заботиться о сыне и, в память о ней, оказывать маленькому ее внуку любовь и ласку. В свое кратковременное, полугодичное царствование Петр III, однако, не успел окончательно выяснить своих отношений к сыну. Только однажды, посетив наследника на его половине, государь поцеловал его и сказал присутствующим:

— Из него выйдет добрый малый. На первое время он может оставаться под прежним присмотром, но скоро я устрою его иначе и озабочусь лучшим его военным воспитанием, вместо теперешнего женственного.

В другой раз, по усиленным настояниям Панина и по советам голштинских принцев, он согласился побывать на учебных испытаниях наследника. Прослушав его ответы, он обратился к своим немецким родственникам с откровенным замечанием:

— Господа, говоря между нами, я думаю, — этот плутишка знает эти предметы лучше нас!

От дальнейшего присутствия на экзаменах сына Петр III отказался. Впрочем, после своего посеще ния экзамена восьмилетнего наследника он решил наградить его за примерные успехи и пожаловать Павла Петровича капралом гвардии; но Панин восстал против такой награды, представляя государю, что это вскружит голову маленькому капралу и даст ему возможность думать, что он старше своих лет. Настояния Панина имели успех, и пожалование в капралы было отложено до более зрелого возраста.

С восшествием на престол Екатерины II положение ее сына в первые, по крайней мере, годы ее царствования мало изменилось. Она поручила его всецело заботам Панина и мало вмешивалась в дело воспитания; впрочем, государыня все-таки сделала попытку привлечь к воспитанию наследника русского престола известного французского философа Даламбера, написав ему от своего имени письмо. Даламбер не принял этого лестного предложения, и гр. Панин сохранил свое прежнее место, но самый факт обращения к французскому ученому создал Екатерине II в Европе громкое имя просвещеннейшей правительницы своего времени и самой передовой женщины.

Доверив сына Панину и возложив на него почти всецело заботы о его умственном, нравственном и физическом воспитании, государыня, однако, приняла и соответствующие меры к тому, чтобы знать все, что делается и говорится около Павла Петровича. В этих видах к нему и были приставлены два кавалера, на обязанности которых было доводить до сведения государыни о жизни в апартаментах ее сына. Эта система соглядатайства не ускользала от взора Павла и также немало содействовала развитию в нем той подозрительности, которая так явно сказывалась в его характере впоследствии, когда он достиг зрелого возраста и вступил на престол.

В дальнейших своих отношениях к сыну она ограничивалась тем, что изредка посещала его, а во время отлучек из Петербурга справлялась лишь о здоровье наследника. Такие холодные отношения объясняются отчасти тем, что она была разлучена с ним с первых дней его появления на свет, а отчасти и тем, что ей, действительно, в первое время было некогда, и заботы государственного и политического характера поглощали ее силы и мысли.

Тем не менее Екатерина оказывала наследнику подобающие знаки внимания. Так, в июле 1762 года он был произведен в полковники лейб-кирасирского полка, который и был назван его именем, а 29 декабря того же года ею был издан следующий указ сенату: “Ревностное и неутомимое попечение наше о пользе государственной и о принадлежащем к ней, между иным, цветущем состоянии флота нашего, желая купно с достойным в том подражании блаженные и бессмертные памяти деду нашему Государю Императору Петру Великому верить еще при нежных младенческих летах во вселюбезнейшего сына и наследника нашего, цесаревича и великого князя Павла Петровича, Всемилостивейше определяем мы его императорское высочество в наши генерал-адмиралы”.

Кроме того, ему, как герцогу Голштинскому, было предоставлено подписывать грамоты на жалование ордена св. Анны, по назначению государыни.

Содержание двору Павла Петровича было определено в 120000 р. в год, а также подарен ему в личное владение Каменный остров.

Екатерина II, как уже сказано было выше, держала себя в отношении сына официально. Его духовный мир мало привлекал ее внимание, а влияние недоброжелательных к великому князю лиц более и более удаляло мать от сына. Но когда наследнику минуло 17 лет и настало, по мнению государыни, время озаботиться его женитьбою, она ближе сошлась с ним, полюбила его и стала обращать на него большее внимание; хотя и это длилось недолго, — женитьба Павла Петровича еще более разделила интересы матери и сына.

Таким образом, мы видим, что маленький внук Елизаветы, и при жизни отца, и со смертью его не имел столь необходимых в детском возрасте родительских попечений, ласки и любви и предоставлен был заботам посторонних лиц. Но и эти последние, при всем их умственном развитии и образовании, не умели подойти к делу воспитания с надлежащей стороны.

VIII.

Получив решительный отказ от французского ученого Даламбера принять на себя воспитание Павла Петровича и оставив по-прежнему при нем малодеятельного гр. Панина, Екатерина утвердила для сына следующий штат преподавателей: Т.И. Остервальд читал наследнику историю, географию и языки русский и немецкий; С.А. Порошин — арифметику и геометрию, архимандрит Платон — Закон Божий, Ф.И. Эпинус — физику и астрономию. Кроме этих лиц, при нем еще состояли учителя рисования, танцев, фехтования, музыки и актер Болич, обучавший наследника декламации.

Панин заведовал всем двором Павла Петровича, имел общий и главный надзор за обучением наследника. Он посещал великого князя ежедневно, постоянно обедал с ним вместе и приглашал к этому обеду разных придворных должностных лиц и вельмож. Отвлекаемый постоянно заботами по министерству иностранных дел, он не мог иметь большого влияния на своего воспитанника, предоставив в данном случае первое место своему помощнику, кавалеру двора наследника, подполковнику гвардии Семену Андреевичу Порошину.

Это был человек чрезвычайно образованный, знавший прекрасно иностранные языки, математику и принимавший деятельное участие в литературе, как оригинальными, так и переводными трудами. Порошин, приглашенный к преподаванию наследнику, горячо привязался к ученику, не отходил от него ни на шаг, старался вселить в него любовь к отечеству, ко всему русскому, стремился развить в нем охоту к серьезному труду, честному исполнению обязанностей и спокойному, беспристрастному отношению к окружающей действительности.

Будучи еще очень молодым человеком, — когда судьба приставила его к такому ответственному делу, как воспитание наследника, ему всего лишь было 21 год от роду, — и обладая притом чрезвычайно мягким характером и добрым сердцем, Порошин не в силах был противодействовать слабым сторонам характера маленького Павла, относился слишком снисходительно и уступчиво к его поступкам, намерениям и словам. Доброе влияние на умственное развитие ребенка уничтожалось, таким образом, недостаточным руководством в воспитании его характера и наклонностей. А характер Павла Петровича был чрезвычайно сложный, требовавший за собою тщательного ухода и испытанного педагогического воздействия.

Окруженный с малых лет постоянно взрослыми, недостаточно его любившими и мало о нем заботившимися, он слишком рано привык прислушиваться к таким разговорам, которые не могли иметь на него доброго воспитательного влияния и которые преждевременно раскрывали перед ним разные стороны жизни человеческой, доступной только пониманию взрослых.

Кроме Порошина на Павла Петровича имел влияние архимандрит Платон, посещавший часто своего ученика и сумевший на всю жизнь развить в нем высокое чувство религиозности. Ход занятий с великим князем и отношения законоучителя к ученику обрисованы Платоном впоследствии так: “Что касается преподавания Закона Божия, — повествует он, — то положено было учение великому князю преподавать три раза в неделю, по часу, а по воскресеньям и праздникам, перед обеднею, читать священное писание с объяснением, сколько время дозволит”.

Итак, призвав Бога на помощь, начал учение Платон с великим князем 30 августа 1763 года, сказав речь, в коей, объяснив пользу его учения, увещевал высокого ученика, “чтоб прилагал к тому великое внимание и прилежание”. Великий князь был горячего нрава, понятлив, но развлекателен. Разные придворные обряды и увеселения немалым были препятствием учению. Граф Панин был занят министерскими делами, императрица самолично никогда в сие не входила. Однако высокий воспитанник, по счастию, всегда был к набожности расположен и рассуждение ли, или разговор относительно Бога и веры, были ему всегда приятны.

Сие, по примечанию, ему было внедрено с млеком покойною императрицею Елизаветою Петровною, которая его горячо любила и воспитывала приставленными от нее весьма набожными женскими особами. Но при этом великий князь был особо склонен и к военной науке и часто переходил с одного предмета на другой, “не имея терпеливого к одной вещи внимания, и наружностью всякого, в глаза бросающегося, более прельщался, нежели углублялся во внутренность”.

Любовь к военным занятиям, о которой говорит Платон, развилась, собственно, в великом князе позднее, так как в первое время, до 1766 года включительно, он, по желанию Панина, не любившего военного ремесла, отдалялся от всего, что напоминало военную службу.

Что касается Порошина, то он, имея возможность в течение 3 1/2 лет наблюдать великого князя, оставил нам о ходе своих занятий с ним, а также о развитии его характера чрезвычайно любопытные сведения, которые как нельзя лучше рисуют маленького Павла Петровича со всеми добрыми и слабыми сторонами природы.

IX.

Порошин рисует Павла мальчиком остроумным, находчивым, наблюдательным, но непостоянным в своих симпатиях, вспыльчивым и с очень нежным сердцем. Более всего из уроков он любил математику, в которой делал быстрые успехи и которою занимался особенно охотно. Но и занятиям науками, и вообще отношениям с людьми великому князю особенно вредила его крайняя нетерпеливость и поспешность: он спешил вставать, спешил кушать, спешил ложиться спать.

“Перед обедом, за час еще времени или более до того, — говорит в своих воспоминаниях Порошин, — как за стол обыкновенно у нас садятся, засылает тайно к Панину гоф-фурьера, чтоб спросить, не прикажет ли за кушаньем послать, и все хитрости употребляет, чтобы хотя несколько минут выгадать, чтоб за стол сесть поранее. О ужине такие же заботы. После ужина камердинерам повторительные наказы, чтобы как возможно они скорее ужинали, с тем намерением, что, как камердинеры отужинают скоро, так, авось, и опочивать положат несколько поранее. Ложась, заботится, чтобы поутру не проспать долго. И это всякий день почти бывает”.

Эта торопливость, скорость в поступках особенно наглядно наблюдались в отношениях Павла Петровича к приближенным. “Его высочество, будучи весьма живого сложения, — говорит Порошин, — и имея наичеловеколюбивейшее сердце, вдруг влюбляется почти в человека, который ему понравится, но как никакие усильные движения долго продолжаться не могут, если побуждающей какой силы при том не будет, то и в сем случае крутая прилипчивость должна утверждена и сохранена быть прямо любви достойными свойствами того, который имел счастье полюбиться. Словом сказать, гораздо легче его высочеству вдруг понравиться, нежели навсегда соблюсти посредственную, не токмо великую и горячую от него дружбу и милость”.

Существенным недостатком Павла было и его упрямство, которое учителям и воспитателям чрезвычайно мешало в их занятиях с наследником. “Его высочество имеет за собою недостаточек, — говорит Порошин, — всем таким людям свойственный, которые более привыкли видеть хотения свои исполненными, нежели к отказам и терпению. Все хочется, чтобы делалось по-нашему. А нельзя сказать, чтобы все до одного желания наши таковы были, на которые бы благоразумие и общей пользе попечение всегда соглашаться дозволяли”.

Эти “недостаточки” чрезвычайно огорчали горячо любившего великого князя Порошина, и он однажды по этому поводу сказал своему ученику:

— Будучи вооружены сами лучшими намерениями, Вы заставите себя, Ваше Величество, все ненавидеть в жизни,

Распределение дня Павла Петровича было достаточно однообразно. Вот как описывает один из таких дней (27 ноября 1764 г.) Порошин.

“Государь изволил встать, — осьмого часу было четверть. За чаем изволил расспрашивать меня о вчерашнем маскараде и шутить кое о чем. Во время обувания примеривали Его Высочеству парик для наступающего праздника св. апостола Андрея Первозванного, и при сем случае разговаривал я с Государем об этом празднике и о учреждении ордена. Во время убиранья волос читал я Его Высочеству Вольтерову историю о Государе Петре Великом, приключения 1706, 1707 и 1708 годов.

Очень я доволен был вниманием Его Высочества при сем чтении. Изволил притом и рассуждения свои делать. Особливо в тех местах изволил показывать крайнее свое отвращение от свирепства, где о бесчеловечных поступках шведского генерала Штейнбока и других упоминается; также сердился Его Высочество, что польский король, Август, нарушил данное свое слово Государю Петру Великому.

О Саксонии говорить изволил, что она во всех войнах тамошних стран весьма много терпит, и что в географии нет почти ни одного в верхнем саксонском округе места, при котором бы не упоминалось: “тут Саксонское войско разбито; тут сдалось Саксонское войско военнопленным”. Убравшись, изволил Его Высочество пройтись со мною в желтую комнату; там с рапирой кругом изволил попрыгивать и представлять себе третьягоднишнюю оперу. В 10 часов сел учиться.

После учения точил, и на канапе в желтой комнате изволил поваливаться. Сели за стол. Из сторонних обедал у нас только г. Сальдерн. Никита Иванович изволил кушать у братца. Г. Сальдерн и Остервальд разговаривали, что в немецкой земле весьма много фамилий Миллеров, Шмитов, Брунов и Фишеров.

Я говорил, что и здесь очень много таких простонародных фамилий есть, например: Волковы, Львовы, Голицыны, Долгоруковы. Доносил я при том Его Высочеству, что в Герольдии всем фамилиям есть списки, также и о многих родословное показание от тех еще времен, когда Россия раздроблена была на многие разномастные княжения. Государь приказал, чтоб я сию книгу достал для него.

По сем зашла речь о старинном состоянии здешнего войска, и я сказывал, что имею у себя часть курса военной науки, писанного с лишком сто лет назад, при государе царе Алексее Михайловиче; что в той части заключается учение пехотное; что всем обращениям приложены планы.

Сказывал я о некоторых там заключающихся важных правилах и командах, точно тем старинным штилем, как там написано. Его Высочество изволил тем забавляться. Доносил я еще государю о Магницкого арифметике и о находящихся там стихах:

“О, любезнейший прочитатель!
Буди о Христе ты снискатель,
Да наукой сей будешь доброе почтен
И к ученым людям в совет причтен”,

и проч.

Изволил Его Высочество очень охотно вслушиваться, и после сам повторял. Спрашивал при том, кто был Магницкой, и в которое время жил. Доносил я Его Высочеству о нем и о Сухаревой башне, где он там, как в первостатейном тогдашнем училище, был учителем. Приказывал государь, чтоб я означенную книгу показать к нему привез.

Также изволил приказать, чтоб я привез и письменную на русском языке Историю о государе Петре Великом, которую я имею и которую прежде еще показывал я Его Высочеству. После обеда, попрыгавши, изволил государь точить. Потом сел учиться. У меня хорошо учился. К концу только несколько заупрямился, о чем я ему и выговаривал. К вечеру приказал принести себе из столярной пилку и пилил ею у токарного станка.

Потом в учительной на канапе, обложившись подушками, изволил поваливаться. За ужином разговаривали мы о комической опере “on ne savise jamais de tout”, которой сегодня на театре была проба. Говорили мы также о Иване Ивановиче Шувалове, о котором носился слух, будто скоро сюда будет. После ужина, через полчаса времени, изволил государь лечь опочивать; десятый час был в половине”.

X.

Приведенный отрывок из дневника вполне наглядно рисует нам распределение дня великого князя и те беседы, какие он вел с просвещенным наставником. Мы видим, что Порошин, со своей стороны, старался быть полезным ученику и оказывал доброе влияние на его умственное развитие. К сожалению, однако, не все дни протекали мирно, подобно описанному выше.

К обеду обыкновенно собирались одни взрослые, среди которых и происходили нередко разговоры, слышать которые великому князю было преждевременно; равным образом, и вечера протекали не в мирной беседе с наставником, а посвящались, по большей части, театральным представлениям, где давались, сплошь и рядом, комедии и водевили слишком вольного содержания.

Появлялся наследник и на маскарадах и балах государыни, где слишком рано становился в положение взрослого человека. Возвращаясь после танцев домой, Павел Петрович обыкновенно еще долго находился под влиянием весело проведенного вечера, по поводу которого тут же делился с наставником своими впечатлениями. Последний не имел достаточно характера, чтобы прерывать эти разговоры и слишком снисходительно относился к легкой болтовне царственного отрока. В этом обстоятельстве сказывался значительный недостаток в педагогической системе Порошина.

Не мог он достигнуть и более правильного распределения учебных занятий Павла Петровича, план которых страдал крайней путаницей и недостаточной обдуманностью. Панин не оказывал в настоящем случае никакого влияния на преподавателей и не озабочивался привести их уроки к какому-нибудь единству; он соглашался с представлением каждого в отдельности, требуя лишь, с своей стороны, чтоб великий князь “из славных французских авторов некоторые места наизусть выучивал, где заключаются хорошие сентенции”, а также, — чтоб он “выучил несколько сцен из какой-нибудь французской трагедии и декламировать научился”.

Беспорядочность в плане обучения наследника особенно наглядно проявлялась на математических уроках, которые были поручены совместно Эпинусу и Порошину. После некоторых препирательств, оба названные преподавателя пришли к такому заключению, удостоившемуся одобрения Панина: по окончании курса арифметики Порошин должен был читать геометрию теоретическую и практическую, потом — фортификацию и артиллерию и начальные основания механики и гидростатики, наконец, — генеральные правила о тактике.

Эпинус же, независимо от математики, должен был проходить физику, а когда ученик утвердится в геометрии у Порошина, то математическую часть физики, пространную механику, правила оптики и астрономии, основанные на геометрии; тогда же Эпинус должен был начать и курс алгебры.

Такое распределение частей математических наук, конечно, не могло дать добрых результатов, почему, например, уроки физики и сошли на развлечение и забаву. Но, как бы то ни было, пока Порошин состоял при Павле Петровиче, учебные занятия последнего проходили не без успеха, и наследник был в состоянии приобрести от добросовестного и трудолюбивого наставника немало полезных и основательных сведений.

Иначе пошло дело, когда Порошин был удален от занимаемой должности и наиболее близким человеком в классной комнате наследника сделался Григорий Николаевич Теплов, человек для своего времени и очень образованный, но отнесшийся к возложенной на него задаче без сознания важности порученного ему дела.

Удаление Порошина состоялось в начале 1766 г. и произошло, главным образом, потому, что Екатерина II узнала о дневнике, который наставник ее сына вел изо дня в день и где заносились, между прочим, интимные события придворной жизни. С увольнением Порошина на дело воспитания наследника начинает оказывать наибольшее влияние преподаватель истории и русского языка, Остервальд, главная забота которого заключалась в увеселении великого князя.

Этот наставник, в педагогических целях, не мог предложить лучшей меры, как “чтобы на половине великого князя всякую неделю два раза были куртаги, дабы публика его узнавала, и он бы к обхождению привыкал”.

Правильной и систематической проверки его познаниям и успехам в науке не производилось и только при торжественной обстановке ему учинен был экзамен по Закону Божию в присутствии императрицы, который он выдержал вполне удовлетворительно.

1767 год был для Павла Петровича неблагоприятен; он сильно хворал, хотя болезни и не оставили по себе на его организме разрушительных следов.

В 1768 г., когда наследнику минуло 14 лет, решили “учинить особое рассуждение, каким способнейшим образом приступить к государственной науке, т.е. к познанию коммерции, казенных дел, политики внутренней и внешней, войны морской и сухопутной, учреждений мануфактур и фабрик и прочих частей, составляющих правление государства”. Вот этот-то курс наук и был поручен Теплову.

По неизвестной причине, однако, Теплов не пожелал поставить своего курса надлежащим образом и, вместо интересного чтения лекций, приносил великому князю огромные кипы процессов, производившихся в сенате. Чтение этих бесконечно длинных дел наводило страшную скуку на ученика и убило в нем всякую охоту к познанию государственных и политических наук, благодаря чему он явился наиболее слабым в этой необходимой ему, как будущему правителю, области знания.

Одновременно с Тепловым в классной комнате великого князя появляются три образованных и причастных к литературе лица — Левек, Николаи и Леферньер. Благодаря из урокам Павел Петрович прекрасно ознакомился с сокровищами европейской литературы и приобрел основательные познания во французской изящной словесности. Благодаря своей прекрасной памяти он легко усваивал произведения западноевропейских классиков и легко цитировал их в своих беседах с приближенными.

Испытаний и ежегодных экзаменов великому князю не делалось. Государыня лишь побывала на устроенном сыну экзамене по Закону Божьему, а остальные предметы были предоставлены Паниным бесконтрольному ведению самих преподавателей.

XI.

С уходом Порошина значительно понизился уровень учебных занятий Павла Петровича. Около него уже мы не видим человека, глубоко ему преданного, нежно его любящего, который всеми силами старался бы благотворно влиять на его умственное развитие и душевную мягкость. Препровождение времени делается более рассеянным, наполняется излишними удовольствиями и развлечениями. Зато в наследнике просыпается страсть к военному делу, которая в детских годах усиленно подавлялась Паниным и которая впоследствии, когда наследник возмужал, поглотила его всецело и отдалила его от других интересов.

До Панина великий князь ежедневно учил ружейным приемам своих служителей; по назначении этого сановника на пост воспитателя ружейное обучение окончилось, и Павел Петрович старательно удалялся от всего, связанного с военным бытом. Только морская часть, где он числился генерал-адмиралом, не была изъята из его ведения, и он принимал живое участие в жизни кадет морского корпуса, посещал это учебное заведение, бывал в классах и слушал здесь на лекциях преподавание морской тактики и корабельной архитектуры.

Каждую субботу, кроме летних навигационных месяцев, в нему являлся за ординарца и с рапортами из Кронштадта кадетский офицер. Кадетский корпус был единственным почти местом, где юный Павел соприкасался с молодежью й сверстниками. Остальное время он проводил постоянно среди взрослых, и только иногда к обеду или на короткое время между уроками его посещали, для товарищеских игр, сыновья придворных чиновников — кн. А.Б. Куракин и гр. А.К. Разумовский.

Но вот в 1770 году приезжает в Россию принц прусский Генрих, успевает сблизиться с шестнадцатилетним наследником русского престола и получает необыкновенную власть над его симпатиями и наклонностями. Юноша нервный, легко увлекающийся, Павел был очарован рассказами о военных доблестях короля прусского, Фридриха II, о быте прусского двора и состоянии тамошних войск.

Как некогда Петр III, так ныне и его сын избирает себе состояние прусского королевства идеалом, стремится ввести при своем дворе прусские порядки и старается подражать во всем Фридриху II. Но, конечно, находясь еще в зависимости от матери и под опекой Панина, он не мог дать полной воли пробудившимся наклонностям. Они нашли себе осуществление и применимость к делу лишь после его женитьбы и с образованием ему отдельного двора в Гатчине и окрестностях Петербурга.

В 1773 году, с наступлением совершеннолетия Павла Петровича, его обучению настал конец, и бывшие при нем воспитатели и учителя получили иные государственные должности. Тогда же объявлена была свадьба сына Екатерина II с принцессою Гессен-Дармштадтскою, Вильгельминою, нареченною при миропомазании, по принятии православия, великой княгиней Наталией Алексеевной.

Брачная жизнь молодых была недолга, и уже в апреле 1776 г. Павел Петрович овдовел, лишившись одновременно и супруги, и новорожденного младенца; но уже через несколько месяцев наследник нашел себе утешение в иной привязанности, обвенчавшись в сентябре того же 1776 года с принцессою Виртембергскою, Софией-Доротеей, нареченной, при принятии православия, Марией Феодоровной, оставившей такой неизгладимый след в русской жизни своими заботами о развитии у нас дела благотворительности и просвещения.

Действующие и о сию пору так называемые учреждения императрицы Марии неразрывно связаны с именем второй супруги Павла Петровича и являются лучшим памятником жизни этой просвещенной и умной государыни.

 

При перепечатке просьба вставлять активные ссылки на ruolden.ru
Copyright oslogic.ru © 2022 . All Rights Reserved.