Страницы Русской, Российской истории
Поиск
Помощь проекту ruolden.ru

Если Вам понравился сайт и Вы хотите помочь развитию проекта ruolden.ru, то это можно сделать

ЗДЕСЬ

Авторизация

   

Казимир Валишевский
Иван Грозный (1530-1584)

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ОКОНЧАНИЕ

Глава первая Польское нашествие. Баторий
Баторий. Столкновение. Польская армия. Московская армия. Взятие Полоцка. Поляки в Московском государстве. Дипломатическое посредничество. Осада Пскова.

I. Баторий

Польская монархия, бывшая избирательной до 1572 г. фиктивно, в этом году стала таковой в действительности, и собрания на поле Воли стали местом азартной игры. В этой игре принимала участие вся Европа. Но в продолжение двух веков игрокам однажды удалось выбрать настоящего короля. Он был чужестранцем. Баторий был чистой венгерской расы, как по своему отцу Этьену Баторию Сомлио, так и по матери Катерине Телегда, и происходил из хорошего дворянского рода. Он с честью служил в императорских войсках и с большим успехом подвизался за дипломатическими кулисами Константинополя и Вены. 38-и лет в 1571 г. он сделался воеводой Трансильвании благодаря расположению к нему императора и султана. В Польше о нем мало знали. Он считался хорошим правителем маленькой страны. Позже утверждали, что он учился в Падуе в академии, где впоследствии, в 1789 последний из его преемников на троне Ягеллонов поставил ему памятник — посредственное произведение Карло или Феррари. Вновь избранный король не знал польского языка. Он говорил со своими подданными на латыни или молчал, что ценилось еще выше в стране, где все говорили слишком много. На выборах в 1575 г. кандидатура его была выставлена султаном против кандидата императора. Иван устранился от выборов. Что касается сына Максимилиана, то его избрание обещало союз с Австрией против Турции. Вступать в войну с Турцией в союзе с Австрией или вести борьбу с Москвой при поддержке или, по крайней мере, нейтралитет Турции — такова была дилемма. Но польские избиратели были поглощены другими соображениями и разделились — аристократия поддерживала Максимилиана, так как он мог предложить ей титулы и деньги, а мелкое дворянство стояло за венгра, полагая, что это незначительное лицо будет их королем и рабом, будет править при ее помощи и шляхта начнет борьбу против магнатов.

Оказалось, что этот незнакомец хотел быть королем надо всеми и умел достигать того, чего хотел. Он начал с того, что появился в Варшаве раньше своего противника. Максимилиан не мог спешить без риска. Его подстерегали турки. Смерть императора в октябре 1576 г. сделала Батория единственным кандидатом. Ему оставалось разобраться в том положении, в каком Генрих-Валуа и не пытался разбираться. Он быстро обнаружил дальновидность и умение управлять. По внешности, как он изображен на портрете, сделанном в 1583 г. и хранящемся в костеле отцов миссионеров в Кракове, он был типичным мадьяром. Низкого роста, коренастый, с выдающимися скулами, длинным носом и низким лбом. Лицо его массивно, энергично и сурово. Никакой заботы о внешности. Никакого изящества. Взгляд неопределенный и дикий. Он вел простой образ жизни, как по необходимости, так и благодаря своим вкусам. Он не думал оставлять теперь свои привычки и не представлял, что его короновали для того, чтобы он жил в свое удовольствие. Он не носил перчаток. Обуваясь по-польски, он пренебрегал чулками, входившими тогда в моду. Здоровье его было неважное. Он уже давно страдал какой-то болезнью. На левой ноге у него была никогда не закрывавшаяся рана. Болезнь эта прогрессировала. Многие вспоминали, что этот на вид здоровый человек еще во время службы при императорском дворе страдал припадками апоплексии или эпилепсии — врачи того времени плохо различали болезни. Но по прибытии в Польшу новый король не обнаружил ничего. Он засадил за работу своих секретарей, сам же целые дни проводил на коне, показывая себя неустрашимым охотником.

В моральном отношении Баторий представлял любопытную смесь гибкости и твердости, самодержавных наклонностей и либерализма, жестокости и мягкости. Одному депутату, повысившему голос на сейме, он крикнул, схватившись за саблю: «Тасе nebulo!» Тот же жест он повторил по поводу неприемлемых требований шведского короля, сказав: «Docebo istum regulum». Вопреки обычаям, он осудил и велел обезглавить одного буйного дворянина из влиятельнейшей семьи. На все просьбы и угрозы он отвечал: «Canis mortuus non mordet, plectatur!»

С возмутившимися казаками он поступал так, как сделал бы сам Грозный. Как передают, он приказал казнить их десятками и трупы рубить на части. Раз во время аудиенции, данной одному иностранцу, его рассердила собака. Ударом сапога со шпорой он отшвырнул ее в противоположный конец комнаты. Но со своим старым сюзереном в тюрбане он умел обходиться деликатно. Выражая сочувствие протестантству в Трансильвании, он был ярым католиком в Польше. Он устроил так, что был представлен избирательному сейму арианцем Бландрата. После же избрания в короли советниками его стали иезуиты.

Он хотел быть господином в своем королевстве и не делал разницы между старостой и простым евреем, хотя это было в XVI веке. Он думал уничтожить барщину и заменить наказание кнутом — денежным штрафом. На поле сражения он часто жаловал дворянством простых крестьян. Этот строгий к другим и к себе человек был нежен и даже сентиментален с друзьями и при их потере мог даже заболеть от огорчения.

При дворе, который последние Ягеллоны итальянизировали, в стране, широко охваченной умственными течениями, характерными для того века, он производил на первых порах впечатление простого крестьянина. Но придя в соприкосновение с этой средой, он стал впереди просвещеннейших государей эпохи, хотя и отказался от утонченностей, чуждых его темпераменту. Он основал виленскую академию, был сторонником и проводником календарной реформы, организатором почты и финансов, создателем новой судебной организации.

Он действительно управлял страной, внеся в разладившийся механизм порядок. Будучи чуждым стране по своему происхождению, языку и нравам, Баторий представлял собой Польшу в ее живых силах. Польшу XVI века, которая была и остается — я надеюсь, что никого не оскорблю этим утверждением — высшим историческим выражением славянской расы, какое только было известно до сего времени миру. Страна, надорванная монархией, но еще неистощенная материально, собиралась в скором времени проявить сильный и грозный подъем духа. Морально она была еще способна к благородным завоеваниям человеческого духа. Это была страна воинов, вдохновенных поэтов, пылких политических писателей и ораторов, поднимавшихся до вершины светского и духовного красноречия. Это была страна, где Фриц Моджевский, провозглашая в программе социальных реформ всеобщее равенство прав, опередил всех публицистов эпохи. Кохановский соперничал по увлекательности и изяществу с Ронсаром, а Скарга предвосхищал Боссюэта. Грубый с виду Баторий был истинным представителем этой страны благодаря своему гению. Как истинный представитель интересов своей страны, он подготовил борьбу с Москвой прежде всего из-за Ливонии, а потом из-за самого существования государства. Он понял, что Польша, какой он ее видел — цивилизованная, гражданственная, либеральная, буйная, католическая, — должна поглотить свою великую соседку и навязать ей свою культуру, свой политический строй и свою религию. В противном случае ей угрожала опасность самой быть поглощенной и подчиниться чужим порядкам.

Существование двух великих славянских государств, развивающихся независимо друг от друга, не представляло ничего невозможного. Но для этого нужно было, чтобы Польша Пястов и Ягеллонов развивалась согласно своему происхождению, т. е., чтобы, оставаясь в стороне от Запада, притягивала к себе западных и южных славян. Однако, вытесненная отсюда германским движением, она направила свою деятельность на Восток, основала большое государство, полупольское, полурусское, полукатолическое, полуправославное. Она соединяла в себе элементы монархии и республики, цивилизацию и варварство.

Здесь была одна орбита и два центра притяжения, два государя всея Руси для одной державы.

После избрания на престол Баторию пришлось подавлять восстание в Данциге. Он обладал некоторым опытом в осадных войнах, однако в этой компании не проявил блеска; поляки еще не были в его руках. Впрочем, его права на почетное место среди великих полководцев его времени некоторые оспаривают. Конечно, ошибочно приписывать ему изобретение каленых ядер, давшее у Данцига ничтожные результаты. Мейнерт утверждает, что употребление этих снарядов восходит к первым годам XV столетия. Возможно, что польская армия, как говорит один из биографов короля Альбетранди, была обязана Баторию усовершенствованием пушек и полезными изменениями в обмундировании и вооружении кавалерии. В течение его царствования была создана военная организация казаков. В 1576 г. он создал королевскую гвардию. В 1578 г. сформировал пехоту, при помощи рекрутского набора в королевских владениях, что является верным основанием его военной славы. Присоединив к созданному им войску значительное количество иностранных полков — венгерскую пехоту и немецкую кавалерию, — он произвел в своем новом отечестве революцию, которая еще раньше изменила на Западе основы военного могущества. Он дал Польше армию, организованную и вооруженную по-европейски. Наконец, три войны, приведшие его в сердце московского государства, признаны специалистами столь же удачно задуманными, как и выполненными. Компании эти, правда, имеют некоторые слабые стороны, но все попытки ограничить роль его личной инициативы в этом если и достигали успеха, то небольшого. Баторий, может быть, не обнаружил высших талантов, но с другой стороны, возможно, что ему не давала развернуть их тактика Ивана. Заслуга же его в том, что он был действительно главой дела с гением руководителя. Приемы, употребленные им для обеспечения возможных выгод в борьбе с московским государем, можно рассматривать как высшее проявление искусства.

II. Столкновение

В это столкновение оба врага шли с одинаковой решимостью. До смерти Максимилиана Иван, отправляя в Вену гонца за гонцом, держался плана, выработанного в Можайске. После же его смерти Иван выпроводил оба польские посольства, присланные одно за другим Баторием к царю для выигрыша времени, выставив невозможные требования. Заявляя притязания на Киев после Витебска, Иван думал только о том, как бы воспользоваться преимуществами, достигнутыми в Ливонии. В марте 1578 г. царь согласился подписать перемирие на три года. Но приостановка враждебных действий не относилась к территории, где обе стороны чувствовали себя дома, что замечалось в Ливонии. Более того, в русский текст договора Иван самочинно включил статью, запрещавшую полякам вмешиваться в ливонские дела.

В результате уже весной того же года произошло столкновение из-за обладания Венденом. Иван отправил туда армии в 18 000 человек, более чем достаточную, по его мнению, чтобы одолеть полки Сапеги и Ходкевича, не столь многочисленные и лишенные до той поры всего необходимого. Когда к Ивану явился посол Батория, он велел ему подождать: «Скоро будут вести из Ливонии!» Вести пришли, и Иван узнал, что кое-что изменилось в Варшаве.

В начале своего царствования Баторий поспешил послать в Стокгольм кастеляна Санокского, Ивана Гербурта. Он привез из Швеции оборонительный и наступательный договор для захвата Ливонии. Течение Нарвы должно было служить линией раздела между захваченными уже владениями и теми, которые будут приобретены после этого. Поляки под начальством Андрея Сапеги и шведы под начальством Боэ объединились и, заставив московских военачальников принять бой в открытом поле, доказали свое превосходство в таких сражениях. В этом бою русских пало 6000 человек, погибло 4 воеводы, четыре было взято в плен, пушкари Ивана сами себя задушили на своих пушках. Таково было донесение, полученное царем. Только татарская конница его под начальством Голицына избегла разгрома. По польским источникам, Голицын обратился в бегство, чем ускорил поражение русских. Вместе с ними бежали старый воин окольничий Федор Шереметьев и доверенный царя, дьяк Щелкалов, враг Боуса.

После этого уже не могло быть больше речи ни о перемирии, ни о переговорах. Иван отпустил польского посла, по своему взяв с него реванш. Еще по восшествии на престол Батория Иван отказался назвать его братом. «Если бы вы захотели избрать в короли Ивана Костку, сказал он полякам, я и его должен был бы назвать братом?» Костка был простой дворянин. «Что такое ваш трансильванский князь? Никто об этом княжестве до сих пор ничего не слыхал». Гарабурда слышал от царя много едких колкостей в этом роде. В то же самое время послы Ивана Карпов и Головин были в Варшаве. Баторий их третировал, следуя примеру Ивана. Как говорит протокол, на их приеме Баторий не встал и не спросил об их государе, после чего послы объявили, что не могут выполнить возложенную на них миссию.

Они видели, что страна охвачена воинственным воодушевлением. Собравшийся 19 января 1578 года сейм вотировал на 2 года экстраординарный налог. Доход с него исчисляли в 800 000 и даже в 1 200 000 флоринов. Без сомнения, это было немного. Ежегодный расход на содержание испанской армии в Голландии в ту же пору поднимался до 7 000 000 дукатов. Но Речь Посполитая до сих пор никогда еще не шла на такие жертвы. Если бы поступления шли согласно исчислениям — этого было бы достаточно. Однако расчеты не оправдались. Но Баторий сумел добыть денег и подчинить сейм своей воле. Не делая больших расходов на себя, он мог обратить на военные надобности все доходы со своих поместий. Кроме того, он получил кредит заграницей, а получив деньги, нашел и людей.

III. Польская армия

Польская знать составляла отличную кавалерию, недавно доказавшую свои достоинства под Венденом. Но можно было полагать, что русские воспользуются опытом и теперь будут ждать поляков под защитой своих крепостей. Польская пехота, по свидетельству историка Длугоша, существовала с начала XV века. Однако она едва достигала 2 000 и была вооружена только пиками. Баторий дал ей более современное вооружение — мушкеты, сабли, топоры — и утроил ее численность крестьянами, принадлежавшими короне. Кто шел в ряды армии добровольно, освобождался от всех повинностей. В добровольцах не было недостатка, и они отличались большой храбростью. Кроме того, король имел около 5 000 венгерской пехоты, польский отряд, обмундированный по-венгерски и составленный из нестроевых, и еще отряд, набранный из знати. Эти силы он подкрепил немцами, шотландцами, казаками. В кавалерии он ввел немецких и польских пищальников.

Общее количество организованного войска, включая и литовские силы, не превышало 20 000 человек. Замечательно, что литовская знать — наполовину русская, православная, — была всецело на стороне Батория в этой войне. С этим согласны даже русские историки [Лаппо. Великое княжество Литовское в 1569-1586 г., СПб., 1901 г., стр. 179.]. Литва дала, что имела — несколько тысяч всадников, представлявших ценную силу, особенно в зимнее время. Лучше перенося суровый климат, от которого польская армия больше страдала, и менее удаленные от своих очагов, литовцы представляли противовес дезорганизованной главной армии. Эта армия была горстью людей, но она была армией номер один по качеству. В ней был иноземный элемент, но в XVI веке это было обычным явлением. В сражении при Дрё (12 декабря 1562 г.) армия Гиза насчитывала в своих рядах 12 000 немцев, швейцарцев и испанцев, при 6 000 французов. Такой же состав был и армии противников.

Слаба была у поляков в эту, как и в последующие войны, артиллерия. Несмотря на старания Батория набрать в Германии и даже Италии хороших литейщиков пушек и на просьбы у курфюрста Саксонского доставить осадные орудия и артиллерийские материалы, его артиллерия была все время слаба и недостаточна. Количество артиллеристов в 1580 г. не превышало 73, а в следующем году равнялось 20.

После этих расчетов ясно, что королю нужно было очень много смелости, чтобы начать войну с такими средствами. Дело шло не о повторении Венденского сражения и не о продолжении враждебных действий в истощенной пятнадцатилетней борьбой Ливонии, где почва уходила из-под ног соперников. В этой опустошенной стране, усеянной развалинами, не представлялось возможности добиться в будущем определенного успеха и даже вести более или менее продолжительную кампанию. Сигизмунд-Август еще в 1562 г. рассудил, что ключ от этой провинции в другом месте. Его надо искать в Москве, напав на главного соперника в его жилище. Но у него не было средств выполнить этот смелый наступательный план. Теперь на это решился Баторий. Он задумал сделать нашествие на Москву в этой борьбе, где ставка превысила первоначальный предмет спора. Сражаясь за Ливонию, на деле боролись из-за обладания северо-востоком и из-за гегемонии над славянским миром.

В этом предприятии Польша могла рассчитывать только на собственные силы. Швеция заключила с ней союз только для Ливонии. В новом плане Батория она видела лишь средство развязать себе руки и сделать свое дело, держась буквы договора. Дания также уклонялась. Ее отношения к Ивану становились миролюбивыми. Хан предложил свою помощь, обещая двинуть своих татар в августе 1578 г., но и пальцем не пошевелил. Баторий посвятил в свои планы великого визиря Магомета Соколли, но этот полководец ответил, что царь страшен, и с ним помериться силами может только лишь один султан. Султан хотел остаться нейтральным. Без сомнения, король предвидел эти неудачи, делая свои расчеты.

Оставалось выбрать пункт атаки. Литовцы хотели, чтобы Баторий шел на Псков, и таким образом захватить в свои руки единственный путь из Москвы к Прибалтийскому побережью. Но для этого нужно было пересечь Ливонию и доканать страну, которую хотели пощадить, или двинуться по русской территории и оставить за собой ряд русских крепостей и незащищенную Литву. Баторий решил первое усилие направить на Полоцк, расположенный на Двине и имевший большое значение для путей, шедших в Ливонию и Литву. Оттуда решено было идти на Псков.

Остановившись на этом плане, Баторий выбрал Свир местом концентрации. Здесь можно было до последнего момента скрывать истинную цель экспедиции. Он искусно распределил свои силы между путями, ведущими к этому месту соединения, и с уменьем произвел фланговое движение от Свира к Десне, в то же время прикрывая Вильну и обозы, сопровождавшие главную армию. Он воспользовался водными путями и понтонными мостами для переправы больших грузов. Специалисты утверждают, что метод действия на коммуникационные линии противника возник в Европе только в конце XVII века. Возможно. Но изобретатели методов часто идут за людьми практики.

Баторию, однако, не удалось осуществить свой план в том виде, как он его задумал. Соединение в Свире было назначено на 4 мая 1579 г., но несмотря на энергию короля войска опоздали. Не было ни денег, ни снаряжения для войска. Из-за этого и послов московских переводили из одного города в другой, назначая им аудиенции, и отпустили их только в июне месяце, и тогда же польский курьер отвез в Москву формальное объявление войны. Спустя несколько дней Баторий начал военные действия. Армия перешла Десну по понтонному мосту, сооруженному за 3 часа. В этой армии было 6517 всадников польского войска, из них 1338 были немцы и венгры, и 4830 человек пехоты, из которых 3451 немцев и венгров. В литовском отряде было 4 000 всадников. Среди иностранных офицеров находился Георг Фаренсбах. Раньше он был полковником на службе у датского короля и еще недавно служил воеводой у царя. Его советы принесли большую пользу. 15 000 человек — было все, чем располагал Баторий, чтобы вторгнуться в московское государство.

Поляки начали войну в соответствии с европейскими нравами той эпохи. Прежде чем заговорить языком пороха, истратили немало чернил и даже типографской краски. Объявление войны, отправленное Баторием в Москву, сопровождалось длинным историческим обзором, напичканным датами, дипломатическими текстами и едкими замечаниями. Не забыли даже Пруса, знаменитого брата цезаря Августа, от которого Иван пытался вывести свое происхождение. В 1580 году в Нюренберге была издана брошюра, воспроизводящая неточно этот документ и сохранившаяся в ограниченном числе экземпляров. На ней есть виньетка, изображающая посла Батория Венцеслава Лопацинского выполняющим свою миссию. С обнаженной саблей за поясом он вызывающим жестом подает царю письмо. Картина эта так же фантастична, как и текст, сопровождающей ее и недавно исправленный аббатом Польковским [Acta historica, Краков 1887 г., XI, 162.]. Иван не допустил к себе Лопацинского. Баторий, желая произвести впечатление своей декларацией, рассчитывал главным образом на гласность. Он приказал отпечатать ее на польском, немецком и венгерском языках на станках, которые сопровождали его в продолжение всей войны. В Свире, куда он прибыл 12 июня 1579 г., он выпустил манифест с целью оправдать свое предприятие и примирить с ним общественное мнение как внутри страны, так и заграницей. Никогда еще полководец в подобного рода документах не вдохновлялся столь благородными идеями. Тут были обещания уважать личность, собственность и привилегии мирного населения, запрещать и подавлять всякого рода насилия. Здесь были все формулы, сделавшиеся впоследствии банальными и лживыми, но в то время они были новинкой, и Польша XVI века имела право гордиться ими. Баторий проявил много заботы, чтобы найти моральную поддержку в недоверчивой публике. Все события этой войны стали предметом подобных же деклараций. Библиография той эпохи содержит много брошюр, отпечатанных либо официально, либо официозно; в них оцениваются малейшие события этой войны. Эта литература отправлялась в Польшу, Германию и даже в Рим, где посланник короля полоцкий епископ Петр Дунин-Вольский перепечатывал ее. Произведения эти не отличались вниманием к исторической правде. Они руководили немецкой прессой, старавшейся удовлетворить любопытству своих читателей, жадных до новостей. Один листок (Zeitung), описывавший победу Батория, в короткое время выдержал четыре издания. С 1581 г. король ввел цензуру. Один немецкий историк утверждает, что указ, изданный в это время, угрожал смертной казнью авторам враждебных сочинений. Один памфлет, напечатанный в Кракове, вызвал такое наказание. Немецкие законы о печати того времени также не отличались мягкостью.

Я отмечаю эти подробности, чтобы обрисовать завязавшуюся борьбу в истинном виде. Хотя вели борьбу два народа одной семьи, но все же они были представителями двух различных миров. Смесь солдат всех стран, двигавшихся в сопровождении писак и типографщиков, представляла латинский запад. Под славянским знаменем повторялись восточные нашествия, только в обратном направлении. Эта победоносная война может рассматриваться как завет Польши, и историческое изучение ее представляет большой интерес.

Манифесты нападающей армии не внушают нам доверия, но Баторий остался верен своему слову. «Никогда еще война не велась с большей умеренностью и гуманностью по отношению к земледельцам и мирным гражданам». Такое свидетельство о короле дает русский историк Карамзин. Это отмечают и два других документа: циркуляр 7 мая 1580 г., с которым Баторий обращался к дворянству Полоцкой земли, и военный регламент, применявшийся во время этой компании. Циркуляр был настоящей хартией, обеспечивающей наиболее заинтересованным лицам их льготы и привилегии. Регламент запрещал убивать детей, стариков, духовных лиц, насиловать женщин, уничтожать и портить посевы даже для корма лошадей. Этот регламент применялся, несмотря на разные эксцессы, допускавшиеся со стороны русских. Русские источники упоминают о вызывающих поступках московской армии. Карамзин говорит об убийстве некоторого числа пленников при осаде Полоцка. Трупы их были брошены в реку и плыли пред глазами осаждающих. Несмотря на это, польская армия прибегала к репрессиям очень редко, давая таким образом урок цивилизованному миру. Военные судьи, снабженные широкими полномочиями, сумели поддержать в польской армии строгую дисциплину. Король давал лучший пример, изгоняя беспорядок и ненужную роскошь. Он спал часто на куче сухих листьев, ел на скамье без скатерти. Он был безжалостен к мародерам. Опираясь на религиозное чувство, столь сильное у грубой массы, он поднимал моральное чувство у солдат. Даже для пароля служили такие выражения: «Боже прости нас грешных», «Господь наказываешь злых».

Все это однако не исключало некоторых жестокостей, считавшихся необходимыми в то время. Так, например, подвергали пытке пленников, добывая от них сведения. Сначала трудно было сдерживать пыл воинов, доходивших до безумия. Они иногда разгоняли лошадей и ломали копья о стены осажденных городов. Венгерская пехота, опытная в осадных действиях, первой была на приступе и первой в грабеже, часто обнаруживая неповиновение. Шляхта в промежутках между сражениями подымала споры о важности достигнутых выгод. Но все-таки, принимая во внимание варварство, никогда не отделявшееся от той кровавой игры, которая именуется войной, мы можем утверждать, что со стороны поляков война эта велась благородно. Летописи XVI в. не отметили ни одной такой войны. При одинаковой храбрости противники имели разные лица.

IV. Московская армия

Если Баторий потерпел неудачу в Стокгольме, пытаясь привлечь шведов к этой борьбе, то не больший успех имел и Иван в Вене. Отправленный в 1578 г. к Рудольфу Квашнин напрасно старался добиться заключения союза, предположенного еще при Максимилиане. Император требовал верховенства над Ливонией как первого условия договора. Неудача постигла Ивана и в переговорах с ханом, требовавшим себе Астрахань и большую сумму денег. Был момент, что татары даже чуть не стали противниками Ивана, как этого желал Баторий. Посланник короля Иван Дрогойовский пытался вести переговоры в Константинополе о союзе, в который вошел бы и хан. Но Порте нужно было направить татар против персов. В результате король и царь остались в войне одни друг против друга. Разница в их положении заключалась в том, что Иван не имел необходимости ни выпрашивать у сейма средств, ни взывать к доброй воле своих подданных, чтобы пополнить армию. Личность и имущество его подданных были в его власти. При известии о наступлении поляков Иван велел оставить гарнизон в 80 городах по Оке, Волге, Дону и Днепру и концентрировать военные силы в Новгороде и Пскове.

Сведения о значительности этих сил противоречивы. Оценка Карамзина как польских, так и русских сил, не точна. Хорошо осведомленный Флетчер принимает состав русской армии в 300 000 человек, но Беляев недавно поднял эту цифру до миллиона. Утверждение Карамзина, что Иван мог потопить польскую армию в волнах своего войска и направить его течение на Вильну и Варшаву, получило, таким образом, новое подтверждение. Позднейшие исследования, однако, обнаружили ошибку знаменитого историка. Исчисления Павлова-Сильванского [Служилые люди, стр. 117 и дальше.] показывают, что за вычетом из общей суммы гарнизонов, приблизительно равной 23 000 бояр, боярских детей и дворян, у царя оставалось около 10 000 служилых людей. Каждый из них приводил с собой двух вооруженных всадников. Это составит 30 000 всадников или по точным вычислениям автора 31 596. Кроме того, у царя было 15 119 стрельцов и казаков, пеших и конных, 6461 человек татар и 4513 человек различных родов оружия. Среди них было неизвестное количество иностранцев — голландцев, шотландцев, датчан и греков. В общем это составляло 57 689 человек из приблизительной цифры 110 000, в которую оценивается численность всех вооруженных сил государства. Посошные люди, набиравшиеся в разных количествах, сообразно нуждам войны, значительно увеличивали общее количество войска. Однако эти люди могли употребляться только для земляных работ и для некоторых услуг в лагере. Польская армия вела с собой также большое число этих нестроевых. В целом силы противников относились как один к четырем.

По-видимому, попытка Батория при таком превосходстве сил Ивана была безрассудной. Но это только так казалось. Некоторые историки, под влиянием Курбского, полагали, что на положении царя в этот момент тяжело отзывалось отсутствие лучших его полководцев, которых он лишился из-за опричнины. Без сомнения, на ходе и результатах этой войны сказались следствия крупного политического, социального и экономического кризиса, пережитого страной. Но этим одним нельзя объяснять всех неудач Ивана. Лучшим его полководцем, с самого начала его царствования, был Петр Шуйский, но и он не отличился под Оршей. Страна была истощена и скоро обнаружила свою неспособность к продолжительному усилию. Для начала кампании, однако, еще оставались силы, не тронутые опричниной. За исключением русской артиллерии и нескольких сотен иностранных солдат и офицеров, против европейской армии Батория стояла старая московская армия, слабость которой Иван уже испытал в битвах со шведами и поляками. Личные качества начальников и рядовых, их героическая выносливость и самоотверженность не искупали недостатка вооружения этой армии. Дисциплина, даже простая дрессировка и порядок командования отсутствовали.

Решение Ивана в этот критический момент определилось столько же его темпераментом, сколько и отчетливым пониманием причины слабости своего войска. Иван не был храбрым воином. При создавшихся условиях ему не могла прийти в голову мысль во главе своих бояр броситься навстречу Баторию. В Москве это не практиковалось с отдаленной и легендарной эпохи Дмитрия Донского. Уже сын этого национального героя бежал пред новым нашествием татар в Кострому. Это стало традицией, и царь на этот раз должен был более чем когда бы то ни было следовать ей. Опричнина не отняла у Ивана армии, но эта армия обречена была на поражение при встрече с поляками и венграми Батория в открытом поле.

Иван сначала ошибся в намерениях противника, предполагая, что он направить свои усилия, как и прежде, на Ливонию. Прибыв в Новгород в июле 1579 г., он отделил часть своей азиатской конницы в несколько тысяч человек принять первый удар врага. Не встречая никакого сопротивления, этот отряд возобновил подвиги Шиг-Алея. Между тем, предоставив провинцию собственным силам и ограничившись некоторыми мерами предосторожности для прикрытия своей армии с фланга, Баторий двинулся на Полоцк. Пока русские выяснили план его действий, было уже поздно приводить город в оборонительное положение. Иван не думал преграждать путь Баторию. Он разделил свою армию на две части и отправил одну часть к Феллину против шведов, другую к Острову, поручив князьям Лыкову и Палецкому идти на помощь Полоцку. Но при этом он предупредил их, что они должны ограничиться тем, что будут тревожить врага и перехватят его обоз. Грозный остановился на системе слабой защиты, прерываемой дипломатическими попытками улажения спора, он и должен был держаться этой системы. Без сомнения, Грозный надеялся истощить поляков осадной войной, в которой он имел бы преимущества, благодаря своей артиллерии и упорству русских.

Как и предвидел Баторий, ему приходилось вести осадную войну. Но и здесь его гений и счастье парализовали стратегию и дипломатию Ивана.

V. Взятие Полоцка

В начале августа 1579 г. Полоцк был осажден. Гарнизон держался храбро. 107 орудий отражали поляков. Но в конце третьей недели город должен был сдаться из-за отсутствия помощи. Епископ Киприан отказался признать сдачу и с некоторыми боярами заперся в церкви святой Софии, где их взяли силой. Эта подробность свидетельствует об отчаянном сопротивлении. Добыча, взятая в этой церкви, и добро, награбленное в городе, обманули ожидания победителей. Самой ценной частью добычи была библиотека, содержавшая многочисленные летописи и славянский перевод отцов церкви. Она была сожжена. Успех поляков все-таки был большой, и Баторий не остановился на нем. После ужасного кровопролития он взял Сокол и занял некоторые соседние крепости. В это же время князь Константин Острожский опустошал Северскую землю до Стародуба, а староста Орши Кмита делал то же самое в Смоленской области. Иван не препятствовал им.

Царь бежал. Покинув Новгород, он прибыл в Псков, откуда, как настоящей восточный дипломат, не выдавая своего положения, вступил в переписку с двумя главнейшими литовскими магнатами — виленским воеводой Радзивиллом и канцлером Литвы Воловичем. Он писал им, что отказался от защиты Полоцка по настоянию бояр, желавших прекратить пролитие христианской крови, и выражал надежду, что Радзивилл и Волович по тем же побуждениям со своей стороны приложат усилия для восстановления мира.

Можно себе представить, какой прием встретили эти письма. Впрочем, Баторий готов был поддержать дипломатические сношения, чтобы выиграть время для подготовки к новой компании. Посол Лопатинский, привезший объявление войны, силой удерживался в Москве. Король потребовал его освобождения. При этом гонец победителя, простой курьер был принят Иваном с большой предупредительностью и даже приглашен к царскому столу. Лопатинский был освобожден, и царь выразил желание принять польских послов для мирных переговоров, хотя он еще не отказывался от своих притязаний. Легко догадаться, каков был ответ Батория: теперь не его очередь посылать послов!

Смущенный Иван снова обратился к Вене, отправив туда Афонасия Резанова с новым, еще более настоятельным призывом. Однако со стороны царя еще не было самоунижения.

Посол имел приказ от царя, если его пригласят к столу императора, согласиться занять только первое место, хотя бы ему пришлось столкнуться с послами французского короля или султана. На вопрос, как случилось, что король взял Полоцк, посол должен был ответить, что произошло это благодаря неожиданному нападению и нарушению королем перемирия, заключенного на три года. Резанов прибыл по назначению в марте 1580 г. и был также выпровожен, как и его предшественники. В Вене не намерены были ссориться с Баторием, у которого было много средств революционизировать Венгрию. С другой стороны, он держал в своих руках Вену при помощи Рима, а Рим — посредством иезуитов. После взятия Полоцка папа отправил королю саблю и копье, освещенные на Рождественской мессе. Они должны были быть вручены королю с большей пышностью. В Вене Резанову наговорили только много хороших слов, выражая мнение, что у Батория скоро истощатся средства. «Ему не прокормить солдат своими венгерскими вшами», — сказал граф Кинский.

Иван понял, что нужно понизить тон по отношению к Польше. Посылая в Варшаву курьера за курьером, он проявлял готовность сделать первый шаг для предупреждения войны, если Баторий ее замышлял. Послы его теперь не обращали больше внимания, поднимается ли король при их приеме и справляется ли о здоровье царя. Баторий хорошо принимал посланников мира, но военных приготовлений не прекращал. В июне он дал царю 5 недель для присылки посольства, в противном случае он грозил «Сесть на коня». Иван отправил посольство в путь, «принимая во внимание желание своего соседа, удовлетворить его требованиям», как было сказано в инструкциях, данных царем. Посольство, со своей громадной свитой в 500 человек, не успело добраться и до половины дороги, как узнало, что ему нечего делать в дороге, так как король, не дожидаясь его прибытия, «сел на коня» и выступил из Вильны во главе своей армии.

VI. Поляки в Московском государстве

Взятие Полоцка не нанесло еще серьезного удара Московскому государству. Это было не больше, как обратный захват раньше отнятого у Польши города. Теперь же Баторий готов был проникнуть со своей армией в сердце неприятельской страны. Мнения в польском лагере разделились. Часники, место сбора войск, находились на равном расстоянии от Смоленска и от Великих Лук. Одни хотели идти на Смоленск, другие на Псков. Баторий решил двигаться на Великие Луки. Этот город служил для русских складочным местом военных припасов и был центром богатой и населенной области.

Подкрепленная пехотой, набранной в королевских владениях, польская армия была сильнее, чем в прошлом году. Она состояла приблизительно из 17 500 человек. 8 321 приходилось на польскую и венгерскую пехоту и до 10 000 на литовцев. Поход на Великие Луки был тяжел. Чтобы не переходить Двину под пушками крепости Велижа, поляки пошли дремучими лесами и разделили свои силы на две части. Эта операция подвергалась критике, но удаленность московских сил, сконцентрированных в Новгороде, Пскове и Смоленске, по-видимому, оправдывала этот риск. Отряд в 6 000 человек, отделившийся от главной армии, имел во главе нового начальника, в котором Баторий нашел одного из лучших полководцев. Это был Ян Замойский, заменивший военачальника старой школы Николая Мелецкого, который в предшествующую кампанию обнаружил больше храбрости, чем военных талантов. Прежний ректор Падуи Замойский, по-видимому, был предназначен превзойти Мелецкого. В то время как король занял на своем пути Усвят, Замойский обошел Велиж, взял его и соединился с главной армией перед Великими Луками.

У Великих Лук поляков ожидал сюрприз — прибытие московского посольства. Некоторое время Иван колебался, как поступить с этим посольством. Приказать посольству следовать за армией нападающих для него было жестоким унижением. После взятия Велижа Иван созвал один из тех соборов, о которых я уже говорил раньше. Собор высказался за решительное сопротивление, и царь велел приказать Ивану Сицкому, Роману Михайловичу Пивову и Фоме Палентелееву вернуться. Но скоро пришли тревожные вести, что поляки многочисленны, и Грозный дал своим уполномоченным новые инструкции, обнаружившие, что он лучше защищается на дипломатическом поле, чем на другом. Он предлагал Баторию Курляндию, которая никогда не принадлежала Москве, и больше шестидесяти пяти ливонских городов, искусно выбранных, а тридцать пять других оставлялись за ним. Кроме того, Сицкий и Пивов начали просить немедленно снять осаду Великих Лук и назначить аудиенцию на польской территории, на том основании, что царь никогда не договаривался на своей земле. Им дали довольно суровый ответ, и они согласились начать переговоры на месте. Баторий требовал всей Ливонии, Великих Лук и Смоленска. Переговоры затянулись. В это время Замойский окружил город. Как большинство русских городов, Великие Луки были окружены стеной, состоявшей из двух рядов толстых дубовых бревен, между которыми была насыпана земля. Стены эти оказались непроницаемы для раскаленных ядер. Недостаточная и плохо обслуживаемая польская артиллерия слабо поддерживала канонаду. Однако гарнизон города запросил капитуляции, когда один из мазовецких крестьян с опасностью для собственной жизни поджег крепостную башню. Пока спорили об условиях сдачи, венгры, под начальством своего вождя Гаспара Бекеши, бывшего политического соперника Батория, ворвались в город, боясь, как бы добыча не ускользнула из их рук или не досталась полякам. В бешенной схватке на этот раз не был пощажен никто, перебили даже монахов, вышедших с крестным ходом. Замойский напрасно старался восстановить порядок. Ему удалось спасти только двух воевод.

После взятия этого города вся область оказалась во власти победителя. Князь Хилков, командовавший сильным отрядом, был разбит польской, венгерской и немецкой кавалерией под начальством князя Збаражского. Подожженный Невель в свою очередь сдался, и поляки оказались далекими от соблюдения принятых условий, что в то время в европейских войнах было почти правилом. Для нарушения условий всегда находили предлог. Озерище отдалось почти без сопротивления. Лучше защищенный город Заволочье, представлявший собой как бы остров, окруженный водами озера Подсоха, отразил первый приступ. Под нападающими провалился мост, и шляхта после этого заговорила об отступлении от города. Ей хотелось вернуться домой к Рождеству. Но Замойский показал себя таким же ловким дипломатом, как и полководцем. Он вызвал соревнование в храбрости между поляками и венграми. Разрушенный мост был заменен двумя новыми. После соответствующей проповеди и причастия волонтеры согласились идти в атаку. 23 октября 1580 г. город был взят. По свидетельству польского летописца, воеводы, решившиеся держаться во что бы то ни стало, принуждены были сдаться из-за неповиновения гарнизона.

Успех одного из полководцев царя, Ивана Михайловича Бутурлина, не вознаградил этих потерь. Он врасплох напал у литовской границы на воеводу Смоленска Филона Кмиту, перебил у него 600 человек и отнял артиллерию в составе 10 пушек.

Поляки приобрели большую русскую область и вернулись на свои зимние квартиры. Литовцы же продолжали кампанию и захватили Холм, сожгли Старую Русу, даже проникли в Ливонию, где завладели замком Шмильтен и вместе с Магнусом разорили дерптскую область до самых московских границ.

Не остались спокойными зрителями и шведы. В ноябрь 1580 г. Понтус Делагарди ворвался в Карелию и взял Кексгольм, где погибло при этом 2000 русских. Другой шведский отряд осадил Падис, расположенный в шести милях от Ревеля. После 13 недель отчаянного сопротивления гарнизона под начальством Чихачева город был взят. Говорят, что осажденным приходилось есть кожи, солому и даже человеческое мясо. Наступила очередь Ливонии. Весною 1581 г. Понтус Делагарди захватил Везенберг.

Между тем Баторий готовился уже к третьей кампании, добившись в феврале 1581 г. новой субсидии, вотированной сеймом еще на два года. По следам короля шла другая армия. Иезуиты вели религиозную пропаганду, успехи которой уже чувствовались в литовско-русских областях до самой Ливонии. С 1576 года Баторий им покровительствовал, надеясь при их помощи разорвать узы, связывавшие население этих областей с православной Москвой и протестантской Германией. Отцы-иезуиты в Вильне могли отпраздновать обращение 80 лютеран и 50 православных.

Эта миссионерская работа охватывала широкие горизонты. Движение католицизма через Ливонию должно было достигнуть Швеции, где Рим имел точку опоры благодаря Екатерине из дома Ягеллонов. Возвращением потерянной земли католики думали замкнуть реформацию в тесный круг, где она задохнется, и побежденная Москва в свою очередь не устоит под натиском латинства. Отдавши себя в руки героического вождя, наиболее развитое славянское племя разрешило бы двойную проблему — политическую и религиозную. От разрешения этих проблем зависело будущее северо-восточной Европы. Это было бы созданием «Третьего Рима» и осуществлением самых честолюбивых надежд.

Грозный не предвидел этого и чувствовал бессилие отразить опасность вооруженной рукой. Пояс крепостей, за которым он чувствовал себя в безопасности, был разорван. Нашествие подвигалось вперед медленно, но верно. После Великих Лук перед победителями открыли свои ворота Новгород и Псков. Царь теперь меньше, чем когда-либо, думал противопоставлять плохо вооруженные, плохо обученные, разрозненные толпы своей милиции грозным полкам поляков, перед которыми не могли устоять и его крепости. В его руках теперь были только дипломатические средства.

VII. Дипломатическое посредничество

В сентябре 1580 г. Иван, не дожидаясь даже возвращения Резанова, решил апеллировать к Риму. Новому посланнику Истоме Шевригину было поручено добиться посредничества папы и представить «Батуру» как союзника султана. Иван коверкал имя короля отчасти по незнанию, отчасти из презрения к нему. Результаты новой попытки пока не обнаруживались, а послы царя в это время переезжали с места на место в свите короля, делая уступки и терпя обиды. В январе 1581 г. им было приказано отправиться в Варшаву. Там они рассчитывали добиться перемирия, увеличив число ливонских городов сравнительно с тем, что они предлагали раньше. Но они получили такой ответ: «Или вся Ливония, или война». Они сообщили царю, что угрозами их заставили целовать руку короля, что последний не поднялся при имени их государя и даже не поручил приветствовать его от себя. Послы должны были уйти с пустыми руками.

Иван понял, что надо сделать уступку и написал «Батуре» смиренное письмо, впервые называя его братом. Он извещал о присылке нового посольства. Послы Евстафий Михайлович Пушкин, Федор Андреевич Писемский и Андрей Трофимов получили приказ без жалоб перенести все унижения и даже побои. Вот до чего дошел царь! Он предлагал теперь всю Ливонию, за исключением четырех городов. Он даже отказывался от своего титула. Но он не смог удержаться, чтобы не прибавить к выражениям своей кротости желчного, едкого замечания. Послы должны были заявить, что их господин — «государь не со вчерашнего дня». На вопрос, что они под этим разумеют, они должны были ответить, что тот, кто со вчерашнего дня государь, сам это знает.

Темперамент Грозного всегда был опасным врагом его ума. Иван мог отдать в жертву своей прихоти целую провинцию, а потом исправлять беду какой-нибудь новой уступкой своего достоинства.

Он так торопил своих послов, что они прибыли в Вильну, где была назначена встреча с Баторием, раньше определенного срока. Царь все еще надеялся помешать возникновению враждебных действий. Но в мае месяце, когда в Вильну прибыл король, послы узнали, что, кроме Ливонии, от них требуют Новгород, Псков, Смоленск, всю Северскую область и 400 000 дукатов военного вознаграждения. После этого Пушкин со своими товарищами поехал в Москву за инструкциями. Баторий отправил с ними своего посла с ультиматумом, в котором он ограничил свои требования Ливонией, военным вознаграждением и разрушением некоторых пограничных крепостей. Ответа он соглашался ждать только до 4 июля.

В это время миссия Шевригина уже принесла первый плод. Я ниже расскажу, как папа дал соблазнить себя приманкой посредничества. Если бы даже посредничество имело полный успех, то и тогда оно не могло бы, с точки зрения интересов католицизма, компенсировать те выгоды, какие обещала ему победа Польши. Назначенный посредником, иезуит Поссевин находился в Вильне. Одно его присутствие здесь оказывало Ивану большую помощь. Roma locuta erat. Святой престол высказывался против продолжения войны. Польша будет остановлена в своем порыве, а если она будет упорствовать, над ней разразятся громы Ватикана. По крайней мере, так думал царь. Он сразу выпрямился и обошелся с Дзержеком так, как Баторий с его послами. Он отправил посла обратно к королю с письмом, которое начиналось так: «Мы, смиренный Иван Васильевич, царь всея Руси… по Божьей милости, а не по мятежному человеческому хотению». По этому вступлению можно догадываться и о продолжении письма. В издании Кояловича документ этот имеет 28 печатных страницы. В нем Грозный по-своему перефразировал псалмы Давида и называл Батория Амелеком, Сеннахерибом и жадным до кровопролития Максенцием. Потом он объявлял, что, если мир не будет заключен теперь же, он не пошлет послов в Польшу и не будет принимать ее послов раньше 30 или даже 50 лет. Он категорически отвергал ультиматум. Возвращаясь к прежним условиям, он уже не хотел довольствоваться четырьмя ливонскими городами и требовал оставления за ним 36 городов с Нарвой и Дерптом. Уступал только Великие Луки с 24 мелкими крепостями. Это была его «последняя мера».

У Ивана создалась некоторая иллюзия насчет силы Поссевина. Письмо Грозного и инструкции уже не застали Батория в Вильне. Он был уже в Полоцке и готовился начать новую кампанию. Иезуит и московские послы последовали за ним туда. Посланник папы попытался выступить в роли посредника, но Пушкин и Писемский были теперь настолько неуступчивы, насколько сговорчивы недавно. Когда Поссевин спросил, почему царь изменил свои предложения, «Новый завет уничтожил Ветхий», высокомерно ответил Пушкин. «Польский король отверг первые предложения, теперь царь сделал другие и к ним ничего не прибавил», добавил он небрежно, вертя между пальцами соломинку. Баторий со своей стороны не был расположен к переговорам, но так как он все-таки должен был считаться с посредничеством папы, он объявил Поссевину, что отказывается от военного вознаграждения и разрушения крепостей. Но послы Ивана были глухи к заявлениям короля. Поэтому он резко прервал аудиенцию и заявил послам, что немедленно начинает войну и не за Ливонию, а за все достояние их государя. Иезуит понял, что ему настаивать бесполезно. Когда он заявил о своем намерении поехать в Москву, чтобы расположить царя к уступкам, ему пожелали счастливого пути. Польская армия тронулась в поход.

Баторий хотел оставить без ответа последнее письмо Ивана, но окружающие короля опасались, чтобы польские и немецкие газеты не остались под впечатлением заключающихся в них оскорблений. Проливая кровь, не жалели и чернил. Нужно было продолжать в том же духе. Канцелярия короля принялась за дело и изготовила послание в 40 страниц. Чтобы дать надлежащую оценку оскорбителю, Ивану напоминали, что мать его была дочерью простого литовского дезертира, ставили ему на вид его оргии и кровавые излишества. Царь упрекнул короля в искании союза с турками, ему противопоставили его брак с мусульманкой Темрюковной и напомнили обычаи его предков, «слизывавших кобылье молоко с грив татарских лошадей». Не забыта была и его нелюбовь показываться на полях сражения. «И курица прикрывает птенцов своих от ястреба, а ты, орел двуглавый, прячешься!» Следовавший за этим вызов на единоборство покажется смешным, но нравы эпохи создали такие прецеденты: Эрик XIV вызвал на бой Дедлея, в котором он видел соперника по отношению к Елизавете. Предполагали, что царь не примет этого вызова.

Действительно, Иван был принужден больше чем когда-либо «прятаться» и не думал о вызове. Его казна была пуста, страна истощена, деморализованные бояре оставили его без поддержки. По свидетельству летописца, в этот момент с ним было в Старице не более 300 бояр. Опасаясь, что Баторий направить свои усилия на Псков, царь сосредоточил в нем сильный гарнизон. Там была отборная часть его полков. Город был обеспечен провиантом и снабжен сильной артиллерией. Иван рассчитывал, что Псков надолго задержит поляков, и Баторий встретит страшного союзника Москвы во всех оборонительных войнах — зиму. Если Поссевин прибыл слишком поздно, чтобы удержать короля, то и король не успел начать кампанию достаточно рано.

VIII. Осада Пскова

Король употребил всю весну на переговоры с сеймом. «Король дал из своего кармана все, что мог дать», кричал депутатам Замойский. «Чего же вы ждете еще от него? Хотите, чтобы он снял с себя кожу? Если бы какой-нибудь алхимик нашел секрет делать золото из человеческой кожи, король бы сделал и это!» Субсидия была дана еще на один год, только под условием, что война на этот раз будет закончена. Поступление вотированных налогов запоздало. Пришлось заложить драгоценности короны. За них получили 50 000 экю от герцога Анспахского и столько же от курфюрста Бранденбургского. Армия двинулась в путь, но на Десне произошла новая задержка. Подобно тому, как запоздали деньги, и люди не явились на призыв короля. Баторий здесь узнал, что отряд русских войск, сосредоточенных у Можайска, вторгся в Литву со стороны Смоленска. Там он сжег 2000 деревень, разорил целую область между Оршей и Могилевом, захватил и переправил на другой берег Днепра много народа, как крестьян, так и дворян. Баторий, делая по 16 миль в день, только 15 июля прибыл в Полоцк, где произвел смотр войскам. 29 июля он был в Заволочье и собрал там военный совет. Был поднят вопрос о нападении на Новгород. Но как и угадал Иван, решили идти на Псков, так как он был ближе. Можно было предвидеть, что город не сдастся раньше зимних холодов. Переписка Батория свидетельствует, что он решился на случайности зимней кампании, надеясь, что в течение ее либо город будет взят, либо Иван будет вынужден заключить мир. Чтобы сохранить Псков, царь может бросить Ливонию. Вмешательство Рима и настроение сейма делали то, что король готов был в данный момент не требовать больше и не идти дальше.

Захватив по пути Остров, поляки 25 августа появились у Пскова. Они были поражены его размерами и величественным видом. «Можно подумать, что это второй Париж», писал секретарь королевской канцелярии, аббат Пиотровский, дневник которого дошел до нас. Это замечание дословно повторено в мемуарах другого очевидца, Мюллера. Уже с давних времен приведенный в оборонительное положение и постоянно укрепляемый благодаря близости немцев, Псков имел каменные стены. К ним недавно прибавили еще частокол. Руководили обороной князья Василий Федорович и Иван Петрович Шуйские. Эти храбрые и опытные военачальники имели под своей командой по русским источникам 30 000, по польским 40 000 человек. Силы действующей армии в собственном значении этого слова и по тем, и по другим источникам значительно преувеличены. Однако они были не меньше, если принять во внимание «едоков», как называл полковник польской армии венецианец Родольфини рабочих и слуг, шедших с его армией. Некоторые из них в крайнем случае могли быть употреблены в качестве стрелков. Количество их он исчислял в 170 000 человек! Вероятно, и во Пскове было значительное количество таких «едоков». Точную цифру их установить невозможно, так как документы того времени не дают сведений о них. Что касается польского войска, то источники, к которым я уже прибегал, дают более точные сведения. У Батория было 21 102 человек, из них около половины конницы. По другим сведениям у него было 18 940 чел. и 10 000 литовцев.

Это было немного для осады города, походившего на Париж. Гейденштейн, правда, говорит о 24 000 конницы, продефилировавшей под удивленными взорами псковитян. Но, очевидно, у него двоилось в глазах, как и у Ивана, уверявшего, что «Батура» поднял на него всю Италию. Ко времени, указываемому Гейденштейном, в лагере Батория оставалось только 6 469 человек польской и 674 венгерской конницы. Участие Италии выразилось в присылке нескольких инженеров, а из французов было 1 или 2 офицера, в том числе капитан Гарон, «человек маленького роста, хороший музыкант и очень храбрый», по словам Пиотровского. Он, «плавая, как лягушка», измерял своей шпагой рвы города. Вероятно, это был смельчак гасконец.

Силы этой было недостаточно, чтобы взять первоклассную крепость, решившуюся упорно защищаться. Принимая во внимание средства, которыми располагал Баторий, можно усомниться, что он рассчитывал вести продолжительную осаду. Его артиллерия состояла не более чем из 20 орудий. Пороху едва хватило бы на первые недели. Возможно, что король думал принудить к сдаче город голодом, но и сам он не был склонен простоять под стенами города всю зиму. Он боялся, что дух войска может пасть при виде необходимых приготовлений к зимней стоянке. Недостаток в деньгах и позднее выступление в поход присоединились к невыгодным условиям, разбившим его планы и нарушившим расчеты. Но его гений решил исход войны.

Трудно восстановить внешний ход этой войны, но еще труднее понять ее моральный смысл, что собственно и является особенно интересным. Русские и польские источники, согласные в деталях, постоянно расходятся в своих показаниях по существу. Одна сторона приписывает большое значение вылазкам осажденных. Другие утверждают, что гарнизон не был столь отважен и даже боялся огня орудий. Польские документы отдают должное небольшим отрядам московского войска. Они непрерывно тревожили осаждающих и мешали получать провиант. Русские — представляют нам население Пскова полными энтузиазма, равного доблести их защитников. Горожане помогали воинам защищаться до последней капли крови. В польских источниках встречаем иную версию. Только энергия Шуйских будто бы помешала черни пойти на довольно скорую сдачу.

На этот счет русские документы содержат, по-видимому, вполне достоверные указания. После назначения на защиту Пскова оба Шуйские отправились с царем в Успенский собор и там принесли присягу, что будут отстаивать город до последней возможности. Такую же клятву они не раз заставляли приносить и псковитян. Последние, очевидно, не особенно были расположены выдерживать осаду. Надо заметить, что наиболее значительный документ, относящейся к этому эпизода, записка аббата Пиотровского, принадлежит человеку недовольному, выведенному из терпения продолжительностью войны и неприятностями зимнего похода. Уже в Полоцке он считал требования Батория чрезмерными и находил, что пора бы кончить войну без дальнейших осложнений. «Всем она надоела». Ему, конечно, казалось, что под Псковом все идет не так, и продолжительная осада увеличивает бедствия сражающихся.

Верно только, что первый приступ поляков 8 сентября 1581 г. был отражен русскими храбро, и осаждающие понесли страшные потери. При этом погиб Гавриил Бекеш, брат отважного начальника венгерской кавалерии. Попытка эта долго не возобновлялась. Чувствовался недостаток боевых припасов, а тут еще взорвало пороховой погреб в Зуше. Пришлось отправить за порохом в Ригу. Баторий мог на досуге изучать военное искусство по книге графа Рейнгарта Сольмского, присланной ему сыном знаменитого маршала Карла V. В это время осажденные издевались над осаждающими и кричали им: «Почему же вы не стреляете? Ведь, если не будете палить из орудий, города не возьмете, хотя бы два года смотрели на его валы!»

В конце октября польская армия уменьшилась на 10 % благодаря голоду и стуже. По свидетельству Пиотровского, не приходилось и 40 лошадей на эскадрон. Литовцы грозили уйти. Баторий принужден был собрать предводителей и сказать им речь. Дела пошли еще хуже, когда король отправился в Варшаву, чтобы склонить сейм к новым усилиям. Новый приступ, назначенный после прибытия обоза из Риги, кончился 3 ноября так же печально, как и первый. Тогда сняли орудия с батарей и более чем когда-либо начали ждать мира. Главное командование войском теперь принадлежало Замойскому. Польские историки последнего времени особенно восхваляют его достоинства в ущерб «мадьярскому» королю. Но был ли он в силах удержать армии под знаменами и заставить ее переносить жестокие испытания осады, если бы за ним не стоял государь, характер и сила которого были всем известны? Это более чем сомнительно. Без Даву и Ланна, Нея и Массена Наполеон не выиграл бы большинства своих битв и благодаря Груши он дошел до Ватерлоо. Замойский только следовал плану, который в конце концов должен был оказаться самым выгодным при данных обстоятельствах. Но никто не станет отрицать, что план этот принадлежал Баторию. Псковитяне готовы были придти к убеждению, что город можно взять, глядя на него. Поляки не стреляли, но они не допускали никакого сообщения между городом и его окрестностями. Запасы же, собранные в нем царем, истощались.

С другой стороны, в Ливонии, куда сейчас не мог проникнуть ни один русский, шведы победоносно шли вперед. Теперь Польша скорее опасалась, чем желала таких независимых союзников. Но они наносили чувствительные удары общему врагу. В течение лета Горн Делагарди взял Лодзь, Фикель, Гапсаль. В сентябре он осадил Нарву. Немецкая часть города сдалась, по словам ливонского летописца, после осады, во время которой погибло до 7 000 душ. Русская же часть была сдана Афанасием Бельским. В конце ноября вся береговая линия Финского залива была в руках шведов, которые могли теперь брать в плен английские суда, снабжавшие Ивана военными припасами. Угрожая Пернау, Дерпту и Феллину, Делагарди готов был овладеть последним русским оплотом в этом крае.

Эти победы отозвались и под стенами Пскова, заставляя обе стороны стремиться к заключению мира. В конце ноября был перехвачен осаждающими гонец от Шуйского с письмом к царю, в котором он извещал, что начался голод и, если не будет дана помощь, город будет принужден к сдаче. Это вернуло мужество полякам. Правда, через несколько дней попались в плен к полякам два боярина из защитников Пскова и дали совершенно иные показания. По их словам, у осажденных есть хлеб и все прочее, не достает только мяса. Но в это время уполномоченные Батория уже направлялись в Ян-Запольский, чтобы встретиться там с доверенными Ивана и заключить мир при посредничестве Поссевина.

Участие папы в этом деле учитывалось различно. Чтобы прояснить этот вопрос, я должен вернуться назад и рассказать о начале одной миссии, которая составила целую эпоху в истории дипломатических отношений между Москвой и Римом.

Глава вторая. Потеря Ливонии. Рим и Москва
Миссия Шевригина. Папское посредничество. Ян-Запольское перемирие. Поссевин в Москве. После перемирия.

I. Миссия Шевригина

Отправление Шевригина в качестве посла в Рим было событием, не имевшим прецедентов. До сих пор первые шаги всегда предпринимались папским двором. Польша всегда становилась поперек дороги к осуществлению этих попыток. Венеция, заинтересованная в том, чтобы завязать коммерческие сношения с Москвой, напрасно старалась победить сопротивление подозрительной и зоркой польской дипломатии. Посланники папы Пия IV, Канобио, Джиральди и Бонифачио, были перехвачены предшественниками Батория. При Пие V, в 1570 г., Винцент дель-Портико, папский нунций в Польше, пробовал было принять на себя роль посредника между Иваном и Сигизмундом-Августом, имея в виду заключить лигу против турок. Но в это время посол Ивана старался представить своего государя очень расположенным к султану. Об этом узнали в Риме. Кроме того, знакомство с записками Альберта Шлихтинга, прусского солдата, бежавшего из московского плена, еще более охладило папу. В 1576 г. был произведен новый опыт: нунций Лаурео, принужденный покинуть Польшу из-за избрания Батория и Максимилиана, сговорился в Германии с двумя русскими послами, Сугорским и Арцыбашевым. Новый папский легат при дворе императора, Мароне, способствовал этим переговорам. С разрешения Григория XIII он выбрал ученого Родольфа Кленке, обладавшего сильным телосложением и предприимчивым духом, для содействия давно желанному сближению. Но Польша следила за этим зорко, и в последний момент Максимилиан воспротивился отъезду указанного уполномоченного. Преемник Лаурео Калигари повторял попытку Портико так же безуспешно.

Теперь первый шаг делал царь. Леонтию Истоме Шевригину, которого заграницей звали Томас Северинген, было поручено предложить там союз против турок, на котором Рим строил свои полурелигиозные, полуполитические планы. Главным условием этого союза было посоветовать, а в случае необходимости и заставить польского короля заключить мир. Проезжая через Прагу, где император встретил его очень холодно, Шевригин вошел в сношения с папским нунцием и венецианским послом. Сначала думали, что у него есть некоторые поручения к венецианской республике, но оказалось, что он даже не знал титула дожа. Он даже думал, что Венеция составляет часть папской области. На пути он присоединил к себе двух спутников, ливонского немца Вильгельма Поплера и миланца Франческо Паллавичини. У них больше и сведений, и изобретательности. В сопровождении их он отправился в Венецию и вручил дожу царскую грамоту. По мнению Пирлинга, он сфабриковал эту грамоту сам, чтобы иметь право пользоваться папскими милостями. По мнению Успенского, ее сочинили в Риме, чтобы привлечь республику к налаживавшемуся на этот раз делу религиозной пропаганды. Импровизированный посол не старался быть тонким дипломатом. Он с удовольствием принимал расточаемые ему почести, говорил о возможных торговых сношениях, указывая довольно неопределенно на путь водой через Каспийское море и Волгу. Излишней болтовней он дал понять об отчаянном положении своего государства и поспешил в Рим, куда прибыл 24 февраля 1581 г.

Сначала его приняли очень хорошо и с бСльшим почетом, чем заслуживало его звание простого гонца. Но чтение привезенной им грамоты, на этот раз подлинной, подействовало охлаждающе. Царь выражал в ней желание, чтобы папа повелел Баторию отказаться от мусульманского союза и войны против христиан. Но о вере не было ни слова. Иван просил много, но взамен не давал ничего. Однако искушение войти в какие бы то ни было сношения с Россией было слишком велико, поэтому все-таки решили отправить в Москву посла. Он должен был поставить на надлежащее место условия союза: сперва религиозный союз, а потом уже политическое соглашение. Очень может быть, как многими и предполагалось, что здесь не обошлось без польского влияния. Во всяком случае, этот план был самым благоразумным во всех отношениях.

Благодаря удачному выбору посредника пошли еще дальше. Поссевин был видным дипломатом. Уже два раза на него возлагали поручения к шведскому двору — в 1578 и 1580 г. Он был назначен папским викарием всего Севера, слыл очень тонким дипломатом и выказал способность не только подчинять духовные интересы светским, но даже и жертвовать ими в случае необходимости. В Стокгольме, куда он явился в одежде дворянина, со шпагой на боку и шляпой в руке, ему не удалось добиться союза с Римом. Но он принимал деятельное участие в переговорах между Швецией и Польшей для заключения союза против Москвы. В 1579 г. он посетил в Вильне Батория с тою же целью. Теперь он добился того, что римский двор под его влиянием незаметно отвлекся от религии в сторону политики.

Мысль о союзе против ислама была химерой: Филиппу было достаточно забот с новым покорением Португалии. Венеция в то время была очень заинтересована гаванями Леванта. Но для Рима религиозные лиги были, как и для Москвы, лишь ширмами, скрывавшими интересы практического свойства. Если даже папе и не удастся поднять европейские державы для нового крестового похода, все же в их единомыслии по этому вопросу св. отец видел возможность вернуть хотя бы крупинку своего прежнего значения. Протестантство, казалось, отступает во многих пунктах. В Нидерландах вытеснял его Филипп Фарнезе. Во Франции подымали голову Гизы. В Швеции, под покровительством в тайне сочувствовавшего короля, королева воспитывала наследника престола в пламенной католической вере. В Польше диссиденты больше уже не являлись политической партией. Потерянная для Германии Ливония могла ускользнуть от реформации. В Риме полагали, что во власти ереси останется только Англия, часть империи и Дания. Если примирить Москву с Польшей и под предлогом общей обороны против турок удастся заставить Габсбургов заключить коалицию с Венецией, к Риму, пожалуй, может вернуться господство над миром.

Папство дожило до того состояния, когда за отсутствием действительности большое значение придавалось возможностям.

Все эти расчеты отразились в папской грамоте, отправленной Ивану в ответ на его письмо. Папа принимал как мысль о лиге, так и условия, предложенные Иваном. Он соглашался быть посредником между ним и польским королем, но говорил, что мир может быть заключен на основании такого союза, который соединить всех в лоне истинной церкви. Это было придумано довольно ловко. Однако в тайных наказах, данных Поссевину и разработанных при его участии, смысл этого ответа оказывался значительно мягче. Там еще говорилось о воссоединении обеих церквей, к чему должен был стремиться иезуит. Но на практике миссия его ограничивалась двумя пунктами чисто мирского характера: установлением торговых сношений с Венецией и заключением мира между Польшей и Россией.

Шевригин в сущности сделал больше, чем рассчитывал царь. Риму не удалось поразить этого варвара ни чудесами искусства, ни великолепием религиозных обрядов. Он больше интересовался папскими подарками — Agnus Dei, золотой цепью и кошельком с 600 дукатов. Однако он не удовольствовался ими. Этому неучу удалось не только осуществить сближение, которому так усердно мешала Польша, но он даже обратил это сближение против нее самой. В то время как Баторий шел от победы к победе, Рим и Москва сговаривались вырвать из его рук плоды его торжества. Причем царский гонец не подавал никаких надежд на успехи католицизма на его родине. Это доказывает переписка кардинала де Комо, главного редактора инструкций, данных Поссевину. В своем письме к Калигари он прямо высказывает мысль, что поступок Ивана был внушен ему не добрыми намерениями, которым мог бы радоваться Рим, а хорошими ударами, доставшимися на долю царя.

Шевригин оставил Рим 27 марта 1581 г. С ним ехал и Поссевин. Они должны были в Венеции и при дворе императора привести в исполнение задуманный план. Папский легат формулировал общие предложения пред Советом Десяти. Синьория без дальних слов извлекла то, что ей было выгодно. Начать торговые сношения было ее давним стремлением. Помирить короля с царем соглашались; торговля нуждается в мире! Остальное — дело Рима. В конфиденциальном разговоре с Поссевином дож Никола де Понте выразительно заметил, что со времени Лепанто он не верит лигам. В Вене и Праге вопрос о Лиге был окончательно устранен. Кроме того император не дал аудиенции, и только один легат виделся с эрцгерцогом Эрнестом, бывшим претендентом на польский престол и только с этой точки зрения интересовавшимся московскими делами. Австрийским дипломатам не трудно было понять, на чем основывалась дружба между Римом и Москвой. «Хлыст польского короля», писал Поссевин кардиналу де Комо, «может быть, является наилучшим средством для введения католицизма в Московии». Ободренный своим успехом, Шевригин воображал, что привезет из Вены своему государю титул Императора Востока. Но он получил только кошелек с сотней флоринов, и спутники расстались. Русский посол направился в Любек, а иезуит в Вильну, чтобы приступить там к своей миссии посредника.

II. Папское посредничество

Нунций Калигари уже поставил польского короля в известность относительно прибытия легата тем, что просил для него пропуск. Его встретили очень холодно. Иезуит Скарга, ректор виленской коллегии, считал эту миссию совершенно излишней. Баторий имел основания не доверять теперь римской политике. Папа уже несколько времени внушал ему тщеславную мысль овладеть Валахией, где должен был перемениться государь. Между тем в Варшаве было известно, что Григорий XIII покровительствует кандидатуре Петра Черчеля, на стороне которого была Франция. На конгрегации, решившей отправить в Россию Поссевина, присутствовал кардинал Мадруччи, прежний нунций в Германии. Наконец, совещание легата с эрцгерцогом Эрнестом казалось польскому королю весьма подозрительным.

По пропуск все-таки был выдан, и Поссевин нашел короля в несколько лучшем расположении. Причиной этой перемены можно считать задержку при выступлении в поход. Вокруг себя король постоянно слышал, что пора уж заключить какой бы ни было мир. Когда в конце июля 1581 г. папский легат отправился к Ивану, а король двинулся в Пскову, большинство поляков желало успеха иезуиту. 20 августа, после нескольких неприятных приключений (в Смоленске, например, думая отправиться на обед, Поссевин попал к обедне) он предстал в Старице пред «ясные царские очи».

Рим сделал все, чтобы обеспечить здесь своему представителю хороший прием. К папской грамоте, адресованной царю, было присоединено письмо царице Анастасии, в котором папа называл ее возлюбленной дочерью. Он не знал, что она давно уже умерла, и после нее было уже несколько цариц. Кроме того были отправлены подарки — распятие из горного хрусталя и золота, роскошно переплетенный греческий экземпляр постановлений Флорентийского собора, четки, отделанные золотом с драгоценными камнями, хрустальная с золотом чаша и самый драгоценный дар — частица животворящего креста Господня, заключенная в распятие. Иван объявил, что подарки достойны пославшего их. В последний момент Поссевин решил исключить из их числа изображение Святого Семейства, где совершенно нагой Иван Креститель мог оскорбить глаза, привыкшие к более скромной иконописи.

Иезуит оказался на высоте своего назначения. С большим мастерством он пустил в ход испытанные им уже в других случаях приемы. В своих речах он говорил о великом значении общности веры, но не ставил его на первый план. Он был гибок и вкрадчив, красноречив и лукав. Но задача его была довольно сложна. Ответ, данный легату на мирные предложения, является любопытным памятником московской дипломатии. Шесть придворных были назначены отвечать ему, и каждому из них был дан особый наказ. Каждый из них касался только одного пункта вопроса: лиги против турок, состояния переговоров, уже начатых с Баторием, сношений с Римом и т. д. Когда это было сделано, царские дьяки переработали эти пункты в ряде новых наказов. В конце концов получилось 36 документов, которые Поссевин должен был заслушать. Каждый из них начинался воззванием к Пресвятой Троице и перечислением всех царских титулов. Между тем это должно было служить только основанием для прений в течение многих недель. Предстояли споры, обмен нотами, постоянное вмешательство самого царя, неизбежные недоразумения, вытекавшие из обоюдного незнания языка противной стороны: из непроходимого лабиринта воздвигалась Вавилонская башня!

С самого же начала выяснилось, что существует разногласие в отправном пункте переговоров. Легат представлял Батория склонным, благодаря вмешательству папы, к большим уступкам и просил Ивана сделать со своей стороны шаг в том же направлении. Но именно папское вмешательство и делало Ивана очень несговорчивым. Теперь царь отказывался от того, что обещал раньше, требуя немедленного снятия осады с Пскова и присылки польского посольства. Он за этим и обращался к папе. Полученное от Батория письмо с вызовом на поединок не могло внушить ему миролюбивых намерений. Сначала Иван старался говорить об этом скорее с грустью, чем с гневом. Когда Поссевин попросил сообщить ему содержание документа, он хотел дать ему только извлечения из письма, где оставалась бы одна только сущность, а оскорбления были бы изъяты. Но он не мог удержаться, чтобы не показать составленного им ответа, в котором он приводил одно за другим наиболее оскорбительные места письма, чтобы ими же поражать своего противника. При этом он прибегает по своему обыкновению к самому неожиданному способу аргументации. Баторий упрекает его в том, что он не спешит на помощь осажденным городам, но он ведь считает себя связанным перемирием с врагом! Как может король отрицать римское происхождение царствующего в Москве дома? Если бы не было Пруса, откуда бы Пруссия получила свое название?

За целый месяц посредник ни на шаг не подвинулся вперед. В сфере религиозных вопросов ему удалось кое-что сделать, хотя ни на постройку католических церквей, ни на водворение иезуитов в Москве разрешения не последовало. Но там соглашались на поддержание правильных сношений с Римом и на свободный пропуск папских послов в Персию. Это было только начало. Можно было надеяться на большее после заключения мира, судя по осторожной форме отказов и по недомолвкам в уступках. Постоянно возвращались к этому непременному первоначальному условию и крепко держались за то, что царь называл своей «последней мерой», отвергнутой уже Баторием. Поссевин надеялся уладить два дела одновременно: примирить Москву и со своими прежними клиентами, шведами. Из уважения к папе решились нарушить обычай вести переговоры со шведами только в Новгороде. Царь согласился принять послов короля Иоанна в Кремле. Но последний не думал о послах и продолжал одерживать победы на Балтийском побережье. Было ясно, что царь надеялся заставить Иоанна дорого заплатить за эти победы, лишь только он справится с Баторием. Покончить же с Баторием он надеялся при помощи папы и зимы. Платя хитростью за хитрость, он с большой ловкостью добивался расположения легата отдаленной надеждой на союз. В то же время Богдан Бельский, которому было поручено вместе с Никитой Захарьиным вести переговоры, пытался подкупить Поссевина иным, более грубым способом.

В половине сентября иезуит понял, что напрасно теряет время, и решил отправиться в польский лагерь. Это было Ивану особенно приятно. Прощаясь с ним, он сказал, что отпускает его к королю Стефану, шлет ему с ним поклон и просит после переговоров о мире в том смысле, как повелел папа, вернуться в Москву. Присутствие посла ему приятно ради пославшего его и благодаря его верности царским делам. Он звал иезуита к себе на службу и говорил, что охотно платил бы ему. Так как папа приказал, чтобы мир был заключен согласно желаниям царя, он и должен быть в его интересах, все время твердил Иван. И это вытекает из смысла дипломатического эпизода.

Поссевин добрался до Пскова в первых числах октября и на этот раз очень честно выполнял роль посредника. Сообщив свои впечатления от пребывания в Москве, он старался опровергнуть то, что внушали своими памфлетами Гуаньино и Крузе. Когда он писал в Москву, то изображал положение выгодным для осаждающих. Он сообщал, что поляки делают большие приготовления, ожидаются подкрепления, дела Пскова очень плохи, осада, наверное, продлится всю зиму, а весною ничто не удержит Батория.

Все это было верно и подтверждается теми самыми донесениями с места, которые внушили некоторым польским историкам как раз обратное представление. Я уже приводил свидетельство аббата Пиотровского о польской кавалерии, которая, по его словам, к октябрю почти была уничтожена. А дальше тот же самый очевидец говорит о смотре, произведенном 4 декабря, где фигурировало 7000 лошадей и притом «хороших лошадей!» Значить у поляков потери были не так значительны или было чем их пополнить. Сама реляция Поссевина подала повод к другому заблуждение. Иезуит говорит в ней о восторженном приеме, который будто бы был устроен ему в польском лагере. Если это и так, то этот прием нужно отнести на счет буйного и непокорного элемента. Баторий и Замойский старались сдержать его и подчинить суровым требованиям военной дисциплины. Вмешательство папского легата только способствовало брожению, внушая мысли о возможности прекращения военных действий. Что касается высшего начальства, то аббат Пиотровский говорит о нем совершенно иное. «Великий полководец (Замойский) никогда не встречал более отвратительного человека (эпитет этот относится к Поссевину). Он намеревается прогнать его палками, если будет заключен мир».

Предположите, что представитель какой-нибудь европейской державы явился в 1871 г. под стенами Парижа, осажденного немцами! Поссевин, казалось, должен был отстаивать польские интересы, так как победа Польши в Ливонии была бы в то же время торжеством католичества и папства. Но сущность всякого посредничества и состоит в том, чтобы уговорить сильнейшего. Сила же, несомненно, была на стороне поляков. Осада Пскова должна была длиться до 15 января 1582 г. Тогда уж самое трудное время было бы пережитым. Вместе с суровыми холодами прошли бы праздники Рождества и Нового года, а с ними и соблазн провести время у домашнего очага; время клонилось бы к весне, и все шансы были бы на стороне Батория. Капитуляция сделалась бы неизбежной и повела бы за собой подчинение Ивана требованиям победителя. Если Поссевин способствовал скорейшему разрешению конфликта, он делал это разрешение более выгодным для слабейшей стороны.

Иван был осведомлен и помимо иезуита о состоянии Пскова и польской армии. Но письма легата привели его, наконец, к убеждению, что он возлагал на него слишком большие надежды. Скоро царь понизил тон и еще раз склонил голову перед победителем, признавая силу Батория и его шведского союзника. Он собирался отправить послов для переговоров о мире, и требования его на этот раз были значительно скромнее. Он уступал всю Ливонию, оставляя за собой всю долину Великой до Малых Лук, при этом ставил условием в мирных грамотах не писать имени короля шведского. Дело в том, что часть Ливонии находилась в руках шведов. Иван думал, что ее можно будет отвоевать впоследствии. Владея долиной реки Великой, он будет иметь на северо-западной границе достаточно укрепленную линию, которая может пригодиться ему в будущем, когда он при более благоприятных условиях вздумает снова пробиться к морю.

Как ни хорошо со стратегической точки зрения была задумана эта уступка, все же она оставалась уступкой. Некоторые русские историки, щадя национальное самолюбие, видели в этом нечто совершенно иное. Польская армия будто бы была к тому времени почти совсем уничтожена, и Баторий должен был заключить мир. Теперь Россия может обойтись без этих искажений исторических фактов. В войне, исход которой зависит от осады, переговоры, ведущиеся под огнем орудий осаждающих, являются одним из видов капитуляции. У осажденных есть одно только средство с честью выйти из борьбы. К этому средству Петр Великий прибег под Полтавой. Несмотря на сохранение долины реки Великой, уступка Ливонии больше чем на сто лет задержала политическое, военное и социальное развитие России.

Иван отказывался от Ливонии. Цель, к которой стремился в этом походе Баторий, была достигнута. Король не мог ни отказаться от переговоров, ни от посредничества Поссевина. Но какого мнения был Баторий об этом посредничестве, доказывает следующий факт. Иезуит сам признавался, что он чуть ли не силой должен был заставить своих польских клиентов сообщить ему свои намерения относительно мира, где он фигурировал в качестве посредника.

В половине ноября Ям-Запольский — город, лежащий на пути к Новгороду, между Заболочьем и Порховом, — был избран по взаимному соглашению местом встречи уполномоченных. Представителями царя были незаметные фигуры: князь Елецкий, которому, по словам Замойского, недоставало только княжества, чтобы быть князем, Роман Олферьев Верещагин и дьяк Связев. Польский король со своей стороны послал блестящих дипломатов: князя Збаражского, воеводу Броцлавского, князя Альберта Радзивилла, маршала двора и секретаря Гарабурду. Уполномоченные Батория привезли с собой детально разработанные инструкции. Каковы были эти инструкции? Прибывший одновременно с уполномоченными Поссевин ничего о них не знал. Причиной этого было недоверие короля, ясно проглядывавшее в его письме к Поссевину, написанном в это время. Баторий не без горечи противопоставляет преданность Польши Святому Престолу неожиданному усердию папского легата, с каким он относится к интересам третьего лица, ничем не заслужившего подобного внимания.

Двусмысленность, на которой была основана миссия иезуита, неизбежно должна была привести его к этой немилости. Если бы он обманул надежды одного из противников, он должен был внушать подозрение другому. Это отзывалось на его роли до конца переговоров, тянувшихся от 13 декабря 1581 г. по 15 января 1582 г. Русские укоряли его, что он держит сторону поляков, а Замойский называл его «плутом» и «изменником».

Он даже сомневался в его религиозных стремлениях, находил, что он больше заботится о политических расчетах, чем о «небесных силах».

III. Ям-Запольское перемирие

Я избавлю своих читателей от подробностей этих переговоров, указав на глубоко научный труд Пирлинга [«La Russie et le Saint-Si(ge» II, 115, etc.], в котором я мог бы лишь отметить неправильности некоторых суждений. Ям-Запольский, полуразоренное местечко в опустошенном крае, едва мог вместить поляков с их многочисленной свитой. Москвичам пришлось искать приюта по соседству, в деревне Киверова-Гора. Так как посредник поселился там же, то заседания конгресса происходили у него в этой деревне, в курной избе. Под скромной кровлей, между импровизированным алтарем и печью, из которой дым за неимением другого выхода валил через окна и к концу каждого заседания делал уполномоченных похожими на трубочистов, — решалась судьба двух государств.

Когда по традиции был составлен род протокола, обе стороны предъявили чрезмерные требования, что ввело Поссевина в заблуждение. После беседы с москвичами он пришел к заключению, что уступка поляками русским нескольких городов является условием sine qua non для заключения мира. Он тотчас же обратил все свои усилия на этот пункт и, думая, что помогает одной стороне, играл в руку другой. Обе стороны остерегались сказать ему свое последнее слово. Поляки окончательно установили свой ультиматум только во второй половине декабря. Пирлинг в данном случае несправедливо упрекает Замойского в недостатке проницательности. Точно также напрасно он предполагает разногласие между королем и его канцлером, между канцлером и уполномоченными. Ученый историк, кажется, положился на напечатанный Кояловичем русский сборник польских документов. Замойский был предан королю. В качестве главного полководца и канцлера он мог выбрать уполномоченных только из круга людей своего образа мыслей. В половине декабря Поссевину было передано письмо Замойского, в котором он категорически заявлял, что никакие уступки относительно Ливонии не будут сделаны. 20 декабря гонец привез уполномоченным от канцлера другое извещение, в котором он говорит о возможной уступке 3 городов, на чем русские недавно настаивали, иезуит был удивлен и даже смущен. Но этот факт был естественен. Письмо Замойского к Поссевину относится к 13 декабря 1581 г. Одновременно он писал и королю в том же духе. Но 16 декабря пришло известие, что шведы одерживают в Ливонии победу за победой. Запасы пороха опаздывали в пути. На следующий день канцлер решился изменить свои инструкции. Теперь он указывал уполномоченным три пути для достижения соглашения. Одним из них была указанная уступка. Города, о которых шла речь, были незначительны, ими можно было пожертвовать, и Баторий выразил на то свое согласие. Замойский упоминает об этом факте в письме к королю от 26 дек. 1581 г. Следовательно, здесь разногласия не было. Что же касается разногласия между канцлером и уполномоченными, то Пирлинг стал жертвой той мистификации, что и посредник 1581 г. Канцлеру надлежало бы посвятить посредника в курс дела. Но поляки условились держать его на некотором расстоянии от себя. Его терпели из уважения к папе, но охотно бы обошлись и без него. Кроме того, Збаражский и Радзивилл решили пойти дальше того, что предполагал их глава: они объявили легату, что считают чрезмерными те уступки, на которые идет Замойский, и что они не станут принимать их в расчет до новых распоряжений. Но тут же они пишут Замойскому письмо от 21 декабря (оно уцелело), что этим хотят лишь «обмануть иезуита». Поступок этот некорректен. Три ливонские города решено было уступить только при последней крайности, если не получатся два других приема. Дело шло о дипломатической тайне. Открыть ее для польских уполномоченных было все равно, что сообщить ее русским. Замойский был того же мнения и одобрил поведение своих подчиненных [Письмо от 27 дек.]. Хотя он в своей переписке с Баторием и не лестно отзывается о «добром пастыре москвичей, старающемся превратить волков в овец», но ему нет необходимости, как то полагал Пирлинг, убеждать короля не посвящать легата в тайны ведущихся переговоров. Совет был бы совершенно излишним.

Переговоры грозили затянуться. Московские уполномоченные не торопились. Они легче, чем поляки, мирились с неудобствами своих деревенских жилищ и лучше их умели запастись всем необходимым. С изобретательностью, свойственной их расе, они даже сумели извлечь выгоду из своего положения. Они обратили свой лагерь в ярмарку и между двумя заседаниями заключали выгодные сделки. Они рассчитывали, что зимняя стужа сделает их противников более сговорчивыми. Замойский взялся вывести их заблуждения. Польская сабля лучше, чем красноречие Поссевина, сумела преодолеть последнее сопротивление.

Испробовав все средства сломить героическое сопротивление Пскова, великий полководец прибег к способу, заслуживающему порицания. История какой-то адской машины, доставленной в город, довольно темна. Замойский будто бы велел наполнить коробку порохом и разрывными снарядами и поручил московскому пленнику передать ее одному из Шуйских. Польские историки упоминают о нарушении осажденными международного права. Они будто бы стреляли в парламентеров. Говорят также о ловушке, в которую завлекал Замойского Шуйский, вызывая его на поединок. Это оправдание не достаточно. Вызов последовал, вероятно, за присылкой снаряда, не причинившего, впрочем, никакого вреда. Выдумка Замойского оказалась неудачной. Несколько дней спустя он придумал другую, более удачную. 4 января 1582 г. он притворился невнимательным, вызвал массовую вылазку осажденных и встретил их страшным огнем. Потом в письме к уполномоченным он совершенно напрасно утверждал, что его армия не продержится больше недели и просил их поторопиться с переговорами. Он только что доказал противное. Московские уполномоченные отлично это поняли. Одновременно с известием о происшедшем они получили от Ивана наказы самого примирительного содержания. Тогда, оставив в стороне Ливонию, они стали спорить только о подробностях.

Поссевин был виновником спора, желая непременно втянуть в переговоры и Швецию, не нуждавшуюся ни в мире, ни в его посредничестве. Кроме того у Польши и у Москвы с ней были свои счеты. Ему пришлось отказаться от удовлетворения этого желания, но шведские победы в Ливонии порождали другие трудности: русские справедливо замечали, что они не могут уступить в этой стране того, что им уже больше не принадлежит. После продолжительных споров поляки оставили за собой право действий против шведов и начали перечислять одно за другим все владения, уступаемые Москвой. На северо-западной границе произвели разделы городов. Велиж, находящийся на левом берегу Двины и принадлежавший к группе городов, отходящих в Польше, был оставлен за нею. Себеж был возвращен прежним владельцам, так как являлся аванпостом московских владений при входе в долину р. Великой. Оставался вопрос о титулах. Иван хотел, чтобы в договоре его именовали не только царем, но и государем Ливонии. Поляки возражали и говорили: «Что значит этот новый титул царь?» Царями назывались прежде татарские ханы в Казани и Астрахани. Этого мало для московского государя. Если же царь означает кесарь — это много для него. Европа звала кесарем одного лишь государя, императора германского, и он мог возразить против нового титула Ивана. Этот вопрос поднимался уже не раз, и Замойский не придавал ему никакого значения. Он даже рассказывал по этому поводу об одном хвастливом варшавском шляхтиче, звавшемся «королем Захаранским», давая этим повод к шуткам. Оставался один исход, к которому уже раньше прибегали: писать грамоты разно для каждого государства. Но Поссевин не знал, что это раньше практиковалось, и раздул мелочь в целую гору. Он старался исправить исторические факты, на которые опирались русские уполномоченные, и доказывал им, что императоры Аркадий и Гонорий, умершие пять веков тому назад, не могли передать великому князю Владимиру титула кесаря. Он, не переставая, твердил, что источником всякой власти является Рим, и напоминал о том, что Карл Великий был коронован одним из предшественников Григория XIII. Потеряли много времени, пока пришли к обычному компромиссу, после чего иезуит положил начало новому и последнему спору.

Легат хотел, чтобы его подпись фигурировала в договоре или, по крайней мере, чтобы было упомянуто, что мир был заключен при его посредничестве. Русские уполномоченные категорически отказали в этом на том основами, что в их инструкциях ничего об этом не было сказано. Тогда иезуит вышел из себя. Он придрался к одной уловке в редакции договора. Отступая от принятых условий, Елецкий и Олферьев хотели включить Курляндию и Ригу в число городов и земель, уступаемых царем, что по их мнению прибавило бы новый титул их государю. Посредник стал грозить, что бросит все дело. Он кричал на уполномоченных: «Вы пришли воровать, а не вести переговоры! Убирайтесь отсюда», — но московские послы были невозмутимы. Это усилило его гнев. Он вырвал у Олферьева из рук грамоту, выбросил ее за дверь, потом схватил князя Елецкого за воротник шубы, встряхнул его так, что пуговицы отлетали, и вытолкнул из избы, а за ним и его товарищей.

Пришлось сделать то, чего он добивался. 15 января 1582 г. был совершен обмен подписями. С чисто дипломатической точки зрения русские остались в выигрыше, благодаря Поссевину: они остались на позициях, занятых ими при начале конгресса, и поступились только тем, чем поступался царь три месяца тому назад. Правда, жертва была громадная. После двадцатилетних усилий, готовых, по-видимому, увенчаться успехом, Московское государство было снова отрезано от Балтийского моря и Европы. Но в той самой Ливонии, от которой теперь отказывалась Москва, создавались два выгодных для нее условия. Там был уничтожен Тевтонский орден и Германия потеряла гарнизон, при помощи которого поддерживала свою власть в этой стране. Кроме того, там назревал конфликт между Польшей и Швецией. После отчаянной борьбы обе стороны дали возможность своему общему врагу отплатить той и другой.

Даже столь непрочное и кратковременное обладание Ливонией оставило прочный след в России, важный для развития страны. Она потопила массу чуждых ей элементов, которые слились с ней. В ней зародилась немецкая колония, которой суждено было сыграть в русском государстве видную роль. Культурное влияние ее отрицать нельзя.

Мир не был однако заключен, ограничились десятилетним перемирием. Окончательному соглашению помешали некоторые вопросы, выделенные из переговоров и оставленные без разрешения. Таков, например, был вопрос о теоретическом праве на обладание русско-литовскими землями. Когда поляки заняли город Юрьев, они были поражены теми следами, которые оставило там могущество побежденных, их организаторский дух и превосходное военное устройство. Быть может, не хватало только такого гения, каким был Баторий, чтобы воспользоваться им. «Мы все были поражены», писал аббат Пиотровский, «найдя в каждой крепости множество пушек, пороха и пуль столько, сколько мы не могли бы собрать во всей нашей стране». И он добавляет: «Мы завоевали нечто вроде маленького королевства; сомневаюсь, сумеем ли мы им воспользоваться». Несмотря на дух отрицания, которым проникнуты записки аббата, его впечатления соответствуют действительности. История подтвердила это.

На стенах восстановленного рижского замка над главным входом в церковь в Венден есть латинские надписи, так истолковывающие смысл происшедшего:

Devicto Moscho…

Prisca religio Rigam renovato vigere…

Coeperat in templo…

И еще:

Hoeresis et Moschi postquam devicta potestas.

Livonidum primus pastor ovile rego.

Ливонцы видели в них доказательство того, что победа Батория означала главным образом победу католичества и иезуитов, шедших по следам победителей. Новому польскому правительству пришлось считаться с этим мнением.

Что касается Поссевина, то его во всем происшедшем интересовала лишь форма договора. В нем признавалась власть папы: «казалось, все совершилось его именем». По крайней мере, легат хвалился этим в своем письме к кардиналу де Комо. Несмотря на свои ссоры с московскими уполномоченными, он спешил в Кремль продолжать начатое там дело. Очевидно, план его был таков: он хотел снова выдвинуть вопрос об анти-оттоманской лиге, так как она подавала повод к вмешательству папы. Потом он намеревался поднять вопрос о воссоединении церквей, так как условлено было, что речь об этом будет после заключения мира. Но он не возлагал больших надежд на эту часть своей программы. Он сохранял свою роль посредника и готов был выступить в ней снова, если возникнут какие-нибудь недоразумения по вопросу о Ям-Запольском договоре. Наконец, он хотел еще раз сделать попытку вмешаться в шведские дела, чтобы самому быть на виду и чтобы папа казался великим посредником, к которому прибегают обе стороны. Некоторые обстоятельства способствовали тому, что этому плану соответствовало настроение в Москве. Хотя там и были разочарованы папским могуществом, но все же оно могло хоть отчасти замаскировать унизительность поражения. Для виду не мешало показать, что папский посол устроил дела царя и продолжает стараться в том же направлении. Поссевина ожидал хороший прием при дворе Грозного.

IV. Поссевин в Москве

История той религиозной проблемы, окончательное разрешение которой было главной целью путешествия Поссевина, всем известна. Разделение церквей, подготовлявшееся еще с VII в. константинопольским патриархом Иоанном Постником, называвшим себя всемирным епископом, и на соборе в 690 г., установившим брак для священников, произошло в IX в. В это время греческая церковь достигла вершины своей славы и расцвета. Она дала целую плеяду ученых, святых и поэтов. Судьба призывала ее к насаждение христианства среди славянских народов. Фотий довел до крайности принцип своих предшественников, утверждавших, что падение римской империи повлекло за собой и уничтожение связанной с ее судьбами духовной власти на Западе. При нем произошел раскол. После него единство церкви было восстановлено на короткий срок, но оно было непрочно и окончательно нарушено в 1054 г. Михаилом Керуларием. Восстановить единство церквей стремились с XIII в. Флорентийский собор (1439) только продолжал попытку Лионского (1274). В 1581 г. сама Польша, казалось, не прочь была способствовать новой попытке. Но в Москве уже выросла и укрепилась мысль о третьем Риме, и она явилась неожиданным препятствием для осуществления этой попытки. Лекарь великого князя Василия, Николай Булев, или Люэо, прозванный Немчином, напрасно старался при дворе государя вести пропаганду, полемизируя с Максимом Греком и псковским монахом Филофеем. Он нашел себе последователей только в лице одного боярина Федора Карпова и какого-то игумена, имени которого история не сохранила.

Время управления церковью папой Григорием XIII (1572-1585), казалось, менее всего подходило для осуществления притязаний Рима. Ему, правда, удалось вооружить испанского короля против еретички английской королевы. Она поддержала во время борьбы за реставрации баварский Виттельсбахский дом, этих немецких Гизов. Но все же она не могла стереть позора, навлеченного на мировой католицизм правлением герцога Альбы в Нидерландах, Варфоломеевской ночью, ужасами инквизиции папства, прямым следствием чего и была реформация. Иван направил своего первого посла в политический, а не в религиозный Рим. В лице Поссевина он принимал не апостола, а дипломата, представителя светской, а не духовной власти.

Иезуит прибыл в Москву 14 февраля 1582 г. Он нашел двор в трауре, а царя в великой скорби. В порыве гнева царь убил своего старшего сына. Я еще вернусь к этому мрачному эпизоду. Анти-оттоманская лига была немедленно забыта. Для борьбы с Баторием Иван должен был заключить договор с крымским ханом. Он соглашался нарушить этот договор и выступить против турок, но только после того, как папа войдет в сношения с Империей, Францией, Испанией, Венецией, Англией, Данией и Швецией и заставит эти государства отправить в Москву послов для окончательных переговоров. Царь, по-видимому, издевался, хотя и обещал отправить в Рим уже не простого гонца, а знатного посла. Он хотел удержать там только что приобретенное расположение. Переговоры со Швецией были отклонены. Мягко, но с твердостью Иван отклонял все, пользуясь услугами Поссевина лишь для решения тех вопросов, которые касались Польши, установления границ, обмена пленными. Но при всей своей любви к спорам, он старался избегать религиозных вопросов. Прения могли принять обидный для папы тон, повторял он. 21 февраля во время аудиенции, посвященной светским делам, Поссевин попросил особого разговора, чтобы приступить к «великому делу». Царь прибег к уловке другого рода — он-де не обладает достаточными сведениями, чтобы начать подобный спор. Но иезуит настаивал на своем и просил разрешения представить свои соображения в письменной форме. Иван, вероятно, решил с этим покончить. Быть может, его любовь к спорам заставила его изменить свое решение.

Тенденциозная передача спора ввела в заблуждение Пирлинга. Он предположил, что беседа была подготовлена заранее и обставлена так же торжественно, как спор с Рокитой. Ни даты, ни тексты, на которые ссылается этот ученый, не допускают подобного предположения. Ничего подготовленного не было. Заседание сначала было посвящено вопросам другого рода, и на нем не было духовных лиц, присутствие которых должно было бы придать диспуту серьезный характер. Царь решил покончить с вопросом. Он даже не преминул указать, насколько бесполезно словопрение при подобных условиях. Но если иезуит того желает, с ним готовы объясняться хоть сейчас. [Пам. диплом, снош., 1851-1871, X, 247 и след.]

Поссевин рассыпался в самых соблазнительных речах и проявил тонкую ораторскую осторожность. Дело идет вовсе не о разрыве с греческой церковью, древней и достойной уважения церковью Афанасия, Златоуста и Василия. Рим чувствует себя связанным с ней неразрывными узами. Надо только восстановить единство, нарушенное благодаря забвению старинных традиций. Это дело восстановления было бы верным путем к созданию новой Восточной империи, во главе которой мог бы стать царь — новый Карл Великий, венчанный папой.

Иезуит мало знал опасного противника, к которому он обращался. С апломбом, обычным жаром, во всеоружии своих фантастических знаний Иван быстро разрушил очаровательное сооружение, которым хотел его пленить римский оратор. «Что говорить о Византии и греках? Греческая вера называется потому, что еще пророк Давид задолго до Рождества Христова предсказал, что от Эфиопии предварит рука ее к Богу, а Эфиопия все равно, что и Византия». Но ему, Ивану, нет дела ни до Византии, ни до греков. Он держит веру православную, христианскую, а не греческую. И что говорить ему о союзе с людьми, которые вопреки преданиям бреют себе бороду.

Поссевин был уверен, что в его руках неопровержимый аргумент: у папы Григория XIII была великолепная борода.

— А у тебя самого? — возразил царь, указывая на бритое лицо иезуита.

Поссевин, как говорится в протоколе этого заседания, составленном в Москве, решился приписать естественным причинам отсутствие растительности на своем лице. Он не бреет его. Но Иван уже увлекся спором и удвоил силу нападения. Противнику приходилось плохо. Он ловко направил спор на вопрос, где все преимущества были на его стороне, именно, на вопрос о первенстве папы. Русская церковь по-прежнему почитала святыми пап первых веков — Климента, Сильвестра, Агафона. Но их преемники, отвергнув бедность первых христиан, живут в роскоши, поразившей Шевригина. Они заставляют носить себя на престоле и ставят на своем сапоге знак святого креста. Они забывают всякий стыд и всенародно предаются разврату. Эти новые первосвященники лишились первоначального достоинства. Напрасно Поссевин делал отчаянные знаки, стараясь прервать поток обвинений. Его предупреждали раньше. Сам он виноват, если прения окончились печально для него и его господина. Иван уже не владел собой. Когда Поссевин попытался было вступиться за папу, Иван закричал: «Твой римский папа не пастырь, а волк!»

— Если папа волк, то мне нечего больше и говорить.

Этот ответ и вызвавшее его оскорбление находятся в русской версии. В напечатанном же рассказе Поссевина (Moscovia) его нет, но кажется в рукописи этот инцидент упоминается.

Согласно русской версии, спор на этом и кончился. Иван расстался на этот раз с иезуитом приветливо и поспешил послать ему кушанья со своего стола. Поссевин же утверждает, что спор продолжался и стал еще горячей. Раз царь был готов ударить противника своим знаменитым жезлом, а присутствовавшие при этом москвичи даже говорили, не бросить ли его в воду.

Во всяком случае расстались под дурным впечатлением. Приглашенный 28 февраля во дворец Поссевин не обнаружил желания продолжать спор. Царь сам, как бы желая загладить свою резкость, предложил ему представить записку о различии, существующем между обеими церквами. Но иезуит убедился, что это будет напрасный труд, и он ограничился тем, что преподнес государю латинский экземпляр книги Геннадия о Флорентийском соборе и думал, что этим покончит с опасным вопросом. Он не принял в расчет капризного и своенравного характера Ивана, который готовил ему сюрприз.

Свидетельства, относящиеся к этому эпизоду, противоречат друг другу. По русской версии, Поссевин выразил желание посетить один из столичных храмов. Царь предложил ему присутствовать с ним вместе на церковной службе, которая будет обставлена ради него всей пышностью православных обрядов. Иезуит охотно принял это предложение. Но осмелился войти в храм раньше царя. Из-за этого поднялся спор. Чтобы прекратить его, царь приказал отвезти иезуита во дворец и продолжать с ним рассмотрение очередных политических дел. По рассказу Поссевина, он отклонил приглашение и старался скрыться, тогда как бояре силой старались увлечь его по направлению к церкви. В обоих рассказах есть своя доля правды и вымысла. Вероятнее всего, что иезуит высказал естественное любопытство, но не пожелал фигурировать в компрометирующей его обстановке. Не подлежит сомнению, что попытка, для которой Рим принес в жертву интересы своей польской паствы, окончательно не удалась в Москве. 11 мая 1582 г. Поссевин простился с царем. Отправившийся в Рим вместе с легатом русский посол Яков Молвянинов повез туда только приветствие на словах, да соболей в подарок. Представитель папы был на виду во время переговоров между Польшей и Москвой. Он мог даже приписать себе значительную роль в этих переговорах. Но его дело носило чисто мирской характер и противоречило тем интересам, о которых должна была заботиться церковь. Поэтому и достигнутому им успеху грозила та же неудача, какая постигала раньше попытки пап.

V. После перемирия

Отношения между Польшей и Россией скоро порвались. На этот раз Рим не стал вмешиваться. При этом затруднения, которые могли встретиться при выполнении условий Ям-Запольского, мира не имели значения. Спорным вопросом являлось обладание маленькой крепостью при устье Межи, на важном водном пути между Смоленском и Луками. Витебский воевода Пац своевольно завладел ею. Иван приказал своему послу лучше уступить всю область, чем заводить новые враждебные действия. Баторий велел разорить крепость. Обе стороны старались избежать немедленного столкновения, но тем не менее Грозный задумывал рано или поздно поднять оружие, призвав на помощь Англию. История последних лет царствования Батория доказывает, что он сам смотрел на перемирие 1582 г. как на временную остановку его победоносного шествия. Он надеялся за это время укротить буйную Польшу и повести ее дальше Пскова. Король задумал и в следующие годы начал приводить в исполнение более широкий план военных действий. Ему нетрудно было добиться помощи Рима. Кроме того, он надеялся на поддержку Венеции и Флоренции. Преемник Григория XIII Сикст V был пленен гением великого полководца и он был готов перейти от фантастических мечтаний к грандиозным реальным предприятиям. Анти-оттоманская лига, ради которой Иван собирался соединить браком Елизавету с императором, была придумана Грозным лишь в насмешку. Только в одной Польше были еще крестоносцы. Раньше Баторий хотел доказать, что путь из Москвы в Константинополь лежит через Варшаву. Теперь же он желал попасть в Константинополь через Москву и искал средств осуществить это. Уже в Вильне в беседах с Поссевином он опередил Петра Великого, указав на Азов как на необходимую опору для решительных действий против турецкого владычества. Чтобы добраться до Азова, нужно было иметь за собой Москву, согласную стремиться к той же цели. Но Москва доказала, что она этого не хочет. Оставалось покорить ее — и Баторий брался за это.

Что этот проект был осуществлен, доказала легкая удача Димитрия и победоносные, хотя и бесполезные походы его покровителей при Сигизмунде III. Преждевременная смерть покорителя Полоцка разрушила этот план, а он был по силам только ему. Ивану оставалось жить слишком недолго, чтобы он мог почувствовать угрозу надвигавшихся событий. Но он, без сомнения, предвидел их возможность. Возможно, что это страшное видение омрачило последние дни царя и повлияло на его распоряжения. Еще до 1584 г. польский король в четырехчасовой беседе с папским нунцием Болоньети открыл ему свои заветные мечты. Он решился пожертвовать своими видами на Венгрию и изменить свое отношение к Турции. Иван, как будто предчувствовал надвигавшуюся опасность, примирился со Швецией. После Англии он еще раз напрасно пытался искать союза с Германией. Империя была погружена в религиозные споры, а император был занят науками и искусством. В августе 1583 г. по условиям перемирия шведы получили занятые ими города — Ям, Ивангород и Копорье. Иван снова обратился к Лондону, хватаясь за эту последнюю надежду, как утопающий за соломинку.

Среди последних усилий он умер. Но счастье улыбалось осиротевшей державе. Баторий ненадолго пережил своего соперника. Кроме того, на другом краю громадных владений Ивана судьба готовила возместить ему потерю Полоцка и Ливонии. На востоке открывалась отдаленная таинственная, беспредельная Сибирь. Впрочем, она не была добычей маленькой кучки смельчаков-казавов, как обыкновенно предполагают. Она была приобретена продолжительными и терпеливыми усилиями целой армии мирных, трудолюбивых колонистов.

Глава третья. Покорение Сибири. Ермак
Покорение и колонизация. Строгановы. Казаки. Ермак в Сибири.

I. Покорение и колонизация

В русских документах название Сибири появляется лишь во второй половине XV века, и под этим именем была известна только часть нынешней Тобольской губернии, занятой до XVI века татарскими ханствами. Еще задолго до указанного времени русские открыли дорогу к высоким плоскогориям Уральского хребта. Перейдя потом через хребет, они начали медленно подвигаться из бассейна Печоры в бассейн Оби. Уже в XI в. холоп именитого новгородского гражданина Журяты, Рогович, добрался до Уральского хребта, а в 1364 г. экспедиция, организованная предприимчивой новгородской республикой, добралась до Оби. В следующем веке новгородцы уже поддерживали постоянные политические и торговые сношения с Югрой (так называли в XII-XIV в. земли, лежащие на запад от Урала, а с XV в. так стал называться и восточный склон хребта). Югричи платили Новгороду ежегодную дань мехами и даже серебром, добывавшимся, вероятно, примитивным способом из копей, известных под названием Чудских. Ими пользовались еще недавно изыскатели при своих разведках.

После присоединения Новгорода великие московские князья продолжали начатое дело. Но придали ему свой традиционно-военный характер. В 1472 г. совершилось покорение Пермской земли: В 1485 г. войско, во главе которого стояли князь Федор Курбский, Черный и Иван Иванович Салтык-Правин, перешло через Урал, поднялось по реке Тавде, впадающей в Тобол, потом по Иртышу проникло в Сибирь, в бассейн Оби. Югорские и Вогульские князья покорились, отправились в Москву и согласились платить дань. Великий князь прибавил к своим титулам титул князя Югорского, но в 1499 г. ему пришлось оружием снова утверждать там свою власть.

Все эти приобретения были пока весьма незначительны. После взятия Казани и Астрахани явилось много добровольных данников. Между ними был и сибирский князь Ядигер, владелец татарской юрты среди нынешней Тобольской губернии. Он насчитывал до 30 000 подданных. Но заключенные условия исполнялись очень плохо. В 1556 г. вместо 30 000 куниц, обещанных Ядигером, было прислано им всего только 700. Он ссылался на грабежи и насилия со стороны своих соседей, против которых царь обещал ему помощь. Татарские князья были неуловимы и не поддавались завоеванию. Если им приходилось плохо, они углублялись в степи и достигали безнаказанности тем, что признавали над собой власть Москвы, брали на себя обязательства и не выполняли их.

Когда Иван был занят Ливонией, дела на востоке пошли совсем плохо. Последний царский не то посол, не то сборщик дани был убит. Достичь прочных результатов в этом крае можно было только лишь с помощью иного рода побед, и Московское государство не было лишено средств для этого.

До настоящего времени подвижность остается характерной чертой племени, заселившего огромные пространства европейского востока и азиатского северо-запада. Я уже указывал на причину этого явления. «Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше». В этой пословице выразительно передано то стремление, которым объясняется великое дело колонизации, совершенной подданными Грозного и Петра Великого.

Для колонизации бассейн Печоры не представлялся удобным. Им могли бы воспользоваться люди торговые, а русские колонисты были земледельцами. На долю одной семьи выпала честь сообщить этому национальному движению иной характер. Она придала благоприятное направление, воспользовавшись могучим течением эмиграции, несшей в себе действительную силу, обратив ее в бассейн Камы.

II. Строгановы

С давних времен Строгановы пользовались особыми льготами для заселения пустынных земель в Устюжском уезде, к северу от Вятки. Социальное положение и права Строгановых до сих пор являются спорным вопросом до наших дней. Предание связывает членов этой семьи с знатным родом Добрыниных. Но история говорит, что она принадлежала к сословию купцов или хлебопашцев, между которыми московское право XVI в. не делает различия [Пам. диплом, снош., 1851-1871, X, 247 и след.]. «Illi vivunt sua negotiatione», говорит о Строгановых неизвестный автор «Historia Siberiae» (1681 г.). Строгановы не были ни боярами, ни служилыми людьми. Но на огромных пространствах принадлежавших им земель пользовались исключительными льготами. Им принадлежало право суда над местными жителями. Сами же они были подсудны лишь одному царю. Они строили города и крепости, хотя и испрашивали разрешение государя для каждой постройки, держали войско и лили пушки, воевали с сибирскими князьями и торговали беспошлинно с азиатскими племенами. Это были купцы и хлебопашцы особого рода, хотя в Уложении царя Алексея Михайловича они и приравнивались к гостям — первостатейным купцам, но они только приравниваются к ним, а не смешиваются с ними. В главе о взысканиях за некоторые оскорбления упоминается одна и та же пошлина в применении к гостям и к Строгановым, названным по имени. Можно утверждать, что семья эта составляла отдельную социальную группу.

В 1558 г. Григорий Аникеев Строганов просил у Ивана пожаловать ему 106 кв. верст земли, лежащей за Пермью по берегу Камы. Он хотел там выстроить крепость для защиты от татар, распахать землю, завести пастбища, устроить соляные варницы. Просьба его была удовлетворена. Царь пожаловал ему землю и освободил его от всяких налогов на 20 лет. Он оставлял за собой только право на серебряную, медную и оловянную руду, если она в том месте окажется. Это были обычные условия при такого рода подарках, на которые московские государи не скупились. Чего они не разрешали, так это была военная армия. Их политическая система не допускала в этом направлены никаких уступок.

Однако на границе с Сибирью по необходимости пришлось разрешить и это. Строганов построил крепость на реке Пискарке и назвал ее Конкором. В 1564 г. он просил царя построить другую крепость дальше на 20 верст на Орле. Это был Каргедан. В 1566 г. по просьбе этого сильного рода его городки и промыслы были включены в опричнину. А в 1568 г. значительно расширены. Растянутые владения Строгановых страдали от частых набегов черемисов, башкир и других диких соседних племен. Иван, ознакомившись с делом, разрешил колонизаторам вооружить необходимое количество остяков и казаков, чтобы отражать эти нападения. Преследуя нападающих, казаки скоро перешли за Урал, где начинается уже легендарная эпопея.

В это время появилось в Сибири татарское ханство, основанное, как полагают, родом Тайбугов, враждовавших с одним из правящих родов. Он отделился и стал покорять соседние земли остяков и башкир. Столица этого ханства называлась Сибирь, или Искер. С 1556 г. ханом там был Кучум — киргиз-кайсакского происхождения. Он свергнул с престола Ядигера, прежнего данника Ивана. Успехи Строганова встревожили его. Боясь потерять независимость, он отправил своего сына или племянника, царевича Магметкула, напасть на новые русские промыслы. Враждебные действия продолжались до 1582 г. и заставили Ивана еще больше расширить права братьев Строгановых, Григория и Якова. Им были пожалованы берега Тобола и его притоков за Уралом. Между 1574 и 1579 г. эти огромные владения перешли по наследству к третьему брату, Семену Аникееву, и к его двум племянникам, Максиму Яковлевичу и Никите Григорьевичу. Чтобы выйти из опасного положения, они прибегли к смелому средству. Донские казацкие станицы, как я уже указывал, служили убежищем для сброда со всей русской земли. Это были полувоины, полуразбойники, большею частью убежавшие от виселицы и не боявшиеся ни царя, ни Бога, ни черта. Отправленное на Дон предложение Строгановых поступить к ним на службу было полно заманчивых обещаний. В числе других оно привело на берега Камы и человека, который до сих пор слывет покорителем Сибири. Но он только случайно стал героем счастливейшего из тысячи эпизодов. Он стал одним из тех людей, которые своей грубой силой способствовали успехам цивилизации, утвердив на дальнем азиатском Востоке московское владычество.

III. Казаки

Казаки составляли часть населения на всем пространстве московской державы. На севере они являлись бродячими хлебопашцами или ремесленниками. На юге они были большею частью военными. Но обыкновенно под именем казаков подразумевались все бродяги. Самое слово «казак» татарского происхождения и обозначало первоначально крестьянина, не имевшего связи ни с землей, ни с семьей. Затем оно стало относиться к воину, завербованному из подобных бродяг. В поисках счастья эти непокорные люди шли, куда вела их фантазия. Одни направлялись в привольные степи, где основывали военные общины. Другие оставались на родине, образовывали шайки и занимались грабежом. Последних официальные документы называют воровскими казаками.

Благодаря географическому положению и этнографическому характеру древней Руси с ее неопределенными границами и отсутствием исторически обособившихся областей, этот подвижной элемент, формально зависевший от государства, в действительности пользовавшийся почти полной независимостью, явился авангардом колонизаторского движения. При Василии рязанские казаки нашли путь к Дону. При его преемнике они уже основались на обоих берегах этой реки и стали опасными соседями крымских, азовских и ногайских татар. Сначала северная украйна пополняла контингент их смельчаками, храбрость которых вошла в пословицу. Потом потянулись со всех сторон городские и сельские казаки, совершившие что-либо противозаконное. Притон этот причинял и Ивану некоторые затруднения и неприятности. Когда татары жаловались на постоянные набеги казаков, Грозный отговаривался своим бессилием, чтобы справиться с этими «разбойниками». В промежутках между набегами на орду «разбойники» отправлялись на Волгу и на своих легких «чайках» преследовали русских купцов. Иногда против них устраивались настоящие походы царских отрядов.

В 1579 г. государь все-таки разрешил Строгановым взять себе на службу шайку этих разбойников в количестве 640 человек, под предводительством двух атаманов. Один из них, Иван Кольцо, только что был приговорен к смертной казни. У другого тоже, вероятно, были кое-какие грехи. Его звали Ермаком Тимофеевичем.

Происхождение этого популярного имени еще не выяснено. Одни видят в нем испорченное имя Ермолая или Германа, другие — прозвище, полученное героем легенды в то время, когда он нес на себе скромные обязанности кашевара в станице, где ермаком назывался котел для каши. На Волге ермаком называют ручную мельницу. Никитский нашел это имя, в сокращении Ермашко, в Новгородских писцовых книгах, где оно встречается часто.

1 сентября 1581 г. отряд казаков, подкрепленный солдатами из строгановских крепостей, где были русские, литовцы, немцы и татары, двинулся в путь под предводительством Ермака. В этом отряде было 840 человек. Ему предстояло перейти через Урал, по следам других 20 экспедиций, направлявшихся в ту же сторону в разное время, и напасть на Кучума в его гнезде. В тот же день шайка диких наездников под предводительством татарского князя Пелыма напала на Пермскую землю. Напуганный воевода просил у Строгановых подкреплений, но они отказали, ссылаясь на недостаток в войске после ухода Ермака. Воевода пожаловался в Москву. Там так мало были расположены видеть что-нибудь серьезное в новом Зауральском походе, Иван обозвал Строгановых изменниками и послал в Пермь приказ вернуть как можно скорее Ермака с товарищами. Но этот приказ нельзя было исполнить. Ермак был уже далеко.

IV. Ермак в Сибири

Посланный навстречу русскому войску Магметкул встретил его на берегах Тобола и испугался, увидев «дымящиеся и издающие гром луки». Ему еще неизвестно было огнестрельное оружие. Он потерпел полное поражение. На Иртыше Ермак победил самого Кучума и в октябре овладел покинутой его столицей. Там он провел зиму. Весной его казаки взяли в плен Магметкула, а летом занимали и приводили к покорности маленькие городки и татарские улусы по Оби и Иртышу. Ермак решил известить о происшедшем Строгановых и самого царя. Он не побоялся отправить к Грозному Ивана Кольцо, которому грозила смерть от руки палача.

Ермак был прав, думая, что государь будет обезоружен. Действительно, никто не спрашивал Кольцо о его прошлом. Ермаку была пожалована значительная сумма денег. По преданию, Иван послал ему дорогие подарки — две богато украшенные брони, серебряный кубок и шубу со своего плеча. В то же время он послал двух воевод — Семена Болховского и Ивана Глухова — вступить от его имени во владение взятыми у Кучума городами. Так было всегда. Посылали казаков; если они терпели поражение, от них отрекались, называя их «разбойниками». Если же они побеждали, их победу приписывали себе.

Грозный уже не узнал ни о судьбе своих посланных, ни о трагическом конце предприятия, в котором Ермак стяжал себе бессмертие.

В 1584 г. смелый атаман погиб на Иртыше во время ночного нападения, подробности которого неизвестны. Предание говорит, что он хотел переплыть через реку и утонул под тяжестью брони — рокового царского подарка. Татары узнали его труп в броне, на которой сверкал золотой орел. Они его поставили на помост и в продолжение шести недель пользовались им, как мишенью. Хищные птицы стаями носились над трупом, не прикасаясь к нему. Вокруг него появлялись страшные видения. Испуганные татары решили устроить герою пышные похороны. Причем было убито и съедено тридцать быков. Но и на пепле храброго воина продолжались чудеса. Поднялся к небу огненный столб. Тогда мусульманские муллы предали его останки земле и скрыли его могилу, чтобы никто не нашел.

История говорит только, что Болховский умер еще раньше. После же смерти Ермака другой посланник Ивана должен был отступить за Печору. Ближайшие результаты этого похода не отличались от результатов предыдущих. Но между тем произошло нечто иное. Народное воображение было поражено смелым размахом. Из среды сонма героев, направлявших сюда свои усилия, легенда выбрала имя Ермака, шедшего по следам своих многочисленных предшественников. Прежнего героя воспели былины. Ему воздвигли памятник в Тобольске. Посмертная слава вознесла его на одну высоту с Кортесом и Христофором Колумбом.

Предание могущественно. Оно направляет до некоторой степени стихийные силы, которым принадлежит решающая роль в судьбах народа. Возвеличенный таким образом Ермак должен был найти подражателей. Погибая на своем посту, Ермак мог бы сказать: Non omnis moriar. Он был только орудием, и за ним стояли другие, готовые продолжать его работу. Снаряжались новые отряды солдат защищать «дымящимися и издающими гром луками» прогресс своих мирных трудов. Это были настоящие покорители Сибири — Строгановы со своей армией промышленников-колонизаторов.

Когда в Москву пришла весть о катастрофе, временно приостановившей победоносное движение казаков, Ивана уже не было в живых. Прежде чем приступить к повествованию о трагической его кончине, я постараюсь дать представление читателям о той среде, в которой жил государь. Мы увидим его двор и домашний очаг во всей их пышности, со всеми странностями и ужасами.

Глава четвертая Двор и интимная жизнь Грозного
Двор. Александровская слобода. Домашняя жизнь Ивана. Семья Ивана.

I. Двор

Первым впечатлением Ченслера по его приезду в Москву была смесь восхищения и изумления. Город с его предместьями показался больше Лондона. Но он напрасно искал в нем той пышности, о которой ему говорили в Холмогорах. Даже Кремль поражает его только отсутствием того, что он ожидал в нем найти. Его вводят в здание, называвшееся «золотыми палатами», а оно в сущности едва ли не лачуга.

Знаменитое сооружение уже тогда представляло нагромождение мелочей, представляющих в общем громадное здание, сохранившее до сих пор своеобразный свой вид. Главная дворцовая палата со своими сводами, опирающимися на одну колонну, казалась совершенно не подходящей для тех пышных церемоний, какие в ней должны были совершаться. Впрочем, послов и знатных иностранных путешественников принимали в другом, еще более скромном здании. Меблировка состояла из некрашеных скамей и табуретов простого белого дерева. И следа комфорта не замечалось. Бросалась в глаза роскошь ковров, да, если верить Маскевичу, мемуары которого относятся к 1594 г., большая печь, согревавшая палату и несколько соседних горниц. В XVI в., как и теперь, Кремль представлял маленький городок церквей, в нем были: Благовещенский собор, самый близкий ко дворцу, царь в нем ежедневно бывал на богослужениях, Успенский собор, где служит митрополит, коронуются государи и слушают обедню в большие праздники; собор архангела Михаила с гробницами царствующего дома, церковь с высокой колокольней Ивана Великого. До двух десятков церквей размещены сравнительно на небольшом пространстве, а рядом с ними теснятся монастыри, дома придворных, лавки и мастерские.

Но первое впечатление Ченслера непременно должно было измениться, когда он предстал перед Иваном и увидел его двор. Хотя он и видал царственную пышность Валуа и Тюдоров, но тем не менее теперь он был поражен и очарован прежде всего государем… Да разве этот человек, восседающий на троне, поддерживаемом фантастическими зверями Апокалипсиса, похож на других? Когда, двадцать лет спустя, Поссевин увидит здесь царя в длинном далматике, с тиарой на голове и с посохом в руках, он подумает, что стоит пред лицом другого папы, rex sacrorum. Образ Богородицы над троном, по правую сторону его — образ Спасителя, на стенах изображение библейских событий придавали дворцу вид храма. Правда, по бокам стояли молодые телохранители с топориками на плечах, но разве у римских первосвященников не было своих носителей алебард? Но что еще более его поразило, так это вид присутствующих, как бы застывших в своих позах. Позже Маржерет и Флетчер также были этим поражены. При появлении царя в толпе всевозможных должностных лиц, в рядах стражи, одетой в белые бархатные или атласные платья, в высоких белых шапках — не то воинов, не то монахов, с золотою цепью, скрещенной на груди, и со сверкающими топорами, как бы занесенными для удара, — наступало гробовое молчание. Закрыв глаза, можно было подумать, что дворец пуст.

Двор московского государя пышностью и численностью превосходил все, что иностранцы могли видеть в других землях. Множество придворных, в золоте и драгоценных камнях, толпились в тесных палатах, в сенях, наполняли пространство вокруг дворца. Посмотрим, из кого состоял этот двор. В русском языке XVI в. слово двор имеет двоякое значение. Во-первых, оно применяется для обозначения самого жилища государя. Во-вторых, оно относится и к службам, сосредоточивавшимся около дворца и ведавшим как нуждами государя, так и потребностями всей страны. Государь занимал верх дворца. Остальную же часть его и флигели занимали должностные лица. Они делятся на разные «приказы» и ведают содержанием двора и управлением страной. В следующем веке Котошихин насчитывает до 40 этих приказов, разделенных на палаты, как бы отдельные министерства: разрядный приказ, ямской, дворцовый. Последний соответствовал теперешнему министерству двора. Но содержание двора ведалось еще множеством специальных учреждений: житейный двор, кормовой двор, хлебный двор. Были дворы, ведавшие царские погреба, гардероб, конюшни. Учреждение, ведавшее гардероб, обязано было не только заботиться о государе, но в некоторых случаях одевать весь дворцовый персонал, должностных и сановных лиц. Оно имело свою мастерскую и огромные склады.

Придворные должности были многочисленны. Одни из них были древнего происхождения, другие — новые. Уже Нестор упоминает о стольниках, на обязанности которых было подавать кушанья, которые раздавались уже князю и гостям на торжественных пирах кравчими и окольничими. Но с древних времен стольникам поручались и другие должности. Их посылали в чужие земли, им вверяли управление областями. Количество этих должностных лиц доходило до пятисот. На втором месте стояли спальники и постельники, одевавшие и раздевавшие государя и смотревшие за его постелью. Спальник входил в состав ближайших советников, а постельник хранил государственную печать. Тот и другой спали в царской опочивальне.

Окольничие появляются только в 1356 г. На них также лежат разнообразные обязанности, но большею частью судебного характера. Для ведения текущих дел у государя были еще стряпчие. Они во время церемоний несли его скипетр, поддерживали верхнее его платье, смотрели за оружием. Это были более мелкие должностные лица, но еще не последние в служебной иерархии. Ниже их стояли дьяки и подьячие, люди ученые, т. е. умевшие писать и читать. Первоначальной их обязанностью было петь в церкви, отчего и произошло их название. Позже их стали брать писцами в приказы. В XVI в. дьяки уже занимали должности нынешних рефферендариев. Некоторые из них заседали в боярской думе и назывались думными дьяками. Подьячие были их помощниками. На самом низу иерархической лестницы стояли дворецкие или дворники. В других местах, например, в Польше, они пользовались большим значением. Они были как бы маршалами двора, а с XVI в. они хранили государеву казну и были близки к западноевропейскими curiales, прошедшим через такие же превращения.

Двор царицы состоял только из женщин, за исключением нескольких пажей не старше 10 лет. Первое место здесь принадлежало боярыне, которая берегла казну и смотрела за постелью. На втором месте стояла кравчиня, наблюдавшая за всем персоналом двора. Она управляла обширным штатом мастериц, отдавала приказания постельницам и по очереди с ними спала в опочивальне царицы и сопровождала ее во время ее редких выездов. В таких случаях постельницы превращались в амазонок и верхом на лошадях сопровождали коляску царицы.

Самой большой и светлой комнатой в отведенной для государыни части дворца была рабочая комната. К ней примыкали светлицы. В них помещалось до полусотни женщин, шивших белье — белошвей — и вышивавших золотом, серебром и шелком — золотошвей. Это было нечто вроде художественно-мастерской школы, равно как и помещавшаяся в одном из дворцовых флигелей иконописная палата. Она была одновременно мастерской и академией художеств. В светлицах цариц также вышивались иконы с таким искусством, которое и теперь вызывает удивление археологов.

Иван был очень богатым государем очень бедной страны. Флетчер глазам своим не поверил, когда увидал сокровища Грозного. Целые кучи жемчугов, изумрудов, рубинов, горы золотой посуды, сотни золотых с драгоценными камнями чаш. Эти богатства, накоплявшиеся и возраставшие с каждым царствованием, хранились взаперти. Их извлекали из хранилищ только в редких случаях, главным образом, чтобы поразить иностранцев. Ченслер видел при отъезде посольства к польскому королю 500 всадников, одетых с неслыханной роскошью. Одежда на них была из золотой и серебряной парчи, седла бархатные, расшитые жемчугом. Вся эта роскошь была взята из великокняжеских хранилищ. Пред послами Максимилиана II бояре раздевались, чтобы блеснуть роскошью своего нижнего платья. Но все, что на них было, принадлежало государю и после парада должно было быть возвращенным на прежнее место «без пятен и дыр» под угрозой взыскания.

Но эта роскошь сочеталась с большими недостатками и неудобствами. Сидя за царским столом, Дженкинсон ел с золотых блюд и оценил в 400 фунтов стерлингов два кубка, ходившие по рукам пирующих. Флетчер насчитал 300 служащих за столом, одетых в золотую и серебряную парчу. Царь ел один за столом литого золота. Сразу было принесено сто золотых блюд, но не было ни тарелок ни приборов, о салфетках уж нечего и говорить. Русские носили у пояса нож и ложку. В 1576 г. императорские послы обратили внимание на то, что перед устроенным для них пиром около 200 приглашенных к обеду отправились в царский гардероб и заменили кафтаны из золотой парчи белыми с горностаевой опушкой одеждами.

Для истории страны, развития идей и нравов эти черты имеют важное значение. Такими способами внушалось народу, что он ничто и что у него ничего нет, а у государя — все, и все ему принадлежит. Развитию этого представления также способствовал обычный церемониал пиров. Перекрестившись, царь брал себе кусок мяса, нарезанного кравчим, затем давал некоторым высокопоставленным лицам и наблюдал, как подавали кушанья другим гостям. Разносящие каждому говорили: «Царь тебе посылает это». Получивший подымался и благодарил. Та же процедура повторялась и с напитками, нравившимися иностранцам. Что же касается приправ, состоявших из шафрана, кислого молока и огурцов в уксусе, то они им не нравились. Необходимость сидеть за столом пять-шесть часов и пить со всех посылавшихся им царем чаш удручала даже самых выносливых. Кроме того, был обычай после пира посылать почетным гостям кушанья и напитки, которыми они делились с царскими посланными. Один императорский посол зараз получил семь чаш романеи, столько же рейнского вина, мускатного, белого французского, канарского, аликанте и мальвазии, двенадцать ковшей меду высшего качества, семь низшего, восемь блюд жареных лебедей, столько же журавлей со специями, несколько блюд из петухов, жареных кур без костей, глухарей с шафраном, рябчиков в сметане, уток с огурцами, гусей с рисом, зайцев с лапшей, лосиных мозгов, множество пирогов с мясом и сладких, желе, кремов, засахаренных орехов. Все это получил человек, только что вышедший из-за стола!

При дворе, как и у частных лиц, пиры с их ужасным обжорством и неумеренным питьем были необходимым условием всякого празднества и самым любимым развлечением. Но существовали и другие светские развлечения, несмотря на церковные запрещения их. Было даже специальное ведомство по этой части, так называемая потешная палата. При царском дворе играли в шахматы, шашка и карты, занимались охотой с гончими и борзыми собаками. В большом ходу была охота с соколами и кречетами. Охотились на медведя. В первую половину своего царствования Иван с увлечением предался этим развлечениям. Позже его поглотили заботы о государственных делах, и это отразилось на состоянии его охотничьего двора. Когда после Ям-Запольского перемирия Баторий выразил желание иметь красных кречетов и обратился с просьбой к Ивану, тот ответил, что их больше у него нет, так как он давно уже не охотился, будучи удручен горестями. Тогда Баторий спросил, не может ли он послать Ивану что-нибудь приятное. Ему ответили, что желали бы получить добрых коней, шлемов железных, метких и легких мушкетов.

Побежденный под Полоцком и Великими Луками просил у своего побежденного только оружия.

Однако, несмотря на свои горести, Иван и в это время еще держал при себе разных дураков и шутов, которые до середины XVIII в. входили в состав русского двора. Шутки этих забавников большею частью были непристойны. Убожество умственного развития способствовало развращенности воображения. С другой стороны, давление на умы аскетического учения церкви порождало, как естественную реакцию, грубый цинизм. Кроме того, шут своими острыми речами, дозволявшимися ему в известных границах, удовлетворял необходимости в критике и сатире, свойственной всякому обществу. За отсутствием литературы, сатира выливалась таким способом. Издеваясь над советами «Домостроя» и восточного этикета, шут таким образом разрежал тяжелую, атмосферу монастыря и тюрьмы, в которых коснели русские. Он открывал двери, разбивал стекла окон и впускал струю свежего воздуха в душные помещения. В каждом более или менее значительном доме тогда держали одного или несколько таких приживальщиков. У Ивана их были десятки. Некоторые из них поплатились жизнью за честь быть с царем запанибрата. Одного из них звали Гвоздевым. Он был княжеского рода, как и будущий дурак императрицы Анны, и занимал при дворе видную должность. Совмещение должностей тогда было обычным явлением. Однажды для забавы Иван вылил этому шуту миску горячих щей на голову. Несчастный закричал. Иван ударил его кинжалом, так как был в нетрезвом виде. Шут упал на пол, обливаясь кровью. Позвали лекаря. — «Вылечи моего верного слугу, — сказал ему Иван, — я с ним неловко поиграл». — «Так неловко, что теперь уже ни Бог, ни ваше величество не заставит его играть», — отвечал лекарь.

Гвоздев умер.

Как впоследствии Петр Великий, Иван отводил этим шутам место и роль даже в народных церемониях. Благодаря этому религиозное настроение, овладевавшее в этих торжествах присутствующими и сообщавшееся иностранным свидетелям, часто уступало место другим впечатлениям. Грозный не всегда сохранял на троне пастырскую позу, в которой он являлся сначала восхищенным взорам зрителей. Раз он снял шапку с польского посла, надел ее на шута и приказал ему кланяться по-польски. Когда тот заявил, что не умеет, сам начал передразниваться, заливаясь громким смехом и побуждая присутствовавших издаваться над послом. Подобно Наполеону, он иногда поражал какого-нибудь посла сценой гнева, потоком брани и угроз. Тогда ужас проносился под низкими сводами Кремля над толпой придворных.

Но эти разнообразные сцены придворной жизни развертывались главным образом в Александровской слободе. Они являются самыми странными зрелищами, которые история той эпохи оставила на удивление потомству.

II. Александровская слобода

После пожара 1547 г., почти совсем уничтожившего Кремль, Иван жил некоторое время в Воробьеве, пока ему спешно строили в Москве деревянные хоромы и восстановляли сгоревший кирпичный дворец. В 1565 г., когда была учреждена опричнина, Иван хотел было построить себе другой дворец в кремлевских стенах. Но он раздумал и решил устроить свое новое жилище подальше от старого, которое он уступил царю Симеону. Место для дворца было избрано на Воздвиженке близ нынешних Троицких ворот. Он поселился там в 1567 г., но прожил недолго. Он также не любил жить в Москве, как впоследствии и Петр Великий. Он предпочитал Коломенское, любимую резиденцию своего отца, и ездил туда ежегодно 29 августа праздновать свои именины. Нравилась ему и Вологда на реке того же имени, несмотря на ее дикий и суровый пейзаж. Там он приказал выстроить большой деревянный дворец на холме, где до сих пор находятся казенные здания. Там он выстроил и собор по образцу Успенского. Но впоследствии ему больше всего понравилась Александровская слобода, и он остановил свой выбор на ней.

Эта знаменитая слобода была Плесси-ле-Тур Грозного, как Малюта Скуратов был его Тристаном Отшельником. А. Толстой дал нам красивое, но чисто вымышленное описание этого места. Уверяют, что здания теперешнего Успенского монастыря в Александрове заключают в себе часть старинного дворца, бесследно исчезнувшего. Как и Вологодский дворец, монастырь стоит на возвышенности на берегу реки. Находящейся в ограде собор относится, пожалуй, ко времени Ивана. Там можно видеть ворота, привезенные из Новгорода после его разгрома. Все здание носит следы перестройки. В него вошли составные части, имевшие раньше другое назначение. Двери и окна расположены в нем несимметрично. В стенах какие-то углубления, сделанные без видимой необходимости. Такие же особенности мы встречаем и в Твери в Отрочьем монастыре, где келья св. Филиппа переделана в часовню. В Александрове вне собора, сохранилась постройка, составлявшая, по-видимому, часть другого здания. Предполагали, что на этом месте находились покои, занимаемые государем и его людьми. Это предположение подтверждается существованием здесь огромных подвалов с таинственными закоулками, с подземными ходами, ведущими куда-то в глубину, откуда, кажется, вот-вот подымутся кровавые призраки…

Но эти стены, быть может, слышавшие и видевшие так много, молчат. Молчит и местное предание. Чтобы воспроизвести происходившее здесь, мы должны полагаться на недостоверные показания летописцев. Если проверить их рассказы более надежными документами и опереться на подлинные факты, то есть возможность представить эту слободу и быт ее обитателей.

Я уже высказал свой взгляд на обвинения, которым подвергалась опричнина. Будучи явлением революционным, она породила террор с его неизбежными крайностями. Помощники Грозного, набиравшиеся им из подонков общества, были неспособны понять характер и реальную цель его предприятия и чаще, чем он сам, проявляли насилие вместо энергии. С другой стороны, являясь послушным орудием, эти угодливые царедворцы способствовали развитию влечений к грубому разврату и льстили некоторым садистическим наклонностям, лежавшим, без сомнения, в его натуре. Летопись сохранила имена его приспешников. На первом плане стояли — боярин Алексей Басманов с сыном Федором, князь Афанасий Вяземский, Василий Грязной, архимандрит Чудова монастыря Левкий и самый знаменитый и кровожадный Григорий Лукьянович — Малюта Скуратов. Позже — Богдан Бельский, игравший с Басмановым роль любимцев при царе, Борис Годунов, зять Скуратова, будущий царь. Эти лица пользовались расположением и доверием царя.

Из среды их предание выделило брата царицы Анастасии Никиту Романовича Захарьина. Основываясь на каких-то иллюзиях, а, быть может, и данных, оно приписало ему все добродетели, наделило его великой и прямой душой, суровым, непреклонным умом. Однако это несовместимо с подобной средой. Я склонен думать, что Иван, по крайней мере, в эту пору своей жизни, не потерпел бы близ себя такого человека. Вероятно, на этом лице отразилась идеализация, украсившая историческое происхождение всего рода Захарьиных.

Собственно говоря, Александровская слобода не была лишь местом разгула. Иван всегда проявлял большую наклонность к монастырской жизни. Но его аскетические стремления легко уживались с вольностью нравов, свойственной, впрочем, и всем монастырям того времени. Мы видели, что Иван старался провести реформу в среде духовенства, чтобы заставить его строже соблюдать правила монастырской жизни. Им, очевидно, руководило желание подать личный пример при установлении порядка при дворе в Александровской слободе. В основных чертах опричнина многим походит на монастырское братство. Опричники при поступлении на службу произносили особую клятву, напоминавшую клятву при пострижении в монахи. Они отрекались от всех своих связей и в некотором роде уходили от мира. Слобода по виду была монастырем. 300 человек, самых близких к государю, подчинялись там строгим правилам. На свои шитые золотом кафтаны они надевали черные рясы и участвовали в сложных религиозных обрядах. Царь был игуменом, Вяземский — келарем, Скуратов — пономарем. Сам царь со своими сыновьями ходил звонить к обедне. В полночь все вставали с постели для первой церковной службы. В четыре часа снова все собирались в церковь к заутрене, длившейся до семи часов. В восемь начиналась обедня. Иван, стараясь быть примером для других, так усердно молился, что на лбу у него оставались следы поклонов. В двенадцать часов подавался обед в общей трапезной. Царь при этом читал вслух что-нибудь из священного писания. Остатки трапезы отдавались бедным, как это делалось в хороших монастырях. В качестве игумена государь ел отдельно. Потом все собирались к нему и пили. Некоторые из опричников вместе с шутами старались позабавить и развеселить пирующих. Сюда допускались и женщины.

Для Ивана, как и для большинства людей его времени, идеал преобразованной монастырской жизни заключался в том, что крайнее благочестие искупало крайний разврат. Внешние обряды и материальные лишения возмещали отсутствие истинного благочестия, служила оправданием и искуплением нравственных падений. В этом именно смысле Александровская слобода строго соблюдала свой устав. Нет сомнения, что Иван относился серьезно к этой пародии. Я вижу доказательство этого в его послании в 1575 г. к архимандриту и братии Кирилло-Белозерского монастыря. Видно, что человек, писавший этот документ, в самом деле чувствовал себя монахом, беседующим с другими монахами о предметах, относящихся к их общему служению. Переписка эта была вызвана следующими обстоятельствами: влиятельный род Шереметьевых особенно потерпел от гонений, которым подвергались знатнейшие фамилии страны со времени восшествия на престол Грозного. Никита Васильевич, один из трех братьев, пострадавших первыми, был замучен; другой, Иван, известный полководец, подвергся пытке и тюремному заключению. Чтобы избежать худшей участи, он отправился в Белоозерский монастырь и поступил там в иноки под именем Ионы. Такое вынужденное поступление в монахи допускало в ту эпоху различные послабления. Предоставив в пользование монастыря часть своих имуществ, Иона оставил себе значительные средства и вел роскошную жизнь в своем доме, находившимся рядом с монастырем. Он имел отличную кухню и обширный штат дворни. Он был большим хлебосолом. Монахи пользовались его гостеприимством и, в свою очередь, посылали ему разные подарки и лакомства. В монастырь жили также не бедно. Это было огромное учреждение. Вокруг главного здания теснилось одиннадцать корпусов, где помещались кладовые, кухни, склады. В одной из сохранившихся частей здания насчитывают до 700 комнат, предназначавшихся, по всей вероятности, для прислуги. Из знати не один только Шереметев был здесь. Монастырь имел в числе своих постоянных обитателей Василия Степановича Собакина, в иноках Варлаама, Ивана Ивановича Хабарова, сына знаменитого Хабара Симского, героя предыдущих царствований, и других вельмож, присланных сюда Иваном в наказание. Между ними происходили часто ссоры. Менее богатые с завистью смотрели на почести, оказывавшиеся Шереметеву. Ивану был послан донос. Он с неудовольствием узнал, что люди, впавшие в немилость, в изгнании пользуются такими благами, и поспешил призвать братию к порядку: Шереметев должен трапезовать вместе со всеми. Монахи указывали на слабое здоровье Шереметева. Иван написал тогда послание, являющееся с литературной точки зрения шедевром его произведений.

Грозный начинает свое послание исповедью, которая как бы подтверждает обвинения против его частной и общественной жизни. Со своей обычной грубостью он называет себя «смердящим псом», живущим в «пьянстве, блуде, убийстве, разбое» и других смертных грехах. Буквально ли следует его понимать? Можно подумать, что ему незачем на себя клеветать. Но сейчас же он спешит заявить, что те немногие истины, какие он считает нужным высказать братии, исходят «от его скудоумия». После этого вступления смысл его слов становится ясным. Александровский игумен просто говорит обычным языком своего времени. Он обвиняет и унижает себя, смиряется и поносит ради антитезы, которая должна придать особую силу тем ударам, которые он будет наносить. Совесть его нечиста. Но высказываемое им смирение так же искренно, как и серьезно уверение, что он сам принадлежит к Кирилло-Белозерской общине и поэтому входит в подробности ее жизни. Он помнит, что несколько лет тому назад, во время своего пребывания здесь, высказал желание когда-нибудь поступить в число членов обители. Теперь он это намерение принимает за совершившийся факт и ловко пользуется им для достижения намеченной цели. Он бичует противников теми доводами, какие ему теперь пришли в голову. Вот как он их обличает, уснащая свою речь, по обыкновению, текстами и примерами, почерпнутыми из Отцов церкви, священной истории, римских и византийских хроник:

«Есть у вас Анна и Каиафа — Шереметев и Хабаров, есть Пилат — Варлаам Собакин, есть и Христос, распинаемый… Не Шереметев постригся у вас, а вы у него. Он вам дает закон. Следуйте ему! Сегодня один боярин введет распутство, завтра другой сделает вам послабление. Так мало-помалу устав монастырский упразднится и пойдут у вас обычаи мирские. Сперва вы дали Иоасафу (бывший боярин Колычев) оловянную посуду и разрешили есть в своей келье, теперь уже Шереметев имеет и свою кухню. В результате все монахи живут как им хочется… Беспорядок, смятение, суета! Зачем? Для кого? Для этого плута, пса Собакина, или для этого сына дьявола Шереметева, или же для безумного Хабарова?..»

Письмо это было напечатано в «Исторических Актах» [I, 204.]. Карамзин относит составление его к 1578 году. Но, по-видимому, Барсуков [Род Шереметевых, I, 324.], относящий его к периоду между весной 1574 г. и весной 1575 г., стоит ближе к истине. Надо прибавить, что Иван пользовался теми текстами, которые встречаются в старинных церковных сочинениях полемического характера, и изменяет их по-своему. Это были распространенные критические труды, обличающие распущенность монастырских нравов. Они были известны Белозерским монахам, так как копии их были в их библиотеке. Что касается того духа, которым Иван был проникнут, то следующая подробность указывает на него ясно. К посланию была присоединена золотая братина с рельефными изображениями голых женщин — подарок той самой общине, которую он старался вернуть на истинный путь.

В этом проявился дух Александровской слободы.

Иван жил в своей Александровской слободе, как в предыдущем веке Людовик XI жил в Плесси-ле-Тур, среди монахов, с которыми король производил религиозные упражнения. Там были слесари, приготовлявшие знаменитые «fillettes du roi», тяжелые цепи, в которые заковывали ноги узников, сажаемых в железные клетки. Были там и другие слуги, счета которых попадаются в книгах Его Величества под рубрикой «volupt(s»: столько-то, чтобы привезти из Дижона в Тур горожанку, понравившуюся королю, столько-то на покупку двух дюжин чижей [Henri Martin. Histoire de France, VII, 145.]. Если Людовик XI и не превратил Плесси-ле-Тур в монастырь, то мы знаем, что он выстроил обитель по соседству для калабрийского монаха Франсуа де-Поль. Он также любил окружать себя «дурными людьми низкого происхождения». Чтобы рассеять грызущую тоску или прогнать страшные видения, он созывал со всех сторон людей, «играющих на тихих и нежных инструментах». «Но ничто его не могло развеселить», прибавляет летописец Сен-Дени.

После всенощной в Александровской слободе Иван отправлялся в свою опочивальню, где три слепых старика должны были усыплять его своими сказками. Кроме того, сидя у его изголовья, они, вероятно, оберегали его от ночных видений и избавляли от тяжелого одиночества. Днем государь имел другие развлечения. Не отправлялся ли он, как говорили, в застенок наслаждаться видом пыток, производимых по его приказанию? Не заменял ли он там палача? Не менялось ли тогда его мрачное и угрюмое лицо, не становился ли он веселее среди этих ужасов, не сливался ли его дикий хохот с криками жертвы? Все могло быть. Но государь развлекался и менее кровавыми играми скоморохов, фокусников и медвежатников. Их собирали для него без разбора по всем захолустьям. В новгородской летописи упоминается некий Субота Осетр, который сначала обругал и избил дьяка Даниила Бартенева, а потом спустил на него медведя с цепи. Медведь бежал за ним до самого приказа и привел в ужас целую толпу приказных, из которых многие попали в лапы разъяренного зверя. После этого случая медведя и его хозяина признали годными для царской службы. Они немедленно были отправлены в Александровскую слободу с целой ватагой скоморохов.

В слободе видную роль играли ручные и дикие медведи. Их заставляли представлять смешные сцены. С их помощью мистифицировали посетителей и пугали их. Часто травили ими не только собак, но и людей. Быть может, Горсей и не заслуживает полного доверия. Он рассказывает об одном ужасном случае, когда семь тучных монахов были обвинены в мятеже и приговорены к борьбе с шестью медведями. Они растерзали пять монахов и только шестой одолел своего противника. Гуаньино рассказывает, что, когда замерзала река и на льду собирался народ для гуляний, царь имел привычку выпускать на мирную толпу нескольких своих медведей. Единичный факт такого рода мог иметь место. Но своеобразная привычка царя могла помешать народу гулять на реке. В этом случае, как во многих других, летопись, очевидно, несколько преувеличила. Она подчеркнула особенности, которые принадлежали общим нравам той эпохи. Бой с медведями в то время считался обычным и любимым развлечением народа.

Помимо всяких легенд, Александровская слобода оставила воспоминания, довольно оскорбительные для нравственности. Молитвенные обряды там сменялись пирами, превращавшимися в оргии. В жизни Грозного женщина всегда занимала видное место. Вполне возможно, что даже опричники служили для удовлетворения таких наклонностей и вкусов его страстной и неумеренной природы, которых, по-видимому, не могли ослабить в нем ни старость, ни болезни. Возможно, что этот привычный разврат принимал иногда самые отвратительные и жестокие формы. Мы допускаем, что летописцы давали большой простор своей фантазии, изображая, например, как Скуратовы и Басмановы в исступлении садизма заставляли крестьянских девушек голыми гоняться за курами и пронзали их стрелами… Впрочем, в то время даже настоящие монастыри часто походили на вертепы разврата. Не трудно представить, что происходило у Александровских «иноков». Сам игумен — царь — мог служить живым примером разврата. Он успел удалить от себя трех или четырех жен. Со времени смерти Анастасии семейная жизнь его не представляла ничего поучительного. Однако, как же согласовать эту распущенность царя с его постоянным стремлением вступать в новые брачные союзы? По-видимому, это совершенно противоречит ходячим легендам о целых толпах женщин, будто бы приводимых в Александровскую слободу, или о гареме, повсюду сопровождавшем царя в его поездках. Иван был большим любителем женщин, но он в то же время был и большим педантом в соблюдении религиозных обрядов. Если он и стремился обладать женщиной, то только как законный муж. Поэтому он часто комично прикрывал свои вожделения обрядом церковного брака.

III. Семейная жизнь Ивана

Второй раз Иван женился в 1561 г. на полудикой черкешенке Темрюковне, названной при крещении Марией. Умерла она в 1569 г. О ней ходила молва, что она была так же распущена по своим нравам, как и жестока по природе. Через два года после ее смерти Иван избрал себе в жены дочь простого новгородского купца Марфу Васильевну Собакину. Она прожила после свадьбы всего лишь две недели. Царь уверял, что ее отравили раньше, чем она стала его женой, т. е. она умерла девственницей. Этим царь хотел оправдать свое намерение вступить в четвертый брак, о котором он стал думать немедленно после смерти Марфы. Церковные правила препятствовали царю осуществить его намерение. Он стал доказывать необходимость для себя нового союза, утверждая, что у него отравили одну за другой три жены, и говорил, что после смерти второй супруги он уже был готов сам уйти в монастырь. Только заботы о воспитании детей и о своем государстве, где он должен был по его словам «защищать веру христианскую», удержали и теперь удерживают в мире. Он должен избрать себе подругу, чтобы «избежать греха». Церковь уступила настоятельным просьбам царя. Она только наложила эпитимии на этого неукротимого жениха. В 1572 г. он повел к алтарю дочь одного из своих придворных вельмож, Анну Колтовскую. Через три года он заточил ее в монастырь. Предлогом к этому послужило предъявленное к царице обвинение в заговоре против царя. Развод сопровождался рядом казней, совершенно истребивших семью царицы. Анна прожила в Тихвине до 1626 г. под именем инокини Дарьи.

После этого царь приблизил одну за другой двух наложниц — Анну Васильчикову и Василису Мелентьеву. Обе они признавались его супругами, хотя для сожительства с ними он испросил только разрешения своего духовника, понимавшего, очевидно, что для такого человека, как Иван, нужно изобретать более эластичные правила. Вокруг обеих наложниц царя создалась масса легенд. Судьба их вдохновила многих поэтов и романистов. В одной известной драме Островский выводит обеих героинь и противопоставляет их друг другу. Он изображает их соперничество из-за сердца Грозного. Может быть, здесь много фантастического элемента, но автор действительно воскрешает ту среду, в которой жили и страдали эти женщины. Автор делает Василису служанкой Анны, которая с ужасом видит, что ее соперница займет ее место в сердце царя, и говорит ей:

«Мне страшно здесь, мне душно, неприветно

Душе моей; и царь со мной не ласков,

И слуги смотрят исподлобья. Слышны

Издалека мне царские потехи,

Веселья шум, — на миг дворец унылый

И песнями, и смехом огласится;

Потом опять глухая тишь, как будто

Все вымерло, лишь только по углам,

По терему о казнях шепчут. Нечем

Души согреть. Жена царю по плоти,

По сердцу я чужая. Он мне страшен!

Он страшен мне и гневный, и веселый,

В кругу своих потешников развратных

За срамными речами и делами.

Любви его не знаю я, ни разу

Не подарил он часом дорогим

Жену свою, про горе и про радость

Ни разу он не спрашивал. Как зверь,

Ласкается ко мне, без слов любовных,

А что в душе моей, того не спросит»…

Быть может, Островский остается историком и тогда, когда изображает Ивана наедине с Василисой уже после того, как она формально была приближена к царю. Грозный уже пресытился и хочет ее бросить. Василиса удерживает его. Ей страшно. Она говорит о мертвецах, стоящих между ними. Ее ужас передается самому царю. Василиса просит развлечь ее. Царь отвечает, что он здесь не для забавы. Она зябнет. Иван уже держит в руке кинжал, готовый поразить ее, но, по ее знаку, снимает с себя кафтан и кутает ей ноги. Василиса хочет, чтобы Иван назвал ее царицей. Тот возмущается: «Какая ты царица? Разве я венчался с тобой, возлагал на твою голову корону?» Но она отвечает: «Зачем ты споришь с глупой женщиной? Плюнь на нее и делай то, что она хочет». Грозный и на этот раз покоряется. Она заснула. Тогда он был уверен, что она больше не слышит его, он начинает говорить ей о своей любви. Он, отваживавшийся на все, не смел ей раньше этого сказать.

Нам ничего неизвестно о причинах немилости, постигшей обеих возлюбленных царя. Быть может, Островский опять угадал это, вложив в его уста следующие слова, обращенные к Васильчиковой: «Ты похудела, я не люблю худых»…

По преданию, в 1573 г. на смену Василисе явилась новая любовница царя, Мария Долгорукая. Однако после первой же ночи Иван бросил ее. Одни говорят, что Грозный заподозрил ее в любви к другому. Другие же утверждают, что она оказалась уже лишенной девственности. Так или иначе, а Долгорукая погибла: ее посадили в коляску, запряженную лихими лошадьми, и утопили в реке Сере. Впрочем, эти подробности связываются с различными именами возлюбленных Ивана. По свидетельству некоторых летописей, подтверждаемых фон Бухау, Васильчикова продолжала еще три года пользоваться ласками царя. Но умерла она все-таки насильственной смертью. Карьера Василисы была более короткой. По показаниям летописцев, еще совсем молодой и красивой, она была заточена в один из подгородних монастырей. Иван будто бы заметил, что ей приглянулся князь Иван Девтелев, который тотчас же был казнен.

В сентябре 1580 г., в то время, когда Баторий готовился к новой победоносной кампании, царь вступил в седьмой или восьмой более или менее законный брак с Марией Нагой, дочерью боярина Федора Федоровича. Она скоро стала матерью царевича Дмитрия. В то же время царь женил своего сына Федора на сестре Бориса Годунова Ирине и создал, таким образом, новую семью, на которой сосредоточилась его любовь. Впрочем, это не мешало ему лелеять мечту о браке с Марией Гастингс.

Легко себе представить, чем могла быть при таких условиях домашняя жизнь царя. В 1581 г. она была взволнована и отражена новой катастрофой, о которой я уже упоминал выше.

IV. Семья царя

От первой супруги Иван имел двух сыновей. Младший из них, Феодор, был болезненный и слаб умом. С ним не считались. Старший, Иван, по-видимому, и физически, и нравственно напоминал отца, делившего с ним занятия и забавы. Подобно отцу, он был не чужд образования. Его рукопись о житии св. Антония сохранилась в бумагах графа Ф. А. Толстого. В тридцать лет он был женат уже в третий раз. По свидетельству Одерборна, отец с сыном менялись своими любовницами. Одна из фавориток царевича пожаловалась однажды царю, что некоторые лица распространяют обидные для нее слухи. Царь велел разложить виновных голыми на снегу на позор проходящих. Я привожу эту подробность, чтобы показать, каковы были отношения между Грозным и его наследником.

Первой женой царевича была Евдокия Сабурова. Второй — Прасковья Соловая. Обеим пришлось разлучиться с мужем и принять монашество. Третья супруга, Елена Шереметева, была беременна в то время, когда царь в припадке гнева убил ее мужа. Существует несколько версий, объясняющих это событие. Некоторые летописцы говорят, что царевич, видя успехи Батория, упрекал отца в малодушии и хотел сам стать во главе армии, чтобы отбросить опасного противника. Другие источники говорят, что царевич заступился за ливонских пленников, с которыми дурно обращались опричники. Но это вызывает сомнение: между отцом и сыном существовало согласие в идеях и чувствах. Поссевин, бывший через три месяца после происшествия в Москве, указывает на иную причину. Иван будто бы встретил свою невестку во внутренних покоях дворца и заметил, что ее костюм не вполне соответствовал требованиям приличий того времени. Возможно, что при своем положении она не надела пояса на сорочку. Оскорбленный этим царь-игумен ударил ее с такой силой, что в следующую ночь она прежде времени разрешилась от бремени. Естественно, что царевич не воздержался от упреков по адресу царя. Грозный вспылил и замахнулся своим посохом. Смертельный удар был нанесен царевичу прямо в висок.

Преступление было совершено царем без умысла. Но оно все же перешло даже ту меру, к которой привыкли его современники. По словам Поссевина, Иван был в отчаянии. Он проводил целые ночи в слезах и вопил от горя. На утро он собрал бояр и заявил им, что отныне он считает себя недостойным больше занимать престол. Указывая на неспособность Федора, он предлагал им избрать преемника. Придворные сразу увидели в этом маневре ловушку для себя и начали умолять царя сохранить власть за собой.

Из всех событий царствования Грозного смерть его сына наиболее поразила народное воображение. На всем пространстве русской земли звучали песни, навеянные этим событием. Их можно было слышать от Архангельска до Владимира и от Олонецкой области до Нижнего Новгорода. Рыбников издал пять таких песен, Бессонов — двенадцать и Гильфердинг — одиннадцать. В одной из этих былин жертвой оказывается не Иван, а Федор. Об измене его говорит царю Малюта Скуратов:

«Измена в твоих царских палатах,

Сидит она рядом с тобой,

Пьет и ест из одного блюда,

Носит одежду из одного с тобой сукна».

Народный поэт, очевидно, вспомнил слова евангелия от Матвея: «Омочивший со Мною руку в блюдо предаст Меня». После этого в действие вводятся царица Анастасия и брат ее Никита Романович. Она спасает безвинного царевича в ту минуту, когда ему грозит гибель. По некоторым версиям, царь требует, чтобы его сыну отрубили голову и выставили перед дворцом. Он велит вырвать у него сердце и печень и принести ему. Никита Романович, любимый герой народного эпоса, обманывает царя, убив простого холопа вместо царевича. Мы видим как бы повторение истории Кира, или Сказание о Женевьеве, или, наконец, повесть о Спящей Красавице. Старший царевич, несмотря на свое сходство с царем, а быть, может, благодаря именно этому сходству, пользовался большой популярностью. Его смерть явилась как бы народным бедствием, что было и вполне естественно, так как будущее московского престола представлялось весьма печальным. Федор был полуидиот, Дмитрий — еще дитя. От своих любовниц царь имел нескольких сыновей, но они не признавались его законными наследниками. В числе этих побочных сыновей считали и Федора Басманова, смелого и очень жестокого молодого человека. Царь более, чем когда-либо, привязался к семье Годуновых: очевидно, этот человек, не знавший жалости, сам испытывал потребность в нежном участии. Говоря о Борисе Годунове и его сестре Ирине, царь сравнивал их с двумя пальцами своей руки. Но в то же время царь больше, чем когда-либо, старался заглушить свою печаль и терзания совести в самом необузданном разврате. Эти излишества окончательно подорвали и без того уже расстроенное его здоровье. Можно ли думать, что в мрачном дворце Грозного Содом уживался с Цитерой, как утверждало большинство летописцев? Как мы знаем, увещания Сильвестра, направленные по адресу его непокорного духовного чада, по-видимому, подтверждают эти обвинения. Но мы видели, что подлинность соответствующего послания Сильвестра сомнительна. Что касается известных слов Поссевина, то они совершенно неправильно понимаются в этом смысле. В подлинном латинском тексте сказано: «Qui gratissimus tredecium annos apud Principem fuerat atque in ejus cubiculo dormiebat»… Это значит только, что Богдан Бельский, к которому относится указанное место, исполнял при царе обязанности спальника. Вообще можно сказать, что в том обвинительном акте, который летописцы, а за ними и историки составили против Ивана, многие пункты обоснованы не лучше, чем только что указанный факт. Мы не сомневаемся в беспорядочности образа жизни Ивана, и это ускорило роковую развязку, которую его могучий организм, казалось, отдалял многие годы. После смерти Анастасии Иван отправил в Троицкий монастырь 1000 рублей на помин души. Сумма эта в два раза превышала раньше отправленную на помин его отца. После смерти царицы Марфы он уменьшил свои щедроты до 700 руб. Что касается царевича Ивана, то, по понятным причинам, Грозный внес на упокой его души 5000 руб. Такую же сумму он отдал для своего собственного поминовения. Он очевидно готовился уже к смерти и не ошибся: его дни уже были сочтены.

Глава пятая. Личность Грозного и его дело
Смерть. Характер и темперамент. Познания и ум. Идеи и чувства. Итоги царствования.

I. Смерть

Уже в августе 1582 г., давая отчет о своей миссии венецианской синьории, Поссевин высказал мнение, что московскому царю жить недолго. В начале 1584 г. обнаружились некоторые тревожные симптомы, взволновавшие государя и весь его двор. Тело Ивана распухло и стало издавать нестерпимое зловоние. Врачи признали в этом разложение крови. По свидетельству Горсея, Богдан Бельский обратился к астрологам. Те указали время, когда наступить смерть. Любимец Ивана ничего не сказал ему об этом, он только предупредил астрологов, что, если их предсказание не сбудется, их сожгут живыми. Это было равносильно назначению премии за убийство царя. Поэтому после его смерти многими высказывались подозрения, что он был отравлен Борисом Годуновым с сообщниками.

Горсей говорит о необыкновенной сцене, свидетелем которой будто бы он был в сокровищнице Ивана. Умирающий царь приказывал носить себя в помещение, где хранились его драгоценности, и любовался несметными богатствами, с которыми он должен был расстаться. Раз он пожелал, чтобы Горсей сопровождал его в это помещение. Здесь он велел показать себе различные драгоценные камни и с видом знатока объяснял их достоинства и ценность. Взяв в руку несколько камней бирюзы, он обратился к Горсею: «Видишь, как она изменяет цвет, она бледнеет. Это значить, что меня отравили. Это предвещает мне смерть». Затем он приказал подать себе скипетр из кости единорога. Под этим именем был известен один вид слоновой кости, слывшей за целебное средство. Вооружившись этим чудодейственным орудием, царский лекарь начертил на столе окружность. Внутрь ее посадили несколько пауков. Насекомые тотчас же околели. Оставшиеся же за чертой пауки разбежались. «Поздно, сказал Иван, теперь меня не спасет и единорог». После этого он опять занялся камнями. «Взгляни на этот алмаз, — обратился он снова к Горсею, — это лучший и драгоценнейший из всех камней Востока. Но я никогда не ценил его по достоинству. Алмаз утишает гнев и гонит сладострастие. Он дает человеку власть над собою и целомудрие… Худо мне… Унесите меня отсюда… Мы придем в другой раз»…

Согласно Горсею, 18 марта 1584 г. государю стало легче. Это был именно тот день, который указали астрологи для его смерти. Бельский напомнил, что их ожидает. Те ответили, что день еще не прошел. Приняв ванну, Иван попросил шахматную доску. За несколько дней до того, по его приказанью, были разосланы грамоты по монастырям помолиться за его грехи. Тут же он и сам молил Бога отпустить монашествующей братии ее прегрешения перед ним, государем. Эти документы сохранились в целости до нашего времени. Из них видно, что Грозный даже на своем смертном одре одновременно заботится как о спасении своей души, так и о достижении известных политических целей. Предание говорит, что перед своей кончиной Иван проявил необыкновенную мягкость ко всем окружающим. Своего сына Федора он убеждал царствовать благочестиво, с любовью и милостью, избегать войны с христианскими государствами. Он завещал ему уменьшить налоги, освободить пленных и заключенных. При всем этом, его порочная природа до конца не переставала выставлять свои требования. Одерборн уверяет, что умирающий царь в своей похоти посягнул даже на свою невестку Ирину, к которой он постоянно проявлял истинно отеческую нежность.

С полной достоверностью мы можем установить только дату смерти Ивана и некоторые обстоятельства, сопровождавшие ее. Царь пригласил Бориса Годунова сыграть с ним в шахматы и сам уже начал расставлять фигуры по доске, как вдруг почувствовал себя дурно. Спустя несколько минут он уже хрипел в агонии. Так исполнилось предсказание астрологов. По желанию Ивана, после совершения над ним предсмертных обрядов, он принял монашество. Он назвался Ионой и оставил своему сыну Федору царский венец, а Борису Годунову государственную власть.

Таков был первый царь всея Руси. Заканчивая свой труд, я постараюсь несколько ярче обрисовать его образ, хотя это трудно сделать благодаря окутывающей его мгле и неясности прошлого.

II. Характер и темперамент

Недостаток достоверных свидетельств позволяет нам только приблизительно наметить внешний облик Ивана. По показаниям русских современников, он был сухощав. Иностранцы изображают его полным человеком. Быть может, такое различие взглядов зависело от несходства мерил, принятых теми и другими. Русские люди того времени отличались таким дородством, которое было несвойственно иностранцам. О росте Ивана все свидетельства сходны. Он был очень высок, хорошего сложения, с широкой грудью. В Троице-Сергеевом монастыре хранится кафтан, по преданию принадлежавший Грозному. Глаголев недавно произвел измерение его. Полученные данные говорят не в пользу приведенной характеристики [Русский Архив, июль 1902 г.]. Что касается черт лица Ивана, то в нашем распоряжении имеются лишь портреты весьма сомнительной подлинности. Они не могут служить для нас надежным основанием. По свидетельствам, он имел длинный, выгнутый нос, небольшие, но живые глаза голубого цвета, с проницательным взглядом. Он носил большие усы и густую рыжеватую бороду, которая заметно поседела к концу его царствования. Голову свою он брил. «Capillos capitis utque plerique Rutheni novacula radit», говорит фон Бухау.

Наибольшее количество сведений мы имеем о второй половине царствования Ивана. В эту пору все свидетельства отмечают у него мрачное, угрюмое выражение лица, что однако не мешало ему часто разражаться громким хохотом. Но здесь мы уже касаемся нравственной стороны этого человека, который так и останется загадкой, несмотря на все попытки раскрыть его душу.

Иван был человеком энергичным до тирании и робким до трусости, гордым до безумия и способным поступаться своим достоинством до низости. Он был умен и мог говорить и делать глупости. Непонятно, зачем он оскорбляет короля Эрика в то самое время, когда добивается его дружбы. Он может называть себя «псом смердящим» и вместе с тем коснеть в тех пороках, которые оправдывают этот эпитет. Некоторые пробовали найти разрешение этих противоречий в одной из новых дисциплин, открытия которой пользуются, быть может, чисто эфемерной славой. Отец и дед Ивана, по-видимому, были людьми уравновешенными. Но прадед его Василий Темный был слаб как умом, так и волей. Мать его Елена Глинская отличалась болезненностью. Отцу его было уже 50 лет, когда у него родился наследник. Бабка его Софья Палеолог происходила из фамилии, в которой всегда сказывалась предрасположенность к нервным заболеваниям. Брат Ивана Юрий страдал слабоумием. У самого Грозного детей было в три раза меньше, чем жен. Первенец его умер еще младенцем. Второй сын, жестокий и кровожадный Иван, был убит отцом. Третий, Федор, был полуидиотом, о Димитрии ходили слухи, что он был болен падучей…

Не трудно угадать вывод из всех этих данных. Грозный был дегенератом или одним из тех параноиков, психологию которых изучал Ломброзо.

Самое слабое место этого заключения состоит в том, что оно ничего не объясняет. Еще задолго до итальянского психиатра Ревелье Париз (1834) и Шиллинг (1863) пытались доказать, что гениальный человек всегда является невропатом, а часто и совсем душевно больным субъектом. Эту теорию, впрочем, можно найти еще у более старинных авторитетов — от Паскаля до Аристотеля. Сравнительно недавно один аргентинский ученый [Mejja. Nevrosis de los hombres Bercnos, Ayres, 1885.] поведал нам, что все великие люди его родины были алкоголиками, нервнобольными или помешанными… Для Ломброзо и его последователей совершенно ясно, что гений Наполеона является ни чем иным, как формой эпилептического невроза. Но этот вывод нам ничего не дает. Эпилептический невроз — это просто этикетка, ничего не объясняющая. Мы видим, что между таким дегенератом, как Наполеон, и таким, как Иван, существует громадная разница. Во всех поступках первого мы замечаем логическую последовательность, что отсутствует у второго. Наполеон, если он даже безумец, может действовать вполне разумно; Грозный слишком часто проявляет внешние признаки душевной болезни. Сама по себе гипотеза об однородном психическом недуге у обоих героев вовсе не разрешает нашей проблемы, а только обходит ее.

В попытках истолкования характера и темперамента Грозного есть существенное заблуждение. К нему подходят совершенно так же, как к любому из наших современников. Применяемые к его изучению приемы вырывают его личность из родной ему исторической среды. Известно, какими чертами отличался Людовик XI. Попробуйте перенести его в условия XIX или XX в. Мог ли бы теперь такой осторожный король попасть в ловушку в Перроне? Мог ли бы теперь такой дальновидный политик дать увлечь себя к стенам Льежа, чтобы принять участие в разрушении города, которому он же сам оказывал покровительство? Очевидно, этого теперь бы не было. Но почему тогда он совершил это двойное безрассудство? Во втором случае поведение его было позорно. Людовик XI был сыном своего времени, представителем полуварварского общества, где даже у наиболее развитых людей проявлялся недостаток духовной координации и нравственной дисциплины. Эти свойства являются плодом векового культурного развития. Людовик, как и большинство его современников, был импульсивной натурой. Это качество теперь наблюдается лишь у более эксцентричных субъектов. Попробуйте с этой точки зрения взглянуть на личность и деятельность Грозного. Это сразу подвинет нас к должному разрешению вопроса.

Иван действовал еще чаще, чем Людовик XI, как импульсивная натура. В некоторых его поступках сказывались влияния его среды или событий; в других он следовал внутренним побуждениям, заложенным в нем природой и внушенных ему воспитанием. Как и дед, Иван был умен, но более экспансивен. Он был так же энергичен, но менее тверд. Ко всем этим свойствам он унаследовал пылкую душу от своей матери Елены Глинской. Часто Иван действовал порывисто. Но создателя опричнины нельзя упрекнуть в недостатке воли или логической последовательности. Я уже показал неосновательность мнения, что Грозный всегда передавал власть в руки других лиц, не умея пользоваться ею сам. Сильвестр и Адашев так же мало были правителями в 1548-1560 г., как и царь Симеон в 1575-1576 г. Это, конечно, нисколько не мешало царю изображать из себя жертву своих любимцев, а во втором случае разыгрывать комедию с жалким подобием государя.

Иван был до такой степени вспыльчив, что при малейшем раздражении «покрывался пеной, как конь», по выражению фон-Бухау, самого достоверного из всех свидетелей. Часто он не умел сдерживаться и владеть собой. Но часто он проявлял удивительную изворотливость, что видно в борьбе с Баторием. На поле битвы он оставляет свое государство на произвол. Зато на дипломатическом поприще упорно оспаривает победы своего противника. Здесь он не брезгует никакими средствами.

Я уже говорил, каково было воспитание Грозного. В детстве он не знал любви и даже не пользовался должным вниманием. Он жил всегда под страхом насилий. Неудивительно, что в нем развилась некоторая робость, выражавшаяся то в недоверии собственным силам, то в нервной слабости перед лицом опасности. Однако тот, кто 20 лет боролся с разными Курбскими в своем государстве, не был трус душой. Из того же источника Грозный вынес презрение к человеку, часто принимавшее форму ненависти. Воспитатели Ивана потворствовали его низменным инстинктам и оскорбляли его лучшие чувства. Таубе и Крузе с убеждением говорят о его «коварном сердце крокодила». Грозный был лукав и зол. В детстве его обижали и глумились над ним. Всю свою жизнь он старался отплатить людям за эти унижения. Отсюда его безумная страсть издеваться над людьми, когда он не мог или не хотел мучить их другими способами. Он испытывал острое наслаждение, сбивая их с толку и упиваясь сознанием своего превосходства при виде их растерянности. Жалость или сочувствие в нем совершенно отсутствовали. Этим он напоминает Петра Великого. Подобная черта развилась у обоих под влиянием сходных причин. Прочтите те строки, которые Иван пишет Курбскому после победоносного похода: «Ты писал, что я тебя послал в немилости в дальние города… С Божьей помощью мы еще дальше пришли!.. Где ты думал найти покой после трудов? в Вольмаре? Мы уже дошли и туда. Пришлось тебе дальше убегать»…

Вспомните далее случай с Василием Грязным, любимым царским опричником, попавшим в плен к татарам. Разве пожалел его Иван? Ничуть; хотя, впрочем, поиздевавшись над ним в своем письме, он заплатил за него выкуп. У Грозного нет последовательности. Он постоянно возвращается к ясным суждениям. Будучи вспыльчивым деспотом, он замахивается на протестантского пастора, осмелившегося сравнивать в его присутствии Лютера с апостолом Павлом, но порыв прошел — и тот же Грозный ведет мирную беседу с Рокитой.

Наблюдая эти постоянные вспышки, некоторые видели в них то самое неистовство, которое саги приписывали древним норманнам. Эти неукротимые завоеватели, когда не оказывалось под руками врага, наносили в бешеной ярости удары деревьям и скалам. Однако Грозный, при всей своей необузданной вспыльчивости, никогда не сражался ни со скалами, ни с ветряными мельницами. Он не норманн, скорее раздражительный, жестокий и коварный монгол. Он скрытен, но отлично знает, чего хочет, и хочет разумного или того, что, по крайней мере, кажется таким при данных обстоятельствах. Он изворотлив, тонок и любознателен во всех отношениях. Порой он бьет дальше намеченной цели, что происходит из-за его необузданного темперамента. У него больше жертв, чем действительных врагов. Нельзя не согласиться на этот раз с Ломброзо, сказавшим, что раз человек отведал крови, убийство для него становится потребностью. Кровь повелительна настолько, что ей нельзя противиться. По его словам, чувственная любовь нередко сплетается с жаждой крови — вид ее сильнее всего возбуждает половую страсть… За кровавыми сценами всегда следует проявление самого неистового разврата. [Преступный человек, I, 389.]

В этом объяснение жизни Александровской слободы.

Но и здесь нужно принимать во внимание историческую среду. Оправдывая нравы той эпохи, Соловьев ссылался на Филиппа. Это существенная ошибка. Праведники всегда представляют исключение. Не был ли Иван исключением в противоположном смысле? Вероятно, нет, потому что народ легко мирился с его казнями. Грозный только увеличил жестокость инстинктов и нравов, господствовавших в его стране. Он бросал на русскую землю кровавое семя. Убийство сына его Димитрия в Угличе, воцарение самозванца и ужас смутного времени явились жатвой этого посева. Но что же делали Шуйские и Курбские? Они пожали то, что сами сеяли. Они учили своего будущего палача презрению к человеческой жизни, внушали ему презрение ко всякой справедливости и законам.

Впрочем, воспитание Ивана напоминает в большей степени, чем принято думать, юность всех государей его времени. Мы знаем, что представлял из себя Дон-Карлос прежде, чем им занялись поэты и романисты: он жестоко мучил животных и даже людей, окружавших его, живьем жарил птиц, калечил лошадей из своей конюшни.

В склонности Ивана каяться в своих преступлениях хотели видеть признаки нервной болезни и даже психического недуга. Иван часто впадал в преувеличения, бичуя свои пороки. Но мне кажется, что здесь мы имеем дело с любовью к театральным эффектам — черта, наблюдаемая у субъектов, постоянно ищущих красивых поз, разыгрывающих какую-нибудь роль, при этом они действуют часто вопреки собственным интересам. Вспомним хотя бы Лютера, чтобы не обращаться к другим знаменитым современникам Грозного. У героя германской реформации эта мания доходила до полнейшего забвения совести. Никто из государей древней Руси не любил и не умел говорить так, как Иван. Ни один из них не отличался таким искусством в спорах устных и письменных с беглым боярином или с каким-нибудь иностранным послом. Иван постоянно ведет эти споры без отдыха и даже стыда. Обнажает свою душу, сбрасывая все покровы, выставляет свои язвы и уродства: смотрите, каков я отвратителен!.. Он готов даже преувеличить свое безобразие. Он в послании к Курбскому сравнивает себя со смердящим трупом. Говорит, что он своими злодеяниями превзошел братоубийцу Каина, как Рувим осквернил ложе отца своего. Но все это не мешает ему думать и утверждать, что во всем этом виноват тот человек, перед которым он кается. Если он не может внушить к себе уважение и заставить восхищаться, то пусть хоть боятся, пусть видят и занимаются его особой. Не из этой ли школы впоследствии выйдет Жан-Жак Руссо.

Иван разыгрывает большей частью трагические роли. Но он не гнушается быть и первым шутом своего двора. Для него годится всякое амплуа, только бы ему не остаться незаметным. Часто он смешивает комический элемент с трагическим. Он подозревает старого Челяднина в заговоре. Отдает его в руки палача? Нет, и этого ему недостаточно. Он сходит с трона, сажает на него опального боярина, земно кланяется ему, величая его царем. Потом вынимает кинжал и наносить несчастному старику удар… «Ты думал сесть на мое место. Так вот же тебе!..» Фон-Бухау видит в Грозном черты сходства с одним кардиналом, который был известен своими веселыми речами и выходками, и он был поражен подвижностью лица Ивана. Его взгляд и тон менялись каждую минуту. Вот он беседует со своими приближенными. Речь его ласкова, вид приветлив. Но кто-нибудь из окружающих не сразу его понял. Он тотчас же становится резким, лицо делается свирепым. Кажется, что вот-вот произойдет ужасный взрыв.

Как у многих людей, страсть к ролям, к театральности у Ивана была выражением гордости. Это была непомерная гордость, но в ней не было ничего страшного. При своих познаниях истории и географии Иван мог считать себя выше всех государей Европы. Он не хотел себя равнять даже с императором, который был выборным монархом, или с султаном, род которого не восходил к древнему Риму. Но и фараон XX династии именовал себя владыкой всего мира. И теперь мы видим подобные притязания у некоторых государей Востока.

Гордостью Грозного, быть может, объясняется и его нежелание участвовать в битвах, где для него был большой риск. В этом отношении он следовал традициям своего рода. Как и его дед, он не был героем в обычном смысле этого слова. Александры Великие, Ганнибалы, Густавы-Адольфы, Карлы XII и Наполеоны проносятся, как метеоры. Для создания чего-нибудь прочного люди такого склада, как Рюриковичи, более подходящи. Людовик XI, правда, не имел ничего общего с Александром Македонским или Наполеоном, но и он жертвовал собой при Монлери. Но этот французский король и не был полуазиатским деспотом.

Свойства восточного человека Иван обнаруживает и в необыкновенной легкости, с которой он переходит от надменности к крайнему унижению при неудачах. Но удары судьбы его не сокрушают. Он сгибается под ними, ползет по земле, но всегда готов снова подняться на ноги. Несмотря на эти черты, Грозный оказывается до некоторой степени европейцем, человеком известной духовной культуры, и он не выносить грубой лести. Гуаньино сообщает характерный эпизод, вполне правдоподобный, если сопоставить его с другими аналогичными случаями. Иван выкупил из плена у Батория двух своих воевод — Осипа Щербатова и Юрия Барятинского. Когда они явились к нему, он с любопытством стал их расспрашивать. Щербатов говорил искренно, признавая могущество польского короля. Барятинский, желая угодить царю, говорил обратное. По его словам, у Батория нет войска и крепостей, и он дрожит перед именем московского царя. «Бедный король!» сказал Иван, «как мне его жаль!» потом схватил свой посох и начал им колотить своего бесстыдного придворного, приговаривая: «Вот тебе награда, обманщик»!

Иван по-своему был образован и выгодно отличался не только от русских, но и от современных европейских государей. Если он и не обладал большими научными сведениями, то во всяком случае питал любовь к знанию. В этом его существенное отличие от Людовика XI, который смертельно ненавидел науку и говорил, что она наводить на него меланхолию. Больше всего напоминает собой Грозный Франциска I. Каковы же собственно были его познания?

III. Познания и ум Ивана

Иван почерпнул много сведений из разностороннего чтения. Но он не мог привести в порядок этот материал в своей голове. В первые годы царствования Ивана правление бояр оставляло ему много досуга и вынуждало замыкаться в свой собственный внутренний мир. В эту пору он читал все, что попадалось под руку и возбуждало его любопытство. Он читал Священное Писание и римскую историю, русские летописи и византийские хронографы, творения отцов Церкви и жития святых. Отсюда он почерпнул много мыслей и выбирал те, которые, по его мнению, относились к нему, касались его положения и предсказывали ту роль, которую он мечтал сыграть. В переписке с Курбским мы видим разнообразие этих познаний и то, как он пользовался ими. Его послания к беглому князю представляют памфлет в двух частях, удары которого направлены против бояр. К нему присоединяется рассуждение о верховной власти. Иван аргументирует цитатами, приводимыми, очевидно, наизусть. Текст этих цитат большею частью не точен. Едва ли Иван допускал подобные искажения сознательно. В его изложении Григорий Назианзин чередуется с Иоанном Златоустом, пророк Исаия с Моисеем, библия с греческой мифологией, Иллиада и заимствованные древней русской словесностью сказания о взятии Трои с Евангелием. Все это смешивается самым причудливым образом с удивительным сочетанием имен. Зевс и Дионис оказываются в ближайшем соседстве с Авимелехом и Гедеоном, Эней с Гензефихом, царем савраматов (sic)… Он пишет даже Зинзирих. Поражают самые невероятные анахронизмы. Вместе с политическими афоризмами мы встречаем философские рассуждения. Курбскому эта литература казалась болтовней старой бабы. Но весь этот хаос идей и образов, несомненно, слагается в одно целое. При внимательном рассмотрении мы замечаем тонкую, но никогда не рвущуюся нить, связывающую весь этот материал. Она превращает этот беспорядочный материал в страстную защиту власти, в том виде как понимает ее автор, т. е. единой, безусловной, божественной по своей природе и недосягаемой для обыкновенных смертных. Здесь совсем не важно, что этот писатель-самоучка смешивает события и эпохи, говорит о разделении Восточной империи при Льве Армянине, ошибается на два столетия, определяя время завоевания Персии арабами. Вся эта варварская эрудиция не стоит ничего, важны те идеи, которые пронизывают эту беспорядочную груду фактов. Перед нами пылкий деспот, оперирующий такими данными, которых не знали ни отец его, ни дед. В своих познаниях он черпает доводы в пользу теории, о которой те не имели представления. Иван уже открывает новый мир. Этого одного достаточно, чтобы прославить необыкновенного государя, проявившего первым в своей стране если не научные познания, то вкусы, инстинкты и страсти нового человека.

На впечатлительную натуру Ивана воспоминания действовали так же, как и сами события. Они господствовали над его мыслью. Вся его эрудиция властвовала над ним больше, чем он распоряжался ею. Она заставляла его переходить от одного предмета к другому и диктовала ему самые неожиданные отступления. Его постоянная страстность и раздражительность, всегда пробуждавшаяся во время письма, мешала ему с должным разбором пользоваться своими знаниями. Он не взвешивал того, что попадало ему под руку, пускал в ход все средства, не задумываясь над тем, годны ли они.

Иван любил выставить напоказ все, что знал или что казалось ему знанием. С литературной точки зрения он представляет чистого полемиста. Хотя он словоохотлив и даже болтлив, но при всех своих отступлениях и разглагольствованиях он умеет подметить как слабую, так сильную сторону своего противника и наносить ему удар в самое слабое место. Курбский был человеком начитанным, по тому времени ученым. Иван старается превзойти его своей книжной мудростью, будучи уверенным, что тот не сможет проверить его цитат. Но Курбский не только учен, но и религиозен. Иван это знает и старается нанести ему удар и с этой стороны. Он изображает, как беглый боярин вместе с поляками разрушает православные церкви, упрекает его в том, что ногами своими попирает святые иконы и, как Ирод, избивает невинных младенцев. Царь льет слезы над этими жертвами и над самим палачом. Он любил лиризм и никогда не отказывал себе в удовольствии удариться в пафос. Курский упомянул о крови, пролитой им на службе царя. Иван возражает ему: «А я разве не проливал пота и слезы благодаря вашему неповиновению?»

Нельзя не согласиться с Ключевским, что в этой риторике меньше убеждения, чем желания убедить, больше фосфорического блеска, чем настоящего жару. Некоторые склонны были видеть в письмах Грозного коллективное произведение любимцев царя. Такую гипотезу между прочим поддерживал Михайловский, проницательный, но тенденциозный критик. Он заимствовал ее у автора одного дрянного романа [Князь Курбский. «Федорова», 1843 г.]. Но эта гипотеза рушится при первом же знакомстве с источником. Сам Михайловский признает за ним единство настроения и стиля. Личность автора, его «когти» чувствуются в каждой строке.

В идейном движении своей эпохи Иван не занимает первого места. В борьбе, которая шла между нравственными идеалами суровых старцев и испорченностью большинства, он примыкал не к достойнейшей стороне; однако нельзя сказать, что он действует единодушно с самыми худшими элементами. В этом конфликте стояли друг перед другом два противоположных полюса. С одной стороны отшельники-аскеты, с другой — отчаянные головорезы, утратившие связь с обществом. Иван занял среднее положение. Он был богато одарен природой, но чтобы быть представителем благороднейшей группы высших стремлений, ему недоставало ни ума, укрепленного науками, ни чистоты сердца. На Стоглавом Соборе он был готов поддержать партию реформ. Однако шаткость его убеждений не позволила ему этого сделать. В религиозных вопросах он оставался человеком старого закала. Для него ношение бороды и однорядки имело такое же значение, как и догматы веры. Учение Нила Сорского только скользнуло по уму Грозного, но не проникло в его сознание. Приобщиться к более широким культурным течениям Запада в области науки и искусства у Ивана не было возможности. Европа была далеко, а Москва слишком отстала от западноевропейского мира. Грозный решил прибегнуть к самому простому средству. Он захотел получить от своих соседей внешние блага их цивилизации. Он потребовал от них печатников, мастеров и инженеров. Этим путем обыкновенно идут отсталые народы, желая наверстать упущенное. Вспомните Японию. Но усвоенная таким образом культура оказывается искусственной и поверхностной. Новая Россия представляет пример этого.

Обвинители Грозного склонны отрицать у него всякую оригинальность. По их мнению, он только шел по следам своего деда Ивана III, и в этом он не обнаружил ловкости. Защищаясь против литературной оппозиции, он будто бы прибегал к готовым теориям и идеям, заимствованным из прочитанных книг. Боярство еще раньше лишилось своих исторических прерогатив. Государственная власть еще до Грозного пыталась опереться на новые социальные группы. Если Иван и попробовал организовать самоуправление общин, то и в этом он только воскрешал лишь порядки далекого прошлого. В понимании своей личной роли он только следовал заветам Священного Писания. Этим суровым судьям можно напомнить, что ничто не создается из ничего. Наполеон ведь не из собственной головы почерпнул содержание своего кодекса! Они, впрочем, готовы признать положительное значение за теми преобразованиями, которые были совершены в первую половину царствования Ивана. Но и в этом они заслугу относят на счет приближенных царя. Потрудились ли они прочесть в книге Стоглавого Собора 37 вопросов, касающихся церковного строя, и десять законопроектов, относящихся к государственному управлению? Нельзя ведь не согласиться, что автор этих страниц одно лицо с оппонентом Курбского. Между тем, когда Иван писал своему беглому боярину, Адашев и Сильвестр были далеко от него. Тождественен не только дух, но и стиль этих произведений. На стиле же Ивана лежит яркий личный отпечаток. Ясно, что в создании опричнины ни Адашев, ни Сильвестр, ни Курбский не принимали никакого участия. Между тем опричнина составляла одно целое с реформами 1551 г. Биографы Грозного совершенно не понимают опричнины, если они отказывают ему в том, что признают за его сотрудниками. Петр Великий не ошибся, назвав себя продолжателем его дела.

Грозный был первым русским царем не потому, что он первый принял царский титул, а потому, что первый понял реальную силу своего сана. Теория единодержавной власти явилась еще до него. Уже с XV века в московской литературе она развивалась достаточно ясно и полно. Но ни Василий, ни Иван III не задумывались над ее конкретным смыслом. Они были далеки от понятия о государе, которому Бог вручил его власть, и он несет лишь перед ним ответственность за пользование своими сверхчеловеческими правами, без каких бы то ни было обязательств по отношению к своим сотрудникам. Его действия не подлежат никакому контролю. Он воплощает в себе божественный разум и волю.

В эту теории Иван внес субъективный элемент. Его мы не находим ни у одного из его предшественников, не встречаем его даже и у его преемников. Петр Великий считал себя первым слугой своего народа. В глазах же Ивана монарх стоит выше своей державы и представляет собой нечто вроде какой-то божественной ипостаси. В оскорбительных посланиях к Баторию он заявляет, что государь выше державы, которой он повелевает. Польша победила. Московское государство вынуждено было принять ее требования. Но царь не хочет подчиниться этой необходимости: он парит в какой-то высшей сфере, где никто не может посягнуть на его права и достоинство. Это тонкое рассуждение было продиктовано не столько логикой, сколько непосредственным чувством. Впрочем, идеи и чувства Ивана часто так смешиваются, что необходимо их подвергнуть хотя бы беглому анализу.

IV. Идеи и чувства Ивана

Грозный много страдал, и эти преувеличивавшиеся обыкновенно им страдания многие выводили из глубокого нравственного источника. Иван живо сознавал пороки и недостатки политического и социального строя своего государства и чувствовал свое бессилие бороться с этим злом более или менее действительными средствами. Мучительное раздвоение ощущалось им в собственном духовном мире. Он ясно видел свои недостатки, постоянно бичевал себя за них, но не мог или не хотел от них избавиться. Но было бы ошибкой считать это раздвоение результатом недовольства самим собой. Представители школы Юрия Самарина, склонные видеть в Иване одинокого и непонятого современниками героя, конечно, заблуждались. По их мнению, он только один видел зловещие признаки наступающего разложения. Не находя никого, кто бы мог разделить с ним его презрение и ненависть к существующему порядку, он терял власть над собой в своем мучительном одиночестве и разил в отчаянии все, что окружало его. Он не умел разобраться между добром и злом, существовавшим в нем самом и вне его. Ему недоставало воли, соответствовавшей силе его ума. Подобная оценка несправедлива как по отношению к государю, так и по отношению к его эпохе. Иван был знаком и встречался с такими людьми, которые лучше его понимали необходимость оздоровления общества и знали, какими средствами оно может быть достигнуто. Идеалы сторонников Нила Сорского отличались большей возвышенностью, чем стремления самого царя. В своей борьбе с боярством Иван отлично понимал, что делал и кому наносил удары. Было бы исторической ошибкой представлять его, подобно Бесстужеву-Рюмину, каким-то Гамлетом, который по своему темпераменту склонен к отвлеченным построениям, но совершенно бессилен сделать решительный шаг в действительной жизни. Ибо опричнина — не абстракция, и Гамлет не мог бы вести такую тонкую игру с выдающимися дипломатами.

Иван отлично знал, чего хотел. Некоторые видели доказательство безволия в том, как Иван обращался с людьми, служившими ему орудием для проведения в жизнь его планов. Он постоянно ломал эти орудия, не удовлетворяясь ими. Но бросая одни, он искал другие. Это свидетельствует о том, что он сам не способен был воплотить свои идеи. Он был будто бы скорее человеком мысли, чем дела, теоретиком и даже художником. Он понимал все прекрасное и доброе, но был бессилен воплотить отвлеченные представления в действительность. Он любил сильные ощущения и искал художественных эффектов даже в ужасах своих казней… Это — положения Константина Аксакова. Исходя из этого взгляда, нужно признать, что глава государства должен все делать сам. Но этого не достигал и Петр Великий. Не без основания его упрекали в том, что он много внимания уделял мелочам. Преобразователь нуждается в сотрудниках. У Грозного в распоряжении были или такие ничтожества, как Бельский, или же такие чудовища, как Скуратов. Поэтому он совершал свое дело собственными силами даже тогда, когда в этом не было необходимости.

Как и Петр Великий, он был только продолжателем. Он шел по пути своего деда. В борьбе прошлого с будущим он выступил защитником тех самых нравственных, интеллектуальных, социальных и особенно политических интересов, за какие боролся и тот. Но в эту борьбу он внес кое-какие новые идеи и средства. Иван III действовал молча, одним топором. Иван IV не откладывал в сторону этого топора, но дополнял работу палача экономическими преобразованиями и речами. Можно ли было молчать, когда говорили вокруг? Время молчания наступило после, когда теория деспотической власти одержала победу и покорила всю державу. Чтобы Курбскому ответило хотя бы слабое эхо, нужно было, чтобы в Европе началось новое революционное брожение: тогда в России раздался голос Радищева. В XVI же веке на Руси все рассуждали громко: Иван не мог остаться в стороне и говорил.

Вопреки господствующему мнению, Грозный проявил бСльшую силу как практик, чем как теоретик. Он вышел победителем из борьбы со всеми Курбскими и последовательно провел намеченную им политическую программу. Во внешних отношениях он должен был отступить только перед фортуной и талантами Батория. Между тем его идеи, как политические, так и религиозные, оказываются часто смутными и неустойчивыми. Его мыслительные способности большею частью уступают верному инстинкту. Он почти бессознательно стремился опереться на народные массы и сам же отдал крестьян во власть служилых людей. Он был весьма набожен. В 1547 г. через две недели после брака он предпринял паломничество в Троицкий монастырь и шел пешком, несмотря на стужу. Диспуты с Поссевином и Рокитою свидетельствуют о том, что он был глубоко убежден в превосходстве своей веры над другими. Однако он часто позволял шутки, граничащие с кощунством. Порой он проявляет некоторую терпимость, но она лишена, по-видимому, принципиальной основы, она обусловливается случайными настроениями или оппортунизмом. Это испытали на себе протестанты, которым он разрешил построить в Москве две церкви, а потом подверг их возмутительным оскорблениям. При взятии Полоцка в 1563 году пред глазами царя были потоплены в Двине все евреи, жившие в этом городе. В то время было запрещено евреям торговать в Московском государстве. Польские послы жаловались на это. Иван привел в свое оправдание курьезные мотивы. По его словам, евреи склоняют его подданных к отпадению от православной церкви и занимаются темными делами, отравляя ядовитыми травами людей.

Царь, по-видимому, намекал на один странный случай. С 1551 по 1565 г. в Москве жил флорентинский агент Джиованни Тетальди [Его воспоминания были изданы господином Шмурло в 1891 г. в СПб.]. Он рассказывает, что в Московское государство была привезена мумия. Из-за нее начался процесс о контрабанде, осложнившейся более тяжелыми обвинениями. Бальзамированные трупы привозились сюда из Африки через Константинополь. Они ценились русскими весьма высоко и представляли предмет обширного обмена наряду с пряностями, которыми торговали евреи. Один польский купец прислал в Россию труп недавно казненного человека. Он набил его ароматическими травами. Мумии ввозились беспошлинно. К евреям предъявили обвинение, что они пытались провезти через границу в этом трупе товары, обложенные высокими пошлинами. Присоединились толки о людях, убиваемых евреями. Толки эти распространились в народной массе. Иван не позаботился выяснить дело. Он остался верен отвращению, какое внушали ему евреи. Эта импульсивная натура по-своему была чувствительна.

Нельзя отрицать, что в idИe fixe о путешествии в Англию, о которой он мечтал до последних дней своей жизни, проявлялась именно его чувствительность. Эта поездка для Грозного была своего рода романом. Помимо практических соображений, он проявил большую долю мечтательности. В его грезах с одинаковой привлекательностью рисовались и союз против Батория, и брак с Марией Гастингс.

Иван был своеобразен в понимании и истолковывании своей роли. Своей страстностью и стремительной энергией, живой мимикой, широкими жестами и свободной речью некоторым он напоминал удалого казака, богатыря цикла Ильи Муромца. Можно согласиться, что этот цикл завершился на Руси не раньше реформ XVIII века. Еще народ Петра Великого жил в мире эпоса, под гармонические напевы своих сказателей. С Ильей Муромцем Ивана сближает его юмор и бешенная вспыльчивость. Однако психология Ивана уже значительно сложнее. Во внешнем облике обоих этих героев довольно много общего. Их роднит мечтательность, но Иван более реалистичен. Когда умер этот царь, передав свой железный скипетр в слабые руки и унеся с собой в могилу тайну своего могущества, народ в продолжение целого столетия пел и мечтал о нем. Он встряхнул его могучей рукой. Тем удалым молодцам, которые не хотели все еще пробудиться от своих снов и вернуться к действительности, приходилось особенно тесно, и им не оставалось ничего, как бежать куда-нибудь в Украину.

Воображение было развито у Ивана особенно сильно, чем он резко отличается от Петра Великого, который был одним из самых практических умов. Еще одним отличием Ивана от другого преобразователя было его преувеличенное мнение о своих способностях, хотя оно самым курьезным образом сочеталось с недоверием к самому себе и ко всем окружающим. Если бы спросили Петра, каким талантам он обязан своими успехами, он бы, наверное, ответил подобно современному нам американцу-капиталисту: «Какими талантами? У меня нет никаких талантов. Я работаю до упаду — вот и все». Иван же считал себя обладателем если и не всех, то многих талантов. Он изображал из себя представителя чуждой на Руси расы завоевателя, и в этом своем происхождении он видел свое превосходство над простыми смертными. В душе Петра Великого было уже сильно развито сознание своей русской национальности. У него национальная гордость была даже несколько преувеличена. Петру, конечно, никогда бы не пришло в голову сказать иноземному мастеру: «Смотри, взвешивай хорошенько. Все русские — воры!» У Ивана же подобные фразы вырывались не раз. При всяком удобном случае он любил говорить о своих «предках немцах». Интересно было бы знать, сохранилось ли в венских архивах что-нибудь похожее на завещание, в котором Иван будто бы передавал все свое наследие Габсбургам, как передает об этом Костомаров [Монографии, XIII, 304, прим.]. Я не мог проверить этот факт, но считаю его маловероятным. Однако в самых нелепых баснях часто содержится зерно истины. Когда Вейт Ценге говорил о баварском происхождении Ивана, он лишь повторял слова, слышанные им из уст московского царя, который производил слово боярин от баварец [Карамзин, IX, примечание 166.]. Во всяком случае, подлинное завещание Ивана, как и наилучшее отражение его облика, нужно искать в его делах. К ним я и обращусь, чтобы в заключение выяснить общий характер их и результаты.

V. Итоги царствования

Противники Ивана, а за ними и позднейшие его обвинители, несомненно преувеличивали размеры его казней. По словам Курбского, царь уничтожил целые боярские роды — Колычевых, Заболоцких, Одоевских и Воротынских, но эти имена мы встречаем в документах позднейшего времени. Гораздо бСльшие опустошения в рядах аристократии произвела эмиграция, не уничтожившая однако этого сословия. Иван в этом отношении не придерживался какой-либо определенной, решительной системы. Он даже сам старался обеспечить положение таких знатных родов, как Мстиславские, Глинские и Романовы. Очевидно, он не боялся измены со стороны этих родов, не имевших больших связей и находившихся в родстве с царем. Два первых рода лишь недавно переселились в Москву из Литвы, а третий выдал за Ивана Анастасию Романовну.

Ослабление родовой знати зависело главным образом от экономических причин, тесно связанных с некоторыми государственными мероприятиями. В течение XVI века земельная собственность боярства раздробляется, что было вызвано задолженностью московской знати. В приходо-расходных книгах одного ростовщика того времени, Протопопова, встречается целый ряд громких фамилий, числящихся его должниками. Архивы Кирилло-Белозерского монастыря дают нам возможность уяснить, как совершался этот процесс раздробления собственности. В 1557 г., очевидно, исчерпав свой кредит у разных Протопоповых, князь Ухтомский продает братии этого монастыря за 350 р. большое село с принадлежащими к нему 17 поселками. Через три года он уступает им еще четыре поселка за 150 р. Одновременно с этим обитель приобретает у тех же Ухтомских обширное поместье. Наконец в 1575 г. ей достается значительный луговой участок «за обедни». Таким путем все имущество Ухтомских переходит в другие руки [Рожков. Сельское хозяйство московской Руси, 1899 г., 396.].

Это обеднение знатных московских фамилий является прямым следствием нового политического режима и тех обязательств, которые он налагал на родовую знать. Всеобщая служебная повинность заставляла боярство жить или при самом дворе или вблизи его. Если служилый человек не находился в войске, то он исполнял какие-нибудь государственные должности. Проживая в своих вотчинах, бояре извлекали из них скудный доход. Теперь же, оставленные ими, те пришли в полное разорение. Затем явилась опричнина, повлекшая за собой массовую экспроприацию, совершавшуюся правительством на известных общих основаниях. Этим был нанесен сильный удар экономическому благосостоянию и политическому могуществу боярства. В довершение всего Иван начал применять систему круговой поруки среди боярства, благодаря чему последствия эмиграции отразились очень сильно на московской знати. За одного беглеца платили десять, а то и сто других. За исключением Строгановых, мы не можем указать ни одной богатой и знатной фамилии, которая уцелела бы от этого разгрома. Правда, еще и доныне среди богатых русских родов встречаются прямые потомки Рюрика или Гедимина, как, например, Трубецкие, Голицыны, Куракины, Салтыковы, Бутурлины. Но богатство их создалось не раньше XVIII века милостями цариц.

От западноевропейской аристократии русская знать отличалась отсутствием феодального духа. В XVI веке она подверглась окончательной демократической нивелировке. Служебная иерархия создавала новые звания и привелегии, облекавшиеся в систему местнических счетов. Но в этом не было ничего общего с корпоративным духом в европейском смысле этого слова. Напротив, этот порядок дробил даже самую семью на отдельные атомы, над которыми укреплял свою власть государственный порядок.

Казалось бы, что народ должен остаться в выигрыше от этого изменения, однако на его долю достались лишь горькие плоды. Новый режим представлял двухэтажное сооружение — вверху служилые люди, внизу крестьяне. Рабство было и тут и там. В этом случае Грозный, впрочем, был только продолжателем и завершал программу, проводившуюся московскими государями уже два века. Самая опричнина была лишь более широким применением той системы, которой держались предшественники по отношению к вновь приобретенным областям и городам. Опричнина была в сущности колонизацией навыворот. Что касается колонизации в обычном смысле, то в XVI веке, как прежде, она была делом частной инициативы, но и для нее Иван открыл новые пути.

На западе его политика потерпела поражение. Но было бы несправедливо возлагать в этом случае всю ответственность на него самого. Через полтора века Петр Великий повторил попытку Ивана. Если бы он вместо безумца, каким был Карл XII, встретил нового Батория, быть может, Полтавская битва имела бы иной исход. Но на востоке Грозный приобрел Казань, Астрахань и Сибирь.

С экономической точки зрения завоевание Казани не дало тех результатов, каких можно было ожидать. Очевидно, татары преувеличивали значение своей торговли, желая, чтобы султан отнял этот город у русских. Английские купцы были разочарованы, познакомившись с Казанью. Но Иван вознаградил себя в другом месте. Предоставляя шведским купцам свободный путь через свои владения, хотя бы для проезда в Индию, он добивался перед их правительством таких же льгот для своих подданных. Его целью было поддержать или завязать новые торговые сношения с иностранцами от Любека до Испании. Летописи упоминают о путешествии русских купцов в 1561 г. в Антверпен и Лондон. В английских источниках упоминается о присутствии в 1568 г. на берегах Темзы двух приезжих москвичей — Твердикова и Погорелова. К ним относились как к послам. Вероятно, они совмещали в своем лице дипломатов и торговых людей.

Развитие промышленности при Иване было поверхностным. Расширению ее способствовали завоевания на востоке. Приобретение низовий Волги вызвало рост рыбных промыслов. В 1562 г. в Переяславле было 99 предприятий такого рода. Широкие размеры приняло добывание соли после занятия Строгановыми Камского бассейна и открытия соляных копей близ Астрахани.

Финансовая политика Ивана не заслуживает одобрения. Она сводилась к ряду мероприятий чисто хищнического характера. Некоторые указания на этот счет можно найти у Флетчера. По его словам, московское правительство потворствовало агентам местной администрации. Оно давало возможность обогащаться им разного рода поборами, а потом силой заставляло выдать себе награбленную таким образом добычу. Той же системы оно держалось и по отношению к монастырям. Оно широко практиковало систему откупов и монополий некоторых производств и известных видов торговли, добывая этим путем значительные доходы. Часто оно прибегало ко взысканиям с должностных лиц денежных сумм, предъявляя к нам вымышленные обвинения. Английский дипломат сообщает почти невероятный случай: правительство однажды потребовало от города Москвы целую шапку живых мух.

Налоги также являлись источником эксплуатации. Правительство пользовалось ими самым нерациональным образом. Всякую потребность оно удовлетворяло введением нового налога. Оно не задумывалось над вопросом о соответствии между налоговым бременем и платежными средствами населения. Ему не приходило в голову, что оно рискует зарезать курицу, несущую золотые яйца. К концу царствования Ивана эта курица почти уже совсем перестала нестись.

Завоевание Казани и Астрахани имело значение главным образом для церкви, расширив ее деятельность. Первому казанскому архиепископу Гурию удалось обратить в православие значительное число татар. Однако до самого конца царствования православию приходилось вести борьбу с язычеством, уцелевшим даже во внутренних областях государства, между прочим даже в некоторых частях Новгородской земли. Что касается попыток религиозной реформы, то Иван скоро отстранился от них и в лучшем случае оказывал только слабую поддержку. Поэтому в этой области не произошло существенных изменений, умственный и моральный уровень духовенства оставался таким же, каким был и прежде.

Впрочем, нельзя не отметить в эпоху царствования Грозного общего умственного подъема. Хотя школы, которые предполагалось устроить после собора 1551 г., так и остались только в проекте и книгопечатание ограничилось примитивными опытами. Автор посланий к Курбскому должен быть признан представителем нового умственного движения, которое покидало монастырские кельи и из душной атмосферы религиозных прений выходило на широкий путь светских интересов. Начало духовной секуляризации явилось одной из самых крупных побед царствования Грозного.

Однако, даже в международных сношениях, Иван не мог или не хотел отрешиться от некоторых традиций варварства, плохо сочетавшихся с требованиями прогресса. Часто московский двор обращался с иноземными послами так, как с военнопленными. Судьба их была обыкновенно довольно печальна. Счастливы они были, если их только продавали или раздавали монастырям в качестве холопов. Случалось, что их просто топили в воде. В 1581 г. Иван приказал убить по миновании надобности шведских «языков»: так назывались люди, которых захватывали во время войны, чтобы добыть от них необходимые сведения. Пленные поляки или шведы служили обычной единицей обмена при торговых сделках татарских купцов на константинопольском рынке.

Как бы то ни было, при всех своих недостатках и пороках, ошибках и преступлениях Иван пользовался большой популярностью, перед которой оказались бессильны как его неудачи, так и влияния времени. Это обстоятельство нужно отметить как один из крупных результатов его царствования. В московских исторических песнях Грозный занимает почетное место и не характеризуется отрицательными чертами. Напротив, он хотя и строг, но справедлив и даже великодушен. Несомненно, такая высокая оценка зависела отчасти от религиозного отношения подданных Ивана к его власти. Он был для них окружен мистическим ореолом, охранявшим его особу от посягательств критики. Но и независимо от этого народные симпатии на стороне царя. Предается ли он кровавым оргиям над трупами убитых татар или по простому подозрению отдает в руки палача своих бояр — народ на его стороне. Он воспевает его забавы и казни. Если же он не может выразить ему свои восторги, он почтительно потупляет глаза или вымыслом прикрывает то, что возмущает его нравственное чувство. Он не хочет, чтобы Грозный убил своего сына. Государь былин, отдав приказание казнить сына, скоро раскаивается и щедро награждает Никиту Романовича, с опасностью для собственной жизни спасшего царевича. Этот царь, по народному изображению, имеет некоторые слабости. Он вспыльчив, и первое его движение не всегда бывает благородным. Под стенами Казани, куда фантазия народного поэта приводит вместе с Иваном Ермака и даже Стеньку Разина, царь заподозрил в измене своих инженеров, медлящих делать подкопы, он угрожает им казнями. Трусливые, как всегда в народной историографии, воеводы прячутся за спинами своих подчиненных. Но один молодой ратник берет на себя отвагу защищать своих товарищей, подкоп взрывается, царь признает свою ошибку и награждает героя. Проникнув во взятый город, Иван милует царицу Елену, которая вышла ему навстречу с хлебом и с солью, он только велит крестить ее насильно и заключить в монастырь. Но он приказал выколоть глаза царю Симеону, проявившему меньше покорности и больше достоинства — народ на стороне победителя и в этом случае.

Здесь вся мораль той эпохи, с которой связано имя Грозного: культ материального величия и грубой силы — идеал народа. За него он мог пожертвовать всем остальным, создавая иллюзию ценности конечных стремлений и не обращая внимания на размеры жертв для их осуществления. В этих мечтах сливались воедино царь и его народ. Они воплотились в жизнь, когда выступил Петр, чтобы завершить дело, которым открывается история новой России. Смерть Грозного оставила это дело незаконченным. Он разрушал старый порядок, на создание нового у него не хватило времени. Продолжение его дела не было обеспечено. Несчастный соперник Батория и убийца царевича-наследника оставил государству войну с Польшей и великую смуту. Скоро новый напор его западных соперников отдал им в руки даже Москву, открывшую свои ворота перед призраком убитого Димитрия. Боярская олигархия подняла снова голову, пользуясь шаткостью недостроенного государственного порядка. Это стало предметом истории XVII века. Но и Петру Великому не удалось гарантировать свое наследие от случайностей. После него снова наступил было мрак, но на помощь делу явилась Екатерина II. Силы были уже большие. Они материально увеличивались и нравственно укреплялись и обеспечивали будущность России.