Главная » Русские князья и цари » 1741-1761 Елизавета I - Елизавета Петровна » Елизавета Петровна. Романовы. Портреты и характеристики. И. М. Василевский. 1923

📑 Елизавета Петровна. Романовы. Портреты и характеристики. И. М. Василевский. 1923

   

Романовы. Портреты и характеристики
И. М. Василевский (Не-Буква).
Пг. -М.: Петроград, 1923

 

Елизавета Петровна

 

Глава I

 

— Ура! Мы победили! Наша взяла!

— А кто это “наши”?

— А кто победил, те и наши. Дело ясное!

История повторяется. Всего год назад Миних глухой ночью ввел во дворец кучку солдат стаскивать с трона Бирона и возводить на престол Анну Леопольдовну с маленьким Иоанном.

Экспедиция, как мы видели, удалась блестяще. Но вот уже новая смена на троне. Не прошло и полгода царствования, как в ночь на 25 ноября все повторяется. На этот раз кучку в меру подпоенных солдат ведет Лесток. На руках солдаты несут Елизавету Петровну.

Новый переворот — новая смена стекляшек в российском калейдоскопе.

— Кто там? — только и успела спросить разбуженная шумом верховная правительница Анна Леопольдовна.

На этом разговоры кончились. Анна Леопольдовна с мужем и детьми сослана в Холмогоры, где она умрет, а муж останется с больными детьми. Маленького Иоанна отвезут в Шлиссельбургскую крепость, где его сведут с ума, обратят в полуживотное состояние, а потом, через двадцать пять лет, убьют.

На престоле Елизавета. “Ура!” — кричат причастные к перевороту и обеспечившие этим свою карьеру при дворе счастливцы. Кричать “Караул!” людям, к перевороту непричастным, строго воспрещено.

Переворот идет как по нотам. Именно так, как полагается. Одним из немногих членов прежнего правительства, уцелевших при перевороте, оказался фельдмаршал Ласси. Когда его уже под утро в ночь переворота разбудили обычным в то время вопросом: “Вы за какое правительство?” — он догадался без малейшего колебания ответить: “Конечно за то, которое стоит у власти”. Этот догадливый человек был оставлен на своем посту — такие люди всегда нужны.

Остальные оказались не так находчивы. В казематах Петропавловской крепости очутились и Миних, и Остерман, и Левенвольд, и многие другие. В свое время здесь окажутся Щегловитов, Протопопов и также многие еще.

Комиссия под представительством генерал-прокурора Никиты Трубецкого (не путать с комиссией под председательством Муравьева при Керенском) творит грозный суд, производит следствие над бывшими вершителями судеб, чинит допросы с пристрастием. Любопытная Елизавета, спрятанная за занавеской, неотлучно присутствует при этих допросах. Она очень любознательна.

Годы бироновщины были отмечены тяжелым деспотизмом немцев, и переворот Елизаветы Петровны совершен под флагом освобождения от засилья иноземцев.

Новые герои желали уничтожить страх. Делалось это до такой степени откровенно, что одновременно с допросами, судом и следствием над всеми, кто принадлежал к немецкой партии, победители делят между собой даже наряды, платье и чулки немецких придворных. Особенно богатые запасы такого рода найдены у обер-гофмаршала графа Левенвольда. Вот это подсудимый! Такого и судить приятно!

Убрать немцев оказалось сравнительно легко, но найти им заместителей из русских было несравненно тяжелее. Немецкий посланник Марденфельд в своем донесении Фридриху сообщает: “Белье и платье графа Левенвольда разделено между новыми камергерами императрицы. У них ничего не было. Двое из них были раньше лакеями, третий служил в конюхах”.

Следствие и суд над представителями немецкой партии дали, конечно, именно те результаты, какие требовались. Список приговоренных бесконечен. Остерман приговорен к колесованию. Миних — к четвертованию. Елизавета может спать спокойно. Дело в том, что одновременно с заточением в казематы очередных жертв переворота в срочном порядке возвращаются из тюрем и ссылки жертвы переворотов прежних. Возвращен, например, бывший любовник императрицы Елизаветы Петровны сержант Шубин. В свое время именно за свои отношения с царевной он перенес все ужасы пытки и был сослан в Сибирь.

Теперь его вернули, но Елизавета, увы, не желает его больше видеть. Поздно. Красота Шубина сильно пострадала во время его пребывания на Камчатке. Кроме того, теперь сердце Елизаветы занято Разумовским.

Возвращены были все Долгорукие, многие из которых успели оставить свои языки в руках у палача.

Именно они, эти освобожденные жертвы прежних переворотов, проявляют наибольшую жестокость по отношению к своим заместителям — жертвам переворота нового. Больше всего свирепствует, например, вернувшийся из ссылки и оказавшийся судьей в комиссии Трубецкого Василий Долгорукий.

Елизавета активной роли на себя не берет. Она только следит за допросами. Мы еще увидим, какую странную и сложную фигуру представляет собой Елизавета Петровна, как причудливо соединяется в этой дочери Петра утонченно-грубая развращенность и пылкая религиозность, крайняя жестокость и слезливая сентиментальность.

Следственная комиссия, разбирающая дела свергнутых представителей немецкой партии, помнит, что здесь же, за занавеской, присутствует Елизавета, и усердствует вовсю.

Но когда 18 января 1742 года на Васильевском острове воздвигнут эшафот, когда его начинает окружать толпа любопытных, Елизавета Петровна, по воле которой вынесены все эти приговоры — четвертование для Миниха, колесование для Остермана и так далее — срочно уезжает в одну из своих загородных обителей, на дачу. Она не может выносить жестокостей…

В будущем, затевая многочисленные и кровопролитные войны, Елизавета Петровна будет требовать, чтобы ей ни в коем случае не сообщали о количестве раненых и убитых. Она требует, чтобы были приняты все меры, чтобы она никогда не видела ни одного раненого. Ей всего 32 года. Эта очаровательная “птичка” уверяет, что она любит темы исключительно поэтические, разговоры только возвышенные.

Старого Остермана, больного подагрой, вносят на эшафот в кресле. Огромная толпа во все глаза глазеет на этого тонкого дипломата, недавно еще могущественного и властного. Остерман спокоен, он внимательно слушает приговор, присуждающий его к колесованию. Этого старого, видавшего виды человека удивить трудно. Он слишком долго жил в России, чтобы чему-либо удивляться. Колесование так колесование.

Уже закончены приготовления к зверскому обряду, уже сделано все, что полагается, чтобы на глазах у любопытных зрителей приступить к раздавливанию живого человека тяжелым колесом, — как вдруг новое поколение: ее императорское величество в неизреченной милости своей повелеть изволила заменить колесование обезглавливанием.

Остерман и против этого не спорит. Он все так же спокоен и невозмутим. В своем коротеньком паричке и маленькой шапочке из черного бархата, которую так хорошо знают и помнят дипломаты всей Европы, он корректно ждет, когда приготовят плаху. Палач уже вынул из особого чехла топор, уже сняли с Остермана паричок, расстегнули ему рубашку и положили голову на плаху, как вдруг новый эффект. Ее императорское величество повелела отменить и обезглавливание. Она соизволила заменить смертную казнь ссылкой.

Остерман спокойно оправляет рубашку, запахивает старенькую лисью шубу, вежливо просит палача вернуть ему паричок и с тем же неизменным достоинством отходит в сторону, уступая свое место возле плахи старому генералу Миниху.

Толпа недовольно гудит, с сожалением провожает глазами Остермана, но ожидание предстоящей церемонии четвертования Миниха скоро утешает недовольных. Это, правда, не колесование, но все же и это любопытно. Сначала будут рубить правую руку, потом левую ногу, затем правую ногу и левую руку, а потом уже голову. Так объясняют в толпе опытные люди, и все успокаиваются. Вот сколько удовольствия от одного только Миниха предстоит зрителям, а ведь на эшафоте целая толпа приговоренных, так стоит ли об одном Остермане переживать?

Но зрители оказались разочарованы. Суеверная Елизавета, оказывается, дала обет не проливать крови. Зрители обижены и возмущены. Буйно гудит, надвигается взбешенная, возмущенная, лишенная зрелища толпа — “сами расправимся, своим судом кончим!”

Но гвардейские офицеры, находящиеся во главе отрядов стражи, во всеоружии. Инструкции получены, диспозиция составлена. Свистят кнуты и нагайки, и вот уже приведена в повиновение толпа зрителей. Приговоренных, которым смертная казнь заменена вечной ссылкой, отводят в каземат Петропавловской крепости.

Старый Остерман поедет в Березов, куда так недавно он сам сослал Меньшикова. Ко всеобщему удивлению, в это сплошь вороватое время вдруг выясняется, что за многолетние годы своего пребывания у власти Остерман ничего не скопил и покинул свой пост бедняком! Сенсация небывалая! Сановник — и вдруг не ворует! Вы только подумайте!

Миних отправляется в Пелым, где по его чертежам устроена тюрьма для Бирона и для Долгоруких. Теперь в ней придется жить самому Миниху. Это, конечно, очень неприятно, но старый генерал держится молодцом. Его товарищи по несчастью жалуются, ноют и причитают. Все они в тюрьме чахнут и тают. Но Миних, который и на эшафот, не зная еще о предстоящем помиловании, всходил бодро, свежевыбритым, в лучшем мундире, с веселой улыбкой раскланиваясь сo знакомыми, Миних не сдается. Он отправляется в ссылку с улыбкой и живет там долгие годы, веселый, довольный, как и влюбленная в него старушка-жена. Он полностью сохраняет бодрость и уравновешенность.

Возле Казани по пути в Пелым Миних встретится с возвращающимся оттуда по приказу новой императрицы Бироном. Встреча их многозначительна. Старые враги успели многое понять за то время, что были в разлуке. Каждый из них воистину побывал и “на коне” и “под конем”. Они почтительно снимают шляпы при встрече. Они многое могли бы рассказать друг другу. Но оба, сняв шляпы, молчат. Все понятно и без слов.

Старые вернулись. Новые отправились в ссылку. Вернется ли назад и эта партия? Те, у кого крепкие нервы, вернутся.

Через 20 лет, когда Елизавету Петровну сменит на престоле полупомешанный Петр III, он, в ожидании того, когда новый переворот Екатерины свергнет его с престола и лишит его жизни, успеет еще попытаться вернуть сосланных при Елизавете. Но для того, чтобы дождаться этого, нужны очень крепкие нервы. Двадцать лет — срок нешуточный. Остерман не дождется — его судьба умереть в Березове. Но подтянутый, бодрый Миних приедет назад в дырявом тулупчике, снова займет свои роскошные апартаменты, проявит бешеную энергию, будет пытаться во все вмешаться, всем распоряжаться.

При Екатерине он опять окажется в опале за слишком большую любовь к Петру III. Его отошлют вдаль от столицы, назначив его для этого начальником портов, но Миних будет по-прежнему бодр и даже в 1764 году, восьмидесяти четырех лет от роду, останется веселым и подвижным, будет писать красавице княгине Строгановой любовные записки. Одна из них, сохранившаяся в архивах Воронцова и относящаяся к этому времени, такова: “Склоняю перед вами колени. Нет такого места на вашем прекрасном теле, которого я бы не покрывал поцелуями, исполненными благоговения”. Письмо галантного кавалера подписано словами “Милый старик”.

Великое дело быть влюбленным в жизнь и ее радости!

Итак, давняя мечта Елизаветы Петровны осуществилась. Она на престоле.

На этот раз переворот был совершен под флагом борьбы с немцами. Этот лозунг был чрезвычайно популярен в те дни. В Москве архимандрит Кирилл Флоринский с кафедры клеймит немецких хищных “птиц” и называет по именам всех немецких сановников. Епископ Амвросий Юшкевич произносит еще более пылкие проповеди против “немецких еретиков” и тоже спешит назвать немецкие имена. Теперь это безопасно, и этим злоупотребляют.

Во главе движения сама Елизавета Петровна. Когда ей дают на подпись бумагу о назначении, хотя бы на скромную должность, человека с нерусской фамилией, она неизменно с неудовольствием спрашивает:

— Опять немец? Разве нет русского?

Но объявить лозунг национализма оказывается гораздо легче, чем осуществить его. Грамотных, умелых людей найти в России в те времена очень нелегко. Бирона больше нет, Миних в Пелыме, Остерманы в Березове, но антинемецкое течение идет вглубь, в самые низы.

Идя этим путем, государственных вопросов не решить. Без немцев пока не обойтись. И при Елизавете начальником артиллерии назначен полковник Фелькерзам, начальником пехоты — бригадир фон Берг, кавалерии — майор Вернулен, инженерной части — полковник Этингер. И так вплоть до главнокомандующего, на пост которого назначен не кто иной, как Пальменбах.

И чем яснее, что без иноземцев не обойтись, тем очевиднее пылкий национализм, который объявлен главным лозунгом новой императрицы с первых же дней ее восшествия на престол. Национализм вырождается в простую смену ориентации. Вместо немцев пытаются привлечь французов. Вместо немецких навыков, немецких вкусов выдвигают на первый план французоманию, французскую ориентацию во всех видах и формах. Французские люди, французские нравы, французские вина. Вместо венгерского, какое вошло в нравы двора еще со времен Петра, хлопают пробки французского шампанского.

В подражание двору увлечение всем французским среди русского дворянства становится манией. Даже остальные провинциалы, толстопузые помещики стараются превратиться в парижан. “Французик из Бордо” делается героем эпохи, и любой барабанщик, любой лакей, приехавший из Франции в эту “страну белых медведей”, может рассчитывать не только на хорошее место, но и на всеобщий почет и уважение.

В одном из журналов той эпохи (“Кошелек”, 1774 год) читаем: “Без французов разве мы умели входить, кланяться, душиться, надевать шляпу и выражать разные состояния души? Входя раньше в собрание женщин, о чем мы говорили? О курицах и цыплятах! Франция снабдила нас предметами для разговора”.

Сама Елизавета считала главной гордостью своей походить на француженку, “быть совсем как парижанка”. Удавалось это плохо, но все-таки вместо тяжеловесных, на немецкий образец, ассамблей Петра I, эпоха проявляет себя в совершенно иных формах. Веселиться, забавляться, развлекаться во чтобы то ни стало — таковы были лозунги (для крепостных, впрочем, отнюдь недействительные) веселого царствования веселой Елизаветы.

Молодость Елизаветы, по осторожному высказыванию В. О. Ключевского, “прошла не назидательно”. После восшествия на престол прежние черты проявились еще ярче, но по-иному: с первых дней и до самой смерти Елизавета в тревоге. Сама взобравшаяся на престол путем переворота, свидетельница целого ряда переворотов, она панически боится и не считает себя спокойной ни одного дня, ни одного часа.

Постоянная потребность балов, пикников, маскарадов, поездок, кутежей, пышных приемов, празднеств, спектаклей — все это прежде всего средство заглушить постоянную боязнь, вечный страх.

Все перевороты, свидетельницей которых она была, совершались ночью, и от этого по ночам она не спит. Даже если почему-то нет ни гостей, ни очередного любовника, она бодрствует до зари. Особенно тревожна она в те часы, когда солдаты, приведенные ею и Лестоком, стаскивали с постели Анну Леопольдовну с ее супругом Антоном-Уильрихом, вытаскивали из колыбели “бедное дитя”, императора Иоанна VI.

Елизавета дала обет не проливать крови. Она суеверно соблюдает его, но все время помнит, что враги ее живы. Все время ей чудится, что они идут, что приближаются к ней солдаты, ведущие ее заместителя на престол.

Когда после долгих поисков ей удалось найти верного лакея, старика Чулкова, который обладал способностью бодрствовать сколько нужно, умел, даже заснув, просыпаться при малейшем шорохе, Елизавета возвела этого лакея в генералы, сделала его камергером, наделила его огромными богатствами и требовала от него, чтобы он не покидал ее ни на один час. Все ночи обязан был Чулков проводить в спальне императрицы. Чего только ни насмотрелся старик во время этого многолетнего своего дежурства при Елизавете, которая унаследовала умение одинаково ценить и мужские и женские ласки.

Главная, основная черта Елизаветы — страсть к нарядам, украшениям. Это в то время, когда в Москве, например, была только одна парикмахерская, умевшая делать особенно эффектные “вавилоны из волос”, и потому, живописует современник, многие дамы причесывались там за три дня до выезда на вечер, а затем спали сидя, боясь испортить прическу.

Как обстояло дело в Петербурге, в точности неизвестно. Но судебные архивы хранят дело эпохи Александра II, когда некая дама, найдя особо искусного парикмахера, немедленно посадила его в клетку в особой комнате возле своей спальни и не выпускала его оттуда годами. Парикмахер был крепостной, и это не возбранялось. Ежели таково было мнение Александра I, то чего же было ждать от Елизаветы?

Страсть к украшениям и нарядам была у Елизаветы Петровны изумительная. Несмотря на многие и многие тысячи платьев, которые сгорели во время пожара в ее гардеробе, после смерти императрицы осталось, как известно, свыше 15 тысяч платьев, два сундука шелковых чулок и т. д.

Эта страсть к нарядам была развита у Елизаветы до пределов чисто патологических. Она выслеживала, например, прибытие французских кораблей в петербургскую гавань с тем, чтобы пересмотреть все без исключения галантерейные новости прежде, чем кто-либо в России мог их увидеть. Послу в Париже Бехтееву вменялось в обязанность добывать образцы новых материй, шелковых чулок. Даже английский посланник лорд Гайндорф не мог уклониться от поручений по добыванию для русской императрицы материй на выбор.

Пост заведующего туалетами при Елизавете считался чуть ли не более важным, чем пост министра. Когда этот пост перешел в руки Олсуфьева, могущественный канцлер Бестужев приходит в ужас: ведь Олсуфьев — его враг! Новое назначение знаменует для Бестужева потерю контроля за туалетными делами императрицы, а значит, и потерю огромного, почти неограниченного влияния на все дела государства!

Даже официальные запросы о туалетах считались государственными вопросами. В 1746 году, например, сенату предписано заняться вопросом о количестве и цвете бархата, который должно выпускать в России. Петербургские сенаторы, под влиянием императрицы, решительно осудили материю с разводами — темно-красными на светлом фоне. Производство этой ткани высочайшим указом было воспрещено.

Когда некая мадемуазель Тардье оказалась повинной в том, что, продавая модные вещи, она кое-какие новинки — о, ужас! — продала другим покупательницам, не показав их предварительно государыне, — эту Тардье мгновенно отправили в тюрьму.

Государыня всемерно заботится об усилении шелковых мануфактур. Особыми указами предписывается разводить на этот предмет шелковичных червей.

В стране — сплошная нищета, одеться было не во что, самое простое полотно было редкостью, а императрица во что бы то ни стало требовала, чтобы в разных концах России устраивались фабрики отборных кружев, и предоставила исключительные преимущества выписанной на этот предмет брюссельской кружевнице Терезе.

Особым указом в 1745 году предписывалось ввести ряд ограничений, которые могли бы предохранить императрицу от конкуренции с нею в нарядах придворных дам.

Люди без чина вовсе не имели права носить ни шелка, ни бархат. Люди чиновные имели право покупать материю для платья не свыше 2 рублей за аршин. Только особам первых пяти классов разрешалось пользоваться шелковыми материями по 4 рубля. Более дорогие ткани имела право носить только одна императрица Елизавета.

Обойти этот порядок выпиской материи из-за границы было невозможно. Те, кто выписывал заграничные материалы, должны были заблаговременно заявлять об этом начальнику царского гардероба, чтобы Елизавета могла отобрать для себя те ткани, которые ей понравятся.

Тяжелое, хлопотное и сложное дело быть императрицей!

Так же болезненно и внимательно, как к вопросу о туалетах, относится Елизавета Петровна и вообще к своей наружности.

Процедура ее туалета, румяна, белила, прическа, по свидетельству французского посла маркиза де Бретеля, отнимает чуть ли не полдня: “четырех или пяти часов едва хватает, чтобы каждую прелесть поставить на место”.

Долгое время до восшествия на престол не имевшая финансовых возможностей удовлетворить свою страсть к туалетам, Елизавета считает необходимым ни разу не надевать уже однажды надетого платья. Во время балов императрица — гулять так гулять! — меняет туалеты по три раза за вечер.

Елизавета зорко следит за тем, чтобы избранные ею костюмы, прически оставались ее монополией. Только после того, как императрица соизволит изменить свою прическу или покрой платья, придворные дамы имеют право пользоваться уже установленной ее величеством модой. Горе тем, кто осмелится нарушить этот порядок! Когда славившаяся своей красотой Лопухина явилась однажды на бал с такой же розой в волосах, какая была у самой императрицы, Елизавета устраивает ей грандиозный скандал. В самый разгар бала она останавливает танцы, приказывает Лопухиной стать на колени среди зала, требует ножницы, отрезает виновной волосы вместе с розой и, дав ей две пощечины, продолжает танцы.

Через некоторое время императрице докладывают, что Лопухина упала в обморок. Елизавета отвечает короткой фразой:

— Так ей и надо, дуре!

В будущем — мы увидим — Лопухина попадает в руки палача. Елизавета и до самой смерти не простит ей этой розы в волосах.

Всенародное избиение выпало и на долю Анны Салтыковой, которая осмелилась явиться на бал с такой же прической, что и сама государыня. Отец этой Салтыковой только что оказал Елизавете очень крупные услуги, но прическа дочери… нет, это “преступление” слишком значительное. И на виновную принародно сыплется град высочайших пощечин.

Елизавета непрерывно веселится и развлекается и все же не может заглушить постоянной тревоги. Ее напуганному воображению все время мерещатся заговоры. В 1742 году все чины придворной охраны наказаны кнутом за какую-то бочку с порохом, будто бы подложенную под спальню императрицы. В следующем году раскрывается заговор Ивинского, заговор Ботты.

Императрица целый ряд ночей вовсе не ложится спать. Бессонные ночи, постоянные кутежи с обилием любовных приключений разрушают здоровье Елизаветы, но это ее не беспокоит. Ее страшит только то, как эти бессонные ночи отражаются на наружности. Чем ближе подступает старость, тем упорнее и настойчивее неослабная борьба Елизаветы с каждой морщинкой.

Что ей до того, что идут кровопролитные войны, ею затеянные? Что ей до тревожных, сплошь и рядом почти трагических докладов о том, что казна пуста, что все новые и новые волнения потрясают ее царство? Ей не до того. Ее не интересуют даже ни вчерашний, ни сегодняшний ее возлюбленные. На ее гребне снова оказалось два седых волоска!

 

Глава II

 

Как произошел переворот, в результате которого Елизавета оказалась на русском престоле?

Переворот готовили давно, но произвели его внезапно, экспромтом. Близкий Елизавете Лесток, ее возлюбленный, получил сведения о том, что Елизавете снова грозит заточение в монастырь, от которого ее при Анне Иоанновне спас Бирон, что те планы, которые она исподволь готовила в гвардейских казармах, стали известны Анне Леопольдовне.

Переворот готовили уже давно. Главной задержкой был финансовый вопрос. Без того, чтобы напоить солдат гвардии, без того, чтобы подкупить караул, приступить к делу было нельзя. Денег у Елизаветы не было, она очень нуждалась в этот период после смерти влюбленного в нее Петра II. Все, что она могла сделать, чтобы задобрить мало-мальски влиятельных гвардейцев, она делала. И даже более того. Но кроме взяток натурой нужны были все же еще и крупные средства.

Их добывали из разных источников. Один из любовников Елизаветы, французский посол де Шетарди, добыл средства от своего двора путем обещания военной помощи, которая будет оказана Елизавете после ее воцарения. Другой любовник, Лесток, добыл деньги в Швеции, которой Елизавета обещала за помощь вернуть после восшествия на престол побережье Балтийского моря, завоеванное Петром Великим.

Как известно, Елизавета и не подумала выполнить этих обещаний. Вместо возвращения Балтийского побережья она предпочла завоевать и присоединить еще и Финляндию. “То, что обещано просто принцессой, не может быть обязательным для императрицы”, — гордо заявляла она в ответ на упреки.

Внезапность переворота сказалась, между прочим, и в том, что, уже вступив на престол, Елизавета не знает, как себя вести. Она не решила даже, хочет ли она объявить себя регентшей при малолетнем Иоанне VI или же провозгласить себя императрицей и заменить его на престоле.

В первом манифесте она еще не называет себя императрицей и говорит только о том, что “волнения, происходившие ввиду несовершеннолетия государя, побудили всех верноподданных, духовных, мирян и особенно гвардию” просить ее занять престол.

В первый день, выходя к народу, обступившему дворец, она появляется на балконе с маленьким Иоанном в руках. В это время она, очевидно, считает себя еще только регентшей.

Но уже завтра утром она объявляет де Шетарди, что народ требует, чтобы она объявила себя не регентшей, а императрицей, и, как верного друга, спрашивает у него совета, что делать с маленьким императором? Галантный француз отвечает, что следует позаботиться о том, чтобы исчезли всякие следы царствования Иоанна VI. Он советует на всякий случай задержать курьеров, которые должны были быть отправлены ко дворам Западной Европы с сообщением о восшествии на престол Елизаветы Петровны.

Елизавета решает уничтожить не только следы царствования Иоанна VI, но и самого Иоанна. В новом манифесте заявляется, что “принц Иоанн Брауншвейгский и вся его семья будут отосланы в Германию со всеми подобающими почестями”. Эти “почести” в конце концов свелись к каземату, но в первые дни своего царствования Елизавета еще ничего не решила.

Эта нерешительность на всю жизнь останется характерной чертой императрицы. Легкомысленная, бесхарактерная, через минуту забывающая о принятом решении, любящая только удовольствия, именно свою нерешительность она делает главным законом жизни России на целые двадцать лет.

Елизавета Петровна дала обет не прибегать к смертной казни. Этот обет свой она выполняла, когда дело шло о политических преступлениях. В делах, касавшихся церкви, она со вздохом говорила, что не вправе миловать, поскольку здесь обижен сам господь Бог. И казни совершались исправно.

Доброта Елизаветы вообще несколько своеобразна.

Когда в 1753 году ей доложили, что ввиду неутверждения ею смертных приговоров в тюрьмах скопилось около четырех тысяч человек, и спросили, что с ними делать, она “милостиво” отвечает: “Вырезать им ноздри и отрубить правую руку”.

На этот раз и самые жестокие сенаторы недовольны и торгуются: ведь отрубить руку — это убыточно, человек не сможет работать. Чем их кормить? Расходы будут.

Елизавета соглашается уступить. Сторговались на отрезании ноздрей, клеймении, наказании кнутом и пожизненной каторге.

Елизавета Петровна всегда подчеркивает, что она человек добрый, жалостливый.

Когда, например, она узнала, что в Лиссабоне землетрясение, то сразу заявила, что на своей счет отстроит целый квартал в городе, и только полное отсутствие средств в казне помешало ей осуществить этот богоугодный план.

Но эта жалость проявляется редко. Елизавета, например, не только не имеет ничего против пыток и истязаний, которые применяются в застенке Ушаковым и его преемником Шуваловым, но даже и по собственному почину охотно и широко прибегает к этому средству. Когда придворный шут Аксенов, кстати сказать, последний представитель это почтенной профессии при русском дворе, вздумал преподнести ей в подарок только что пойманного им ежа, Елизавета пронзительно завизжала и упала в обморок. А бедного шута послали в застенок и подвергли пытке за то, что неуместной шуткой напугал ее величество.

Елизавета Петровна, конечно, очень добра. Когда ей приносят на подпись “Уложение о наказаниях”, она категорически отказывается:

— Не могу, этот устав написан кровью.

Но когда при расследовании так называемого “заговора Ботты” (никакого заговора не было и в помине, а были только непочтительные выражения о наружности и поведении императрицы) среди направленных к допросу под пытками оказывается Анна Лилиенфельд, беременная, — Елизавету это не пугает. Анна Лилиенфельд, правда, сама ни в каких преступлениях не виновата, она только не донесла о недоброжелательных замечаниях по адресу императрицы. Даже Ушаков считает нужным запросить, можно ли пытать, растягивать на дыбе и полосовать кнутом женщину, ожидающую ребенка. Елизавета отвечает утвердительно:

— Конечно, можно. Она не хотела беречь мое здоровье, мне нет надобности беречь ее.

Скрытая занавеской, Елизавета и в этом процессе присутствует во время допросов, но просит начинать пытки до ее прибытия и продолжать их только после ее отъезда. Ах, у нее очень слабые нервы! Поберегите императрицу!

Эти слабые нервы не помешали ей воспользоваться случаем и свести счеты с Лопухиной и Бестужевой в связи с делом Ботты. Императрица в бешенстве. Как? Кто-то осмелился непочтительно говорить о ее характере, о ее образе жизни, даже о ее наружности? О, она сумеет проучить дерзновенных!

Кроме обычных дыбы и кнута пущены в ход все разновидности пыток. Специальное судилище из членов сената и представителей духовенства приговаривает к обезглавливанию целую толпу виновных и соучастников.

Как всегда в делах политических, Елизавета заменяет смертную казнь. Вернувшись с бала, она составляет список: кому вырвать язык, кого отправить в каземат, кого в ссылку.

Публичная расправа назначена на 31 августа 1743 года. Среди приговоренных к истязаниям Лопухина и Бестужева оказались рядом. Государыня еще с вечера уехала в Ораниенбаум. У нее слабые нервы.

Обе жертвы уже раздеты рукой палача. Толпа гогочет, любуясь раздетыми красавицами: “Ну-тка, ну-тка! Пущай и они попробуют!”

Бестужева успела, пока палач раздевал ее, сунуть ему в руку свой украшенный бриллиантами крестик и отделалась сравнительно легко. Палач не усердствовал при наказании кнутом. Лопухина вела себя иначе. Когда палач сорвал с нее платье, она пришла в ярость, стала отбиваться и даже укусила палача за руку. О, палачи умеют мстить! Палач схватил ее за горло, добыл свои щипцы — и вот в руке его уже кусок окровавленного мяса. Кому язык Лопухиной? А теперь, красавица, кнута попробуй. Будешь помнить!

Вместе с мужем, который также подвергся истязанию кнутом, Лопухина была после этого сослана в глубь Сибири, в Селезинск.

Идут долгие, мучительные годы. Через 10 лет Лопухина решается “припасть к стопам” императрицы Елизаветы, умоляет о прощении, взывает к ее религиозным чувствам. Но богомольная Елизавета не желает и слышать о помиловании. Лопухина остается в ссылке еще и вторые 10 лет. Только после смерти Елизаветы, при воцарении Петра III, она возвращается, наконец, в Петербург. Никто не может поверить, что эта страшная, костлявая седая старуха, что-то мычащая безъязыким ртом, и есть знаменитая красавица Наталья Лопухина — гордость и украшение петербургского общества.

Любила очень веселиться

Веселая императрица

Елисавет..

Бестужева после наказания была сослана в Якутск. Она умерла там через 20 лет, всего за несколько дней до изданного Петром III указа об ее освобождении. Все эти годы Бестужева проживала в страшной нужде, в холоде и голоде, а ее дочь в это время продолжала блистать при дворе, а муж разъезжал в качестве посланника из одной столицы Европы в другую и благополучно выхлопотал у Елизаветы разрешения жениться на другой женщине, богатой госпоже Гаугвиц.

Да, Елизавета была очень добрая, очень чувствительная и сентиментальная женщина!

 

Глава III

 

Нужно ли подробно останавливаться на любовниках этой чувствительной императрицы?

Их было много, даже слишком много. Как пересчитать всех героев ее романов, если любая встреча с красивым солдатом или рослым кучером сплошь и рядом создавала еще одного генерала-аншефа! Даже встреча с Алексеем Разумовским, связь с которым продолжалась долгие годы и даже была узаконена особым тайным браком, даже и эти отношения начались только по рекомендации. Подруга Елизаветы, Нарышкина, вернулась после свидания с этим, тогда еще неведомым императрице придворным певчим, “очень усталой и утомленной” и в беседе с Елизаветой дала о нем самые лучшие отзывы. Елизавета сочла нужным убедиться… Так вот, если даже любовь к Разумовскому началась таким образом, то естественно, что перечислять все случайные забавы Елизаветы совершенно излишне.

Елизавета любила театр. Так как во время придворных спектаклей женские роли исполнялись молодыми кадетами, то одевала их всегда собственноручно сама императрица.

Кадеты знали, что это одевание — не что иное, как смотр. Один из них, понравившийся ей кадет Бекетов, после такого “одевания” во время спектакля умудрился заснуть. Испуганный режиссер поспешил было опустить занавес, но Елизавета повелела занавес поднять:

— Не будите его, пускай спит. Он такой красивый, дайте полюбоваться.

Карьера Бекетова, начавшаяся с этого спектакля, была головокружительна. Осыпанный чинами, орденами, поместьями, крепостными, он уже на следующее после этой ночи утро “милостиво” принимает первых сановников государства, почтительно склоняющихся перед новым “государственным деятелем”.

Показания современников упоминают еще и о кадете Свистунове, которого императрица также успешно одевала перед спектаклем с не менее благоприятными результатами.

Если оставить в стороне многочисленные любовные истории Елизаветы и всмотреться в них лишь постольку, поскольку они касаются Елизаветы как императрицы, имеют отношение к ней не только личное, но и государственное, эта длинная цепь любовников сразу же распадается на любовников по ведомству министерства внутренних дел и любовников по ведомству министерства дел иностранных. Они-то и правили Россией все эти годы.

Здесь сказывается яркая и характерная черта, свойственная всей династии Романовых: чуть ли не все эти цари-самодержцы полагали главной своей заботой сделать все, чтобы не царствовать. Уклониться от решения государственных дел — едва ли не главная задача каждого из Романовых в отдельности и всех Романовых вместе.

Если уже в царствование Михаила этот первый Романов всю свою царскую власть так охотно отдал в руки своего отца, Филарета, если Алексей-Тишайший так охотно ограничивает свои задачи посещением бани и церкви, а царскую власть отдает сначала Морозову, а потом Никону, — то еще ярче и разительнее эта черта всемирного уклонения, своеобразного дезертирства, сказывается в царствовании женщин. Екатерина I отдала всю власть Меньшикову. Анна Иоанновна — Бирону. Анна Леопольдовна — Остерману. По этому же пути идет и Елизавета Петровна. Ярая сторонница разнообразия, она меняет на своем троне одного самодержца за другим, оставляя себе лишь балы, забавы, наряды и развлечения.

Наиболее близким ей человеком был ее муж, связанный с ней тайным браком Алексей Разумовский. Но этот добродушный хохол до конца своих дней так и не пожелал ни в коей мере путаться в дела государственные. Такого честолюбия у него и в помине не было. Веселый человек, не дурак выпить, он охотно брал те удобства жизни, какие доставляли ему его должность при императрице всея России. Ни забот, ни дел государственных, ни обязанностей он не желал. Малороссийская песня, малороссийская запеканка — это дело другое…

Мы не знаем, что делала бы императрица Елизавета, если бы Разумовский был ее единственным возлюбленным. Но, к счастью, выбор был очень велик, в связи с чем царствование ее резко и определенно разделяется на три периода.

В первом фактическим самодержцем, главой и распорядителем является Лесток — домашний доктор царевны Елизаветы, который оказался во главе заговора, возведшего ее на престол. Во втором периоде, когда Лесток в опале и после кнута, тюрьмы и пытки сослан в Устюг, на его место становится неограниченным властителем Бестужев. И, наконец, после опалы Бестужева и до самой смерти Елизаветы самодержавная власть принадлежит новому любовнику Шувалову и его братьям.

Эта странная черта передачи своих прав самодержицы кому-нибудь из близких лиц характерна и для женщин, и для мужчин на троне одинаково. Фигура Григория Распутина, которому Николай II через Александру Федоровну старается передать свои права венценосца, вовсе не случайна. Это явление имеет глубокие и серьезные исторические корни.

В длинной череде царей, сменявших друг друга на троне, единолично исполняли свою “службу” разве что Петр и Екатерина II. Не потому ли и получили звание “Великих” оба этих монарха от благодарного, но не всегда последовательного потомства, что нарушили это общее правило и, вместо того, чтобы передать свою сумасшедшую власть кому-нибудь из находившихся рядом проходимцев, задумали вдруг царствовать самостоятельно.

Что нового, индивидуального принесла с собой на трон Елизавета? Мы видели в лице Анны Иоанновны характерную фигуру горничной на троне. Мы проследили в недолгое царствование Екатерины I, что делает на троне не менее типичная коронованная кухарка. В лице Елизаветы перед нами впервые на троне оказывается барышня-аристократка.

Елизавета, по сравнению со своими предшественницами, может считаться образованной женщиной. По воле Петра к ней был приставлен целый ряд воспитателей. Екатерина, сопровождавшая Петра в походах, оставляя дочерей на попечение мамки Авдотьи Ильиничны, в письмах к княгине Меньшиковой требовала: “За детьми хорошенько смотреть и мамкиного Евдошкиного самовольства не допускать”.

Возле девочек, кроме большого штата гайдуков, кухмистеров, конюхов, неизбежных “шести калмыков и четырех дворян”, еще и “мастер немецкого языка” господин Клюк и некая француженка Латур Лануа.

Воспитание ее было не чуждо и эстетических заданий. Заботами родителей Елизавета уже в детстве была “испанским танцам изрядно обучена”. Художнику Людвигу Каравату было поручено написать масляными красками портрет дочерей Петра, где обе девочки были изображены “в виде гениев с развевающимися драпировками и эфирными крылышками мотыльков за плечами”.

Еще когда Елизавете было только 10 лет, Петр очень хотел выдать ее замуж за французского дофина Людовика XV и с этой целью даже специально ездил в Париж. Соответственно с этим, не желая ударить лицом в грязь перед Европой, Петр старался дать Елизавете воспитание самое утонченное. Он любил даже этим прихвастнуть: вот, дескать, какую барышню из своей дочки сделал! Девочку вывозили на ассамблеи, начинавшиеся 3 часа пополудни. По ритуалу сначала играли монотонный марш и все пары делали реверансы. После чего маршал должен был ударить жезлом о пол и заявить, что теперь каждый может танцевать, что и как ему угодно. Уже тогда, по отзывам современников, одиннадцатилетняя Елизавета “вызывала всеобщее удивление исполнением польского, а также немецкого менуэта и английской кадрили”. Вступив на престол, Елизавета гордилась, что во всей России никто лучше, чем она, не умеет танцевать.

Наряду с тонким знанием танцевальной науки Елизавета Петровна владела французским и немецким языками. Она даже пишет какие-то, впрочем, очень плохие, стихи. По существу, однако, эта новая черта некоторой интеллигентности проявляется вовсе не так резко. Елизавета до конца дней своих бесконечно суеверна, полна предрассудков, старинных привычек и ложных страхов. Она свято верит в леших, домовых, русалок. Ложась спать, она требует, чтобы ей рассказывали сказки, обязательно страшные. Главный ее интерес — к сплетням. На сон грядущий ей чешут пятки. И до самой своей смерти она была уверена, что в Англию можно проехать посуху.

Влюбленная внешне в западноевропейскую культуру, бесконечно внимательная ко всем утонченностям западного быта, Елизавета наряду с этим свято соблюдает правила о грибной и рыбной пище во время поста. Даже во время болезни врачи не могут убедить ее хотя бы на йоту отступить от этих правил.

Когда всемогущий канцлер Бестужев-Рюмин вздумал было не есть грибного в постные дни, ему понадобилось для этого особое разрешение константинопольского патриарха.

По выражению В. О. Ключевского, “вся карта Европы была в распоряжении Елизаветы, но заглянуть в эту карту ей и в голову не приходило”. Бестужев-Рюмин ее именем плетет хитроумнейшие дипломатические кружева, решает важнейшие вопросы жизни Европы, а Елизавета остается в своих внутренних покоях среди приживалок, сплетниц, рассказчиц. Именно здесь создается тот интимный кабинет, который олицетворяет собой фактическое самодержавие на Руси. Здесь, среди баб, которые делали туалет императрицы, возились с ее гардеробом, рассказывали ей сплетни и сказки, чесали на ночь пятки и приводили очередных любовников, — “премьершами” являются Мавра Егоровна Шувалова, Анна Карловна Воронцова и еще какая-то старуха Елизавета Ивановна, которую в столице называли “министром иностранных дел” за то, что “все дела через нее государыне подавали”. От этого вот “кабинета министров”, который правильнее было бы назвать спальней, зависела не только раздача чинов, назначения, царская милость и царская опала, но и само направление дел государственных.

Мы видели, как ярко и резко проявляется в характере Елизаветы ее болезненная страсть к нарядам. Следующей чертой, наиболее характерной для нее, если оставить в стороне ее многочисленные любовные истории с мужчинами и женщинами, является исключительная, воистину патологическая лень.

Всматриваясь в документы и показания современников, ясно видишь, до какой степени ей лень было вставать с постели, ложиться спать, лень одеваться, лень целоваться и лень наряжаться. Эта черта, резко проявившаяся еще в юности, все растет и увеличивается после восшествия на престол.

Она очень дорожит тем, что она — императрица, тем, что она — дочь Петра, чьи заветы она будто бы исполняет и воплощает. Поначалу Елизавета даже объявляет, что она будет лично присутствовать на заседаниях сената и на заседаниях коллегии иностранных дел. Но все эти обещания не выполняются. Да что обещания! Уже в 1742 году, то есть очень скоро после восшествия на престол, Бестужев горько жалуется саксонскому министру Петцольду на лень и рассеянность ее величества. Она не позволяет решать дел без ее участия, но когда ей препровождают рапорты, докладные записки, она ничего не хочет читать и даже уже законченные дела ленится подписывать.

Все растут и растут горы бумаг. Из-за задержки осложняются новые дела. Грозит разрывом Австрия, настойчиво требует ответа по поводу договора Англия. Но добиться внимания Елизаветы хотя бы на пять минут оказывается совершенно невозможно. Даже когда коллегия иностранных дел — характерная черта эпохи! — занимается покупкой для императрицы бриллиантов, а в сенате заняты воспитанием двух медвежат, которых надо для забавы ее величества научить ходить на задних лапах и прыгать через палку, даже тогда Елизавета не находит ни одной минуты. “Нет возможности говорить о делах, — жалуется в 1744 году англичанин Тираули. — Балы, маскарады, оперы — вот все, что поглощает все наши мысли”.

Эта беззаботность в делах государственных связана с большой требовательностью Елизаветы: она требует и настаивает, чтобы доставляемые издалека для ее стола персики, апельсины, устрицы и особого рода раки присылались быстро, она требует, чтобы для этого были устроены особые станции, особая почта.

Через шесть лет после своих горьких жалоб саксонскому министру Бестужев в 1750 году жалуется австрийскому послу Гернесу на полную невозможность какой бы то ни было работы при Елизавете: “Вся империя разваливается. Мое терпение подходит к концу. Я принужден потребовать отставки”.

Даже тогда, когда Елизавету удается хотя бы на минуту усадить за письменный стол, это еще не служит ручательством, что она подпишет ту бумагу, которую обещала подписать. В 1746 году, например, заключен договор с Австрией. По сообщению маркиза де Бретейля, в тот самый момент, когда императрица, расписываясь под текстом договора, написала первые буквы своего имени, на перо уселась оса. Елизавета расстроена — это плохая примета. Она откладывает подписанные договора на целых шесть недель. По описанию современника, в то самое время, когда балы, любовники и кутежи заполняют все ее внимание, она “по целым дням стоит перед иконой, разговаривает с ней, просит у нее совета”. Елизавета бесконечно мнительна: пылинка, попавшая в глаз, кажется ей бесспорным предвестником слепоты. Малейшее недомогание представляется ей смертельной болезнью. Постоянные истерические припадки делают невозможным даже напоминание ей о тех важнейших бумагах, которые месяцами ждут ее подписи.

Царствование Елизаветы Петровны исключительно по тому огромному влиянию, какое имела тогда Россия на дела всей Европы. Перед ней заискивают Англия, Австрия, Франция. Россия по воле Елизаветы бросает войска на Германию и одерживает изумительные победы над Фридрихом II. Русские “серячки” захватывают Берлин, но Елизавета сама ничего не знает и знать не хочет. Когда среди придворных находится фанатик, который, рискуя суровыми карами, осиливает многочисленные препятствия, добирается до Елизаветы и в длинной пламенной речи, приводя документы и доказательства, рассказывает о той невероятной вакханалии насилия и произвола, от которых стонет вся страна, о сплошных подкупах и взятках, которые берут ближайшие к царице люди, о том, что все ее министры получают жалованье от дворов Германии, Франции, Англии, о том, что данные ею приказы не выполняются, освобожденные ею люди гниют в тюрьмах, а люди, подлежащие по ее приказу аресту за взятки, гуляют на свободе, — Елизавета, выслушав все это, делает удивленные глаза и заявляет:

— Боже, как меня обманывают!

И сразу же, забыв об этом, возвращается к своему туалетному столику, к своим приживалкам, которые чешут ей пятки, к своим нарядам и иконам.

Говорить о каких-либо принципах Елизаветы Петровны не приходится. Эта взбалмошная истеричка понятия не имеет о какой-нибудь определенности. Мы видели, как резко объявляет она о борьбе с немцами, о своем непреклонном решении уничтожить “засилие иноземцев”. И тем не менее царствование ее как началось с Лестока, Шварца и Гринштейна, так и продолжалось. Маршалом двора ее величества назначается Брюммер. И даже во главе той роты, которая возвела Елизавету на престол и получила название лейб-кампанцев и целый ряд особых привилегий, поставлен принц Гессен-Гамбургский.

Та же переменчивость и непоследовательность проявляется и в отношении Елизаветы к евреям. Особый указ от 2 декабря 1742 года категорически требует изгнания из России всех евреев, за исключением тех, кто примет православие. Сенат пытается доказать императрице, что этой мерой наносится большой вред отечественной торговле, но Елизавета стоит на своем прочно. От врагов Христовых она не желает интересной прибыли. Даже какой-то секретарь русского посла в Вене должен был немедленно покинуть свой пост. Его имя, оказывается, Симон! Даже знаменитый португальский врач Санхес, только что приглашенный самой Елизаветой в члены Российской академии и по ее приглашению приехавший в Россию, тоже попадает под действие этой меры. Президент академии по этому поводу пишет Санхесу письмо: “Ее величество лично против вас ничего не имеет, но она думает, что ее совесть не позволяет ей оставить в академии человека, который, покинув знамя Христа, позволил себе сражаться под знаменами Моисея и пророков Ветхого Завета”.

Академик Санхес очень удивлен. В простоте души он полагает, что никогда не “покидал знамени Христа”, ибо христианином никогда не был, что он вовсе не “сражался” под знаменем Моисея и что пророки Ветхого Завета — это даже и с точки зрения христианства вещь никак не позорящая. Но Елизавета разбирается во всем этом лучше.

Отношение к евреям у императрицы, кажется, достаточно определенное.

И все же принципиальность императрицы в этом вопросе совсем не такая угрожающая, как это можно было подумать. Некий еврей-ювелир Грюнштейн получает от Елизаветы в дар 1000 крепостных, самых настоящих христиан. Через несколько лет после этого еврей Грюнштейн женился. Елизавета Петровна приезжает к нему на свадьбу и дарит ему еще 2000 крепостных. Далее Елизавета делает его дворянином и зачисляет в самую элитарную часть гвардии, в число лейб-кампанцев ее величества.

Главной трагедией Елизаветы являлось безденежье во всех его видах и формах. Если даже не говорить о том трагическом недостатке денег, какой отличал ее девические годы, затянувшиеся до четвертого десятка, то даже и после воцарения она сплошь и рядом остается без гроша. Тратятся огромные, ни с чем не сообразные суммы, аппетиты становятся все больше, требования все повышаются, а денег, увы, все нет и нет. Уже в 1742 году Мардефельд в своем донесении сообщает: “Все кассы исчерпаны. Офицеры уже 10 месяцев не получали жалованье. Адмиралтейство не имеет ни одной копейки”. Мардефельд рассказывает о том, какие сцены разыгрываются зачастую во дворце по случаю визитов кредиторов. У них брали ткани, бриллианты, но денег никто платить не желает. Тот же Мардефельд описывает, например, сцену, когда Елизавета восторженно кидается в переднюю, узнав, что к ней пришел торговец модными товарами. Елизавета пламенно желает посмотреть новые образцы, но, увы, ничего нового не принесли. Торговец пришел требовать 400 рублей, причитающихся ему за отпущенный ранее товар. После долгих разговоров, когда заведующий финансами Чоглоков категорически заявляет, что денег нет, что он не господь Бог и чудес творить не умеет, Елизавета отправляется в свою спальню и приносит оттуда 400 рублей. Но дает она их не торговцу, а Чоглокову с тем, чтобы он эти 400 рублей вернул не позже чем через месяц — Елизавете нужно платить за бриллианты.

Любопытной чертой Елизаветы является еще и то, что она всегда заботилась копить свои личные, особые деньги, как будто всегда была готова к внезапному отъезду, к срочному бегству, при котором нельзя же оказаться “без валюты”.

Французские галантерейные магазины отказывались отпускать во дворец модные товары в кредит. Но траты продолжаются полным ходом. На постройку Зимнего дворца потрачено более десяти миллионов рублей. Огромные деньги уходят на бриллианты и наряды, на выписку итальянских певцов. Платить за все это зачастую нечем. Сплошь и рядом за столом Елизаветы “недоставало пряностей и слив, а вино подавали самое отвратительное”.

У Мардефельда мы находим сведения о том, как толпа матросов остановила карету Елизаветы, едущей в монастырь. Надо сказать, что поездки в монастырь считались особо важными. Кроме религиозных мотивов, были еще мотивы другого свойства: почему-то любимым местом для любовных свиданий Елизаветы были именно монастыри. Грубые матросы, не считаясь ни с чем, окружают карету и громко требуют выплаты жалованья.

Отчетности казны в то время вовсе не существовало. Брали налоги со всех концов, старались нахватать больше и больше. Воеводы, которые жалованья не получали, а кормились по своей должности, обязаны были следить за тем, чтобы “и государыне не обидно было”. Тратили при дворе столько, сколько понадобится. Лишь бы хватило. Но хватить не могло. К концу царствования Елизаветы долги составляли восемь миллионов рублей. Самых неотложных платежей в одной армии накопилось около трех миллионов. А наличность была сведена к пятидесяти тысячам рублям. На такие деньги не раскрутишься.

Игру ума в денежной области Елизавета проявляет изумительную. Сенатским указом от 1758 года предписывается Дворянскому банку заплатить семь тысяч рублей жалованья итальянской труппе в Петербурге. При чем тут Дворянский банк — ответить совершенно невозможно. Вводится система оплаты долгов товарами. Бесконечно повышаются косвенные налоги. Цена за соль повышается чуть ли не в сто раз. Шувалов прибегнул к переплавке монеты: величина монеты уменьшена вдвое, а ценность ее вдвое увеличена. Состоявший в это время в любовниках Шувалов очень гордился элегантностью этого способа. За изобретательность он получает тридцать тысяч рублей в подарок. Но положение от этого легче не становится.

“Елизавета жила в золоченой нищете”, — констатирует В. О. Ключевский. Денег все меньше, долгов все больше, и от этого все больше неприятностей. Все растут волнения, бунты и мятежи. Елизавета даже выпускает особый манифест “О цветущем состоянии государства Российского, равного которому оно не переживало”. Иностранцы читают и возмущаются. Русские читают и хихикают.

В этой обстановке из того типа барышни-аристократки, который явила было на российском престоле Елизавета, с течением времени только и могла получиться толстая, дебелая помещица.

Провинциальная помещица — это наиболее точное определение этой, быть может, по существу и не злой, и не глупой, но совершенно безнадежно ленивой и распущенной женщины.

Как и следовало ожидать, все вокруг было безнадежно запущено у этой русской помещицы. Она обожала лоск, блеск, роскошь, но нищета проявляла себя трагически ярко. В ее дворце огромные залы, театральные фойе, пышные балы, но жилые комнаты дворца “поражают теснотой, убожеством обстановки, неряшеством”. Двери не затворяются, в окна дует, комнаты чрезвычайно сыры, вода течет по стенным обшивкам. В печи, которая находится в спальне, зияют огромные щели. В маленькой каморке возле спальни теснится 17 человек прислуги. Мебели до такой степени мало, что зеркала, постели, столы и стулья приходится возить с собой не только из одного дворца в другой, но даже и при поездках из Петербурга в Москву. Во время путешествий вещи ломают, бьют и в таком виде, жалкие, ободранные, так и оставляют по дворцовым комнатам.

Таков внешний обиход этой помещицы. Таков же обиход и личный. Не любившая порядка, не имевшая определенных часов для сна, вставания и еды, ненавидевшая всякие серьезные занятия, иногда до крайности фамильярная, а в следующую минуту готовая рассердиться из-за пустяка, гостеприимная до того, что не стеснявшаяся, по примеру матери, зайти в кухню и угостить гостя блюдом собственного изготовления, и в то же время бранившая своих придворных самой грубой бранью, окруженная кучей сплетниц и приживалок, — такой была эта провинциальная помещица на троне.

У Петра была по крайней мере дубинка. Был свой, пусть грубый, но порядок. Елизавета Петровна бьет своих приближенных старой туфлей по щекам.

Перед нами именно тот тип, который в народе называют звучным словом “халда”. Но эта “халда” во что бы то ни стало хочет быть изящной и поэтической. Вот-вот улетит! Она называет себя феей Астреей. И специальной труппе поручено поставить аллегорический балет “Радости русского народа при появлении его Астреи”. Этот жанр считается до такой степени государственно важным, что в Академии Наук, переименованной для пущей важности в “Академию де Сианс”, вводится особая кафедра по аллегориям.

По свидетельству Дугласа, предшественника маркиза де Опиталь, в Царскосельском дворце, летней резиденции Елизаветы, введены все утонченности, самое последнее слово роскоши и комфорта. Здесь и подъемные механизмы, на мягких подушках поднимающие гостей на второй этаж, и механические столы, на которых блюда появляются без участия слуг, и “самодвижущиеся лодки и кареты”.

Но рядом с дворцом — никем не убираемые трупы лошадей, и германский посол, приглашенный в Царское Село, жалуется на невероятно тяжелый запах.

То же соединение полного убожества с комфортом проявляется во всем. Когда императрица Елизавета едет из Петербурга в Москву, она во имя комфорта берет с собой сенат и синод, иностранную и военную коллегию, дворцовую канцелярию. Ехать так ехать! В эту временную поездку командируется не более и не менее как 80 тысяч человек и 19 тысяч лошадей! Императрица проявляет большие требования и к удобствам поездки. Коляска ее представляет собой целый дом на колесах, в окна которого видны столы, заставленные бутылками и богатыми яствами. В высоком кресле восседает сама императрица, а рядом на стульях — придворные. Дюжина лошадей, которых запрягают в гигантскую карету ее величества, должна была все время нестись вскачь. Рядом мчались запасные лошади, чтобы можно было молниеносно заменить загнанных. В двое суток нужно было во что бы то ни стало промчаться из Петербурга в Москву, так что лошадей для поездок императрицы выбирали специально тренированных.

Как только заканчивалась эта пышная поездка — в Москве, тотчас по прибытии, проявляло себя обычное, глубоко провинциальное, средневековое какое-то убожество. Подъезд императорского дворца в Москве был превращен, увы, в отхожее место. Елизавета сплошь и рядом требовала присылки для задуманных ею построек неограниченного числа плотников, добивалась того, чтобы дворец был воздвигнут именно в 24 часа, но во дворцах этих, блещущих внешней пышностью, не успевали построить самых необходимых отделений.

Личные вкусы императрицы, несмотря на демонстрировавшуюся ею любовь к изысканным блюдам французской кухни, проявлялись в нескрываемом пристрастии к щам, баранине, кулебяке и гречневой каше. Не удивляет зафиксированное летописцами умение Елизаветы в один присест съедать два десятка блинов.

Русская натура требовала всего помногу. Если уж устраивать бал по случаю именин Шувалова, так танцы должны продолжаться 48 часов без перерыва!

Русская натура требовала, чтобы всего было много, начиная с количества фаворитов. Образ жизни вела Елизавета самый светский: с вечерни — на бал, с бала поспешала к заутрене, оттуда на допрос в Петропавловскую крепость, оттуда на пристань смотреть драгоценности, оттуда в гости к кумушкам, составлявшим ее “звездную палату”, оттуда на богомолье в монастырь, где должно состояться любовное свидание. Чем, в самом деле, не повторение буйной и бурной натуры Петра Великого!

Удивляться ли тем коммерческим способностям, которые так часто проявляет с высоты трона томная Елизавета? Не довольствуясь монополией на водку и табак, она надумала ввести монополию на мануфактуры, всерьез мечтая “погубить лионскую индустрию”. По указу Елизаветы открываются два банка — Дворянский и Торговый. Елизавета желает именно в области финансов показать миру чудеса.

Толку от этих стараний выходит ужасно мало. Когда некий раскольник Прядунов открыл источники нефти в России и послал образчики не только в Петербург, но и в Гамбург, то они вызвали всеобщее одобрение. На его горе в дело вмешалась Елизавета. И вот уже медицинская канцелярия ссорится с коллегией копей по вопросам “о лечебных свойствах этой субстанции”, а бедного Прядунова на всякий случай отправляют в тюрьму, предварительно подвергнув крупному денежному штрафу.

Когда крестьянин Яранского уезда Леонтий Шемшуренко, сидя в тюрьме, изобрел какой-то новый самодвигатель, изобретателя на три месяца отпустили на свободу и даже дали ему 80 рублей на опыты.

За 15 лет до этого Шемшуренко уже изобрел новый аппарат для подъема на колокольню большого церковного колокола, и аппарат этот артиллеристы одобрили и уже применяли в деле. Но это не изменило судьбы Шемшуренко. Изобретателя продержали в тюрьме 15 лет (преимущественно за его крестьянское происхождение). Дело, по которому он привлечен, пустяковое: какой-то донос об обманной продаже водки, причем Шемшуренко был даже не обвиняемым, а свидетелем.

Когда ему выдали 80 рублей и отпустили на три месяца на свободу, он проявил энергию небывалую, закончил свою машину, построил самодвижущиеся сани и самодвигатель на колесах с особым счетчиком-часами, приделанными позади, показывавшими пройденное расстояние и звонившими после каждой пройденной версты. Но по истечении трехмесячного срока Шемшуренко препроводили назад в тюрьму. Императрица Елизавета считает необходимым уважать закон. Никакого дальнейшего развития это изобретение, по тем временам изумительное, так и не получило. Никто Шемшуренко так и не заинтересовался.

Барышня-аристократка давно обратилась в растолстевшую провинциальную помещицу — “халду”. Давно потерян счет любовникам и фаворитам, годы уже не те, но императрица Елизавета по-прежнему молодится и настойчиво пользуется румянами и белилами, по-прежнему старается поразить земной шар туалетами, по-прежнему боится заговоров.

Но костлявая заговорщица-смерть неуловима даже для всемогущего Ушакова с Шуваловым. Кто сменит на русском престоле эту провинциальную помещицу, женщину рыхлую и сырую? Ей бы свахой где-нибудь в Замоскворечье — может быть, и хорошего слова от людей дождалась бы.

Но она — императрица, самодержавная повелительница огромной страны, и безрадостны и унылы грешные итоги грешной жизни.

При перепечатке просьба вставлять активные ссылки на ruolden.ru
Copyright oslogic.ru © 2024 . All Rights Reserved.