Страницы Русской, Российской истории
Поиск
Помощь проекту ruolden.ru

Если Вам понравился сайт и Вы хотите помочь развитию проекта ruolden.ru, то это можно сделать

ЗДЕСЬ

Заранее благодарны!

Авторизация
Контактная форма

   

Феофан Прокопович.

История о избрании и восшествии на престол блаженныя и вечнодостойныя памяти государыни императрицы Анны Ивановны, самодержицы всероссийской

Преставился Петр второй 1730 года генваря 18 дня, во втором часу по полуночи, по учиненном ему (как в греческой церкви обычно) от трех архиереев елеосвящении, меньше часа; и пробыли архиереи в палатах до кончины его; были там же Верховного Совета члены, тако ж и из Сената и генералитета не малое число.

И тогда князь Василий Владимирович Долгорукий именем прочих просил архиереев помешкать немного, внушая, что там же скоро имеет быть советование о избрании государя нового; но скоро потом возвратясь к ним, сказал, что Верховному Совету заблагорассудилось, к надходящему дню, и в палатах Верховного Совета быть всех чинов собранию в десятом часу по полуночи, куда и они архиереи изволили бы прибыть сами, и других, как архиереев, так и архимандритов, с собою привели, понеже сии были синодальные. И тако архиереи всяк во своя отошли.

Но уже в самом сем поступке некая была хитрость; ибо по отшествии архиереев, верховники {Члены Верховного Тайного Совета.} и другие начальники там же остались. И долго разглагольствование было о наследнике государя, с немалым разгласием.

Князь Алексей Григорьевич Долгорукий, невесты новопреставльшегося государя родитель, дочери своей скиптра домогался, которой его дерзости, яко весьма нечаянной, многие удивились. Но он властолюбием ослепленный, не устыдился показать и некое письмо, яко бы Петра II завет, прежде кончины своей от него написанный, которым будто бы он державы своей наследие невесте Екатерине укрепил. Дивное всем стало князь Алексея бесстудие (кроме одних, чаю, свойственников его) и на требование, яко весьма непристойное и смеха достойное, никто не посмотрел, понеже отнюдь не могло быть вероятно, дабы учинил то государь до болезни своей, отрок, крепким составом цветущий и толь сильное имеющий здравие, что многолетнего весьма жития надежду подавало: как же бы он мог и подумать о близкой своей смерти, не то, чтобы пещися и промышлять, чему быть по кончине своей? А когда пришла ему болезнь (которая не более дванадесяти дней удручая его, умертвила), во все то время делали ему потешку скорого к первому здравию возвращения: не то, чтоб ему о будущей смерти повещать, хотя бы и подлинно ведано, что ему прочее живу не быть.

По отвержении же того домогательства, требовало других господ мнения.

Разные были голоса, однако же вне фамилии государя не выходили.

Некто приговаривал и за бабкою Петра II, недавно из заточения освобожденною; но сие прочие судили яко непристойное и происшедшее от человека, корыстей своих ищущего, самым молчанием притушили.

А когда произнеслось имя Анны, вдовы Курляндской герцогини, дщери Иоанна царя, большого Петру I брата, купно с ним до кончины царствовавшего, между Екатериною и Параскевиею средния сестры, тотчас чудное всех явилось согласие, которому спорить не посмели и оные, коим завладенная и, по мнению их, неотъемлемая уже в руках была высочайшая власть, а тогда от них уходила.

О перемене формы или образа царствования, чего нецые из оных господ и прежде сего желали и желания утаить в себе не могли (как уже ясно о том покажется), в сем же тогда собрании, хотя не при всех, но по выходе оттуда многих прочих, говорено, и что о том умышленно, ниже сего известно будет.
Когда день настал и великое всех штатов множество в Верховный Совет собралось, куда и синодальные и другие прочие архиереи и архимандриты прибыли, и великий канцлер вслух предложил, что Верховный Совет Курляндской герцогине царевне Анне Российскую корону должно быть усматривает; но требует и всех, всего отечества лице на себя являющих чинов согласие; тотчас все в един голос изволение свое показали, и не единого не было, который бы хотя мало задумался. Первый же архиерей, именем всех ответствуя, сказал, что, не только как он, так и вся братия его на то согласуются, но и желают тотчас в престольной церкви при всенародном присутствии торжественным молебствием благодарить всемилостивому Богу за толикое полученное от него дарование; но когда сей архиерей оное слово произнес, неприятно то стало верховным господам: отрекли и быть тому тогда не приговорили, что, ясно весьма нечаянное, подвигло всех до великого удивления. И тако, великий собор распущен.

Стали же многие рассуждать: какая бы то была от верховных причина отлагать оное благодарственное молебствие? И кто легко и скоропостижно рассуждает, сию того вину быть думал, что еще неизвестно, соизволит ли царевна Анна царствовать; но осторожнейшие головы глубочае нечто проницали и догадывалися, что господа верховные иный некий от прежнего вид царствования устроили, и что на ночном оном многочисленном своем беседовании сократить власть царскую и некими вымышленными доводами аки бы обуздать и, просто рещи, лишить самодержавия затеяли. Если же и о согласии царевны Анны надлежит сомневаться; то сомнительства сего тож причиною, то есть похощет ли государыня Анна прикасаться за умаленную предков своих державу? И догад сей, как был неложный, скоро самим делом ясно показалось.

Здесь же, во-первых, надобно, кажется, изъяснить: кто они и сколько их было, которых в повести сей нарицаем верховными?

При императрице Екатерине I, сверх установленного Петром I Сената, новое и от Сената высшее правительство учреждено, и украшено оное особливым именем: Верховный Совет. Сие ж собрание в том вящше от Сената имело силу, что и некую власти часть, у Сената отнятую, приняло к себе и что большую важность возымело, однако же, что ни хотел бы Верховный оный Совет вновь уставить, не волен был сделать то без изволения императрицы. А когда ее не стало, а настал Петр II, дванадесятилетний тогда отрок, тогда Верховный Совет, получив себе, по своему мнению, совершенную и свободную власть, и мог и дерзал делать, что хотел, да и тогда еще правительство оное не могло ничего учинить без воли князя Меншикова, который его член был, наипаче, когда сей дочь свою Петру II в невесту отдал публичным обручением. Всех Совета того членов 9 человек было, а по изгнании в ссылку Петра Толстого, потом же Меншикова, собрание оное умалилось, а после того новым прибавлением стало в числе осьмиличном, именно же сии были:

Великий канцлер Гаврило Иванович Головкин, первый;
другий неизвестного почитай порядка: князь Дмитрий Михайлович,
да брат его князь Михайло Михайлович, фельдмаршал; Голицыны.
князь Василий Лукич,
князь Василий Володимирович,
князь Михайло Володимирович,
князь Алексей Григорьевич,
и сии 4 единой фамилии Долгорукие.

Один еще из нации немецкой, Андрей Иванович Остерман.

Добавил бы число Федор Матвеевич Апраксин, адмирал; но не стало его тогда, когда еще не все, зде помянутыи, к оному правительству причтены были.
Именованные же Долгорукие каковое не заседали место в том собрании, однако же других товарищей своих весьма были сильнейшие, имея основание на сроднике своем князе Алексее Григорьевиче, который в руках своих имел Петра II, и его же государя, по всякому примеру Меншикова, приводил к понятию в жену дочери своей уже обручения совершением, и потому один он Верховного Совета сильнейший стал.

Еще же и сын его, князь Иван Алексеевич, о котором в народе слух обносился, что в великой у Петра II милости, много Долгоруких фамилии придавал можности. Но скоро явилось, что Иван сей пагубу, паче нежели помощь роду своему приносил, понеже бо и природою был злодерзостен, и еще к тому толиким счастием надменный, и ни о чем, якобы себе не доводилось, не думал; не только весьма всех презирал, но и многим зело страх задавал, одних возвышая, а других низлагая, по единой прихоти своей, а сам на лошадях, окружась драгунами, часто по всему городу необычным стремлением, как бы изумленный, скакал; но и по ночам в честные домы вскакивал гость досадный и страшный, и до толикой продерзости пришел, что кроме зависти, нечаянной славы, уже и праведному всенародному ненавидению, как самого себя, так и всю фамилию свою, аки бы нарочно подвергал.

Да и прочие Долгорукие, хотя по внешнему обходительства виду будто бы и умеренными являлися, однако же делами своими в великое властолюбия подозрение приходили. Основание или корень такового их беспамятства было то, что возмечтали, будто бы царская фортуна чрез уготовляемое Петра II с Екатериною их бракосочетание в домы их переселилась. Некоторые же из них, поострее рассуждающие, хотя уже о событии желаний своих и не сомневаясь, однако же промышляя, дабы отнюдь ничто не осталось, что намерению их могло бы препятствовать, различных хитростей употребляли: ревность к православию показуя, бабку государеву обогащевая, товарищей своих, да не своей крови, притворными ласканьями себе привлекая.

<…>

Тии же то верховные господа, собрав первее по кончине Петра II, как уже выше показано, Совет, когда царевне Анне императорская власть согласием всех присутствовавших присуждена стала, многих домой отпустили, а сами советовали, как бы власть государеву сократить и некиими установлениями малосильнее учинить? На что наипаче Долгорукие настояли, показуя вид, будто они народной некоей пользе служат, а самым делом, желая получить себе хоть часть царской власти, когда целой той достичь не могли. <…>

И во-первых, когда верховные оные господа благодарственному, как выше сказано, молебствию быть не повелели и тем самым у людей умных вошли в подозрение, еще и сами, торопясь затейки свои как бы возможно произвесть скорее в дело, аки бы нарочно таинство свое открыли.

На другой день по преставлении государевом отправили в Курляндию князь Василья Лукича Долгорукого, придав ему двоих будто бы товарищей (один же из них был Голицын, князь Михайло Михайлович меньшой); но с такою скоростию, что на расставленных нарочно для того частых подводах, казалось, летели они паче, нежели ехали. Тщались же то пред всеми утаить, но тотчас по всему городу ведомо учинилось. В то же время по всем дорогам, которыми можно бы кому в Курляндию пробираться, крепкие заставы расположили, дав оным солдатам указ, дабы оттуда в Москву едущих пропускали, а от Москвы туда шествующих удерживали бы и письма бы у них обирали. И от такового их действия не токмо догадливые люди, но тупые простолюдины явно уже видеть могли, что господа верховные затевают, и не трудно было разуметь, что они вымышленный для себя новый царствования порядок хотят государыне поднесть именем всего народа, аки бы всенародным согласием утвержденный. <…>

Жалостное же везде по городу видение стало и слышание: куда не придешь, к какому собранию ни пристанешь, не ино что было слышать, только горестные нарекания на осьмеричных оных затейщиков; все их жестоко порицали, все проклинали необычное их дерзновение, несытное лакомство и властолюбие, и везде, в одну почитай речь, говорено, что если по желанию господ оных сделается, от чего сохранил бы Бог, то крайнее всему отечеству настоит бедство.

Между тем произошло в слух, что другой родился союз, осьмоличному союзу противный. Знатнейшие, сиречь, из шляхетства сноситься и советовать стали, как бы действительно вопреки стать верховникам и хитрое их строение разрушить; и для того по разным домам, да ночною порою собирались.

Я в то время всяким возможным прилежанием старался проведать: что сия другая кампания придумала и что та к намерению своему усмотрела? И скоро получил я известие, что у них два мнения спор имеют. Одно дерзкое: на верховных господ, когда они в место свое соберутся, напасть внезапно оружною рукою, и если не похотят отстать умыслов своих, смерти всех предать. Другое мнение кроткое было: дойти до них в собрание и предложить, что затейки их не тайны, всем известно, что они строят, немалая вина одним и не многим государства состав переделывать; и хотя бы они преполезное нечто усмотрели, однако ж скрывать то пред другими, а наипаче и правительствующим особам не сообщать, неприятно то и смрадно пахнет. Оба же мнения сии не могли произойти в согласный приговор: первое, яко лютое и удачи неизвестной; а другое, яко слабое и недействительное и своим же головам беду наводящее; и так некоего другого средства искать надлежало.

<…> во второй день февраля посланные от Верховного Совета по сенаторским, архиерейским и прочих чинов домам разносят повестки, что Верховный Совет на утренний день всех в собрание призывает <…>; те же вестники и привносили собрания того вину, будто о государственном установлении советовать будут.

<…> В третий день февраля превеликое множество к назначенному месту собралось, где, когда ожидано, что таковое к советованию от верховников произнесется, тогда они, указав молчание, повелели читать присланное из Курляндии письмо, и делом явилось сущее то, что опаснейшие прорицали: было то послание императрицы Анны.

Никого почитай, кроме верховных, не было, кто бы таковая слушав, не содрогнулся, и самии те, которые вчера великой от сего собрания пользы надеялись, опустили уши, как бедные ослики; шептания некая во множестве оном прошумливали, а с негодованием откликнуться никто не посмел. И нельзя было не бояться, понеже в палате оной, по переходам, в сенях и избах многочинно стояло вооруженное воинство. И дивное было всех молчание! Сами господа верховные тихо нечто один другим пошептывали, и остро глазами посматривая, притворялись, будто бы и они, яко неведомой себе и нечаянной вещи, удивляются.

<…> Архиереи же синодальные учали домогаться, чтобы больше не отлагая, собраться и совершить благодарственное молебствие, чему уже и не спорил никто.
Повелел же Синод диаконам возносить государыни имя с полною монаршескою титлою, самодержавие в себе содержащею, что и сделано. Да то ж верховным весьма не любо стало, и каялись, что о том прежде запамятовали посоветоваться, и когда в тот же день Синод посылал во все страны письменные титулования государыни формы, посылали и они; но титлы самодержавия, уже прежде оброненной, переменить не посмели.

И из оного времени видеть было, что всякого почитай чина и звания люди якобы дряхлы и задумчивы ходили и будто нечто глубоко размышляли. И не мощно было иначе поступать, у кого здравый смысл и разум был! Понеже, хотя затейка верховных господ и не тайна была, однако же никто не надеялся, дабы они отважились так рабские и тесные владения уставы на императрицу накинуть.

Надлежит же сие ведать, что сия епистолия в Москве соплетена была, и князь Василием Лукичом в Курляндию отвезена и подложена государыне для подписания, а дабы государыня не отреклась подписать, князь оный Василий неслыханною лжею заклинался, что то требование есть от всех чинов и общее всего народа. И о сем из уст самой императрицы, по приезде ее в Москву, известно стало.

В 10 день февраля получена ведомость, что государыня от Москвы уже недалеко.

И скоро потом от чина церковного три архиерея, да три сенатора от гражданского на встречу ее величества выправлены. Да и тут жалостное нечто и примечания достойное явилось. Когда оные сенаторы и архиереи по определению Верховного Совета именем всех чинов императрицу приветствовать в дорогу наряжались, нужда им была требовать пашпорты от Верховного Совета, и получили. А когда доехали до заставы, понеже еще далече того места была государыня, тогда капитан, заставу держащий, с объявлением от них пашпорта, как самих господ, так служителей считал и потом далее шествовать пропустил.
<…> И того же дни прибыла императрица в село Всесвятское, седмь верст от Москвы расстоянием, и зде, для успокоения, остановясь, приказала: Петра II, до своего в город вшествия, погребению предать, что воутрие и совершилось.

Но и тут приключилось нечто непростое и такое, что трудно сказать, удивлению ли паче, или смеху оное подлежит? Дванадесятого дня февраля, на всходе солнца, все чины в доме представльшегося государя сошлись; но долго ничего нe делано и неведомо, чего ожидали. Мы думали, что к церемонии оной не все изготовлено, однако ж ничего, чтоб не готово было, усмотреть не могли, и когда некто из знатных особ, стужив долгим сидением, спросил у единого действия того управителя: для чего поход доселе не начинается? Он ему отвещал, что еще дожидались от Верховного Совета определения: где и как быть в церемонии покойного государя невесте, а она де требует себе, как места, так и наряда и всей славы императорской. И то многие слыша, великим негодованием возроптали, браня и проклиная необычное людей тех бесстудие и ничего дожидаться не веля, устроились все к погребальному походу, в котором мечтанная оная императрица нигде не явилась. Всяк же может тут видеть, что князь Алексия, его помянутой невесты родителя, и других их сродников сие дельце было и что они, видя себе отнятое, которое мечтали в руках своих иметь, монаршее скипетро, не оставляли ничего, чтоб не показалось к высокости их угодное.

Прежде уже мы показали, как бесстыдно князь Алексий оный показывая хартию, якобы прямой завет, от Петра II написанный, а когда то не удалось, то избрали они императрицу, да без власти и силы, чтоб сами всем завладели, и они бы делом царствовали, а государыня царским бы только именем тешилась.

Но дабы и вид царской не весьма от дома их отлучался, сию-то штучку употребить затеяли, понеже если б Екатерина их в погребальном церемониале императорское место заняла, сделали бы оную, если не равною самой государыне, то хотя второстепенною, да еще, чаю, и на том не остановились.

Того же февраля в день, который воскресный был, императрица Анна в Москву вошла с великою славою, да сама не имела чем веселиться, и многие о бедном ее состоянии тужили и печалились. Когда вошла в дом царский, тотчас узнали, что она якобы полонена и заключена в честную тюрьму. И нельзя было ей иначе думать, понеже князь Василий Лукич Долгорукий, который из Курляндии привез ее в Москву, у самых дверей светлиц, ко пребыванию ей уготовленных, занял себе другие светлицы так, что никому невозможно было доступить до государыни без его позволения; да и кого допускал, за тем и сам вхаживал, и никто отнюдь, ниже сестры ее величества, не волен был, что ни есть поговорить, разве присутствующу и слышащу ему. <…>

<…> паче же бедное самой государыни состояние, аки бы пред очами ходящее, на гнев и ярость позывало: не происходит она, не видит; не поздравляет ее народ. А когда тому всюду весть проносилась, что князь Василий Лукич, как бы некий дракон, блюдет ее неприступну и что она без воли его ни в чем невольна, и неизвестно, жива ли, а если жива, то насилу дышит, и что оные тираны имеют государыню за тень государыни, а между тем злейшее нечто промышляют, чего другим и догадываться нельзя. Сим и сим подобная, когда везде говорено, ожидала другой компании ревность, и жесточае, нежели прежде, воспламенялась; видеть было на многих, что нечто весьма странное умышляют. Но тихомирные головы к тому всех преклонили, дабы мятежное оное господство упразднить правильным и безопасным действием следующим.

Сшедшись в едино собрание, многие из шляхетства написали к государыне челобитную, в которой объявляют, что бывшее в Курляндии посольство не только без согласия всех чинов, но и без ведома и нарочно скрытно устроено от приватных осьми человек, для домашних их интересов, и покорно просят ее величество, чтоб договорное курляндское письмо, ею подверженное (хотя оное, лживому доносу простотою поверя, и подписала) изволила отвергнуть и уничтожить, яко некий незаконный изверг и урод, на гибель отечеству от немногих затейщиков изданный. И скоро великим множеством в палаты царские вошед, стали требовать, дабы до ее величества приступить им позволено было. И сие услышав, выбег к ним князь Василий Лукич и притворяя, будто бы во всем том им согласен, стал сочиненной от них челобитной просить, обещавая тотчас оную подать в руки ее величества. Но никто так нечувственный не был, кто бы коварства его не узнал; все вопить стали, что поданных от государыни и сынов от матери отрывать не надлежит, а кто так мудрствует, тот враг есть и государыни и государства. И тако он, стыда, страха и ярости исполнен, отошел от них.

Была тогда у государыни сестра ее царевна Екатерина, и она, прежде о таком шляхетства намерении уведомлена, слыша ныне о собрании их, все, что делалось, государыне донесла, увещевая произыти к ним и послушать их челобитья. И свободно было о сем говорить, понеже князь Василий Лукич на слух оного собрания выходил, как уже упомянулось.

Вышла государыня в залу и, стоя под балдахином, впустить просителей и прошение их прочесть повелела; а по прочтении того приказала тотчас подать себе письмо курляндское. Потом произнесла краткую речь в такой силе, что хотя весьма тяжелые поданы ей были царствования договоры, однако же веруя, как ей докладывано, что оные от всех чинов и от всего российского народа требуются, для любви отечества своего подписала. А понеже ныне известно является, что лжею и лестию сделан ей обман, того ради оные договоры, яко сущею неправдою от себя исторженные, уничтожает и рукописание свое никому впредь иметь за важное приказует. И то сказав, тотчас упомянутое письмо, до руки ее поданное, разодрала и на землю бросила.

Воскликнуло все предстоящих множество, зело ее величеству благодарствуя и кланяясь; были же при том некоторые и от верховников, и когда просители оные, благодаря кланялись, тогда и сии поклонились, кое действие их, понеже паче всякого чаяния показалось, подало в народ довольную смеха материю.