Главная » Русские князья и цари » 1689-1725 Петр I (Петр Великий) » Петр I и жители “Немецкой слободы”. Б. Б. Глинский

📑 Петр I и жители “Немецкой слободы”. Б. Б. Глинский

   

Петр I и жители “Немецкой слободы”

Глава из книги Царские дети и их наставники
Б. Б. Глинский

I.

Царские дети в Московский период русской истории воспитывались и обучались, как и дети боярские. О просвещении их заботились мало: после церковной азбуки выучивали только наизусть часослов, псалтырь и другие церковные книги; даже письму учили мало, и многие из царских грамотеев умели только подписывать с грехом пополам свое имя. Если царский сын и доходил до знания грамоты и возможности читать книги богослужебные, то о других науках — математике, географии, истории — он имел самые скудные понятия; да и книг по этим предметам, как известно, у нас тогда почти не было. Отечественная история изучалась по преданиям, а в них рассказывалось лишь о войнах и подвигах ратных людей. О жизни других народов, об устройстве вселенной, о жизни и явлениях природы они имели самые смутные представления, рассказывая о них нелепые сказки, какие ходят и теперь в темном народе.

Однако уже прежние цари, Иоанн Грозный, Борис Годунов, понимали, что такое низкое состояние умственного просвещения нашего отечества — явление в высшей степени печальное, и пытались положить этому предел. Иоанн Грозный завел в Москве первую типографию; Борис Годунов был озабочен образованием своего сына, который учился уже немного географии, истории и другим первоначальным наукам. Лоском польской образованности, хотя бы и поверхностной, отличался и таинственный самозванец Димитрий, столь недолго усидевший на московском престоле. Польская образованность была не чужда и царю Федору, сыну и преемнику государства Алексея Михайловича; он был учеником знаменитого западнорусского монаха Симеона Полоцкого, умел читать по латыни и по-польски, а также выучился складывать стихи (вирши). Даже сестра его София, временно захватившая в свои руки бразды правления, не чужда была польского образования, что для того времени считалось делом необыкновенным, так как светские женщины XVII столетия сплошь были неграмотны.

Хотя и незначительны были познания детей царя Алексея Михайловича, однако уже одно проникновение в царский терем начал польской образованности свидетельствует, что тьме прежнего невежества наступал уже близкий конец и что с новыми веяниями постепенно должны были проникнуть к нам и лучи европейского просвещения. Лучшие люди понимали, что без этих знаний обойтись нельзя, что без них не могут развиваться у нас промышленность и торговля, с которыми неразрывно связаны богатство и благополучие народа, что без просвещения нельзя упорядочить и военного дела, на котором стояла крепость и мощь тогдашнего государства. Россия вела непрерывные войны с соседями, а для этих войн нужны были искусные и просвещенные полководцы, которые могли бы отражать нападения вражеских войск, правильно обученных и снабженных, в противоположность нашим войскам, усовершенствованными орудиями.

Все эти обстоятельства и послужили толчком к привлечению в Москву иностранных, преимущественно польских и немецких, торговых и ратных людей, число которых с каждым годом увеличивалось. Вот эти-то польские и немецкие люди, не вызывавшие к себе сочувствия и любви русских старых людей, и внесли в нашу жизнь стремление к просвещению.

Иностранцы резко разнились от наших соотечественников не только по вере и обрядам церковным, но и нравами, образом жизни и понятиями. Они не вели замкнутой жизни; женщины не сидели у них всю жизнь взаперти, но пользовались одинаково с мужчинами всеми доступными удовольствиями. Иноземные пришельцы видели много на своем веку, о многом могли рассказать и, конечно, относились с неуважением к неподвижной и отсталой во всех отношениях русской жизни. Русские люди, со своими предрассудками и преданиями старины, косились на открытый образ жизни иностранцев, на их увеселения и манеру держать себя просто и непринужденно. Отсюда произошли явная рознь и недоброжелательство между теми и другими, вследствие чего иностранцам в конце концов была отведена окраина города, где они и устроили себе особое поселение, так называемую “Немецкую слободу”.

Этой-то “Немецкой слободе” и суждено было сыграть огромную роль в жизни царя-богатыря, почерпнувшего здесь, будучи еще юношей, семена тех великих деяний, которые вывели Россию на широкую дорогу европейского просвещения и ввели ее в круг остальных европейских народов.

II.

Царь Алексей Михайлович был женат в первый раз на девушке из боярского рода Милославских, от которой имел восемь дочерей и пять сыновей. Три дочери скончались, а оставшиеся в живых отличались крепким сложением и великолепным здоровьем; одна из них, Софья, кроме того, выделялась обширным умом, проницательностью и твердым честолюбивым характером. Что касается сыновей, то все они родились слабыми, болезненными; трое умерли еще при жизни отца, а из оставшихся двоих старший страдал разными недугами, младший же — Иоанн, при немощах тела, был и слабоумен.

Овдовев на сороковом году от роду, Алексей Михайлович решил вступить во второй брак, для чего, по обычаям того времени, должны были собраться во дворец девицы знатных родов, из коих государю и предстояло избрать себе вторично подругу жизни. Выбор государя сильно волновал бояр: от этого выбора зависели власть, почести, богатство того рода, из которого царь возьмет себе супругу. Близкий к государю боярин, Артамон Сергеевич Матвеев, познакомил его со своей приемной дочерью, Натальей Кирилловной Нарышкиной, и Москва вскоре узнала, на ком остановился выбор Алексея Михайловича.

22 января 1671 года он обвенчался с приемной дочерью Матвеева, красавицей Натальей Кирилловной Нарышкиной, которая вскоре и сделалась первым лицом в государстве после царя. Род Нарышкиных и Матвеевых торжествовал: к ним перешло главное влияние на дела управления, а значение Милославских при дворе пало. Возвышение Нарышкиных и падение Милославских имело, спустя короткое время, чрезвычайно важные последствия и послужило источником многих смут и волнений.

В ночь 30 мая 1672 года, перед рассветом, царица Наталья Кирилловна подарила своему супругу сына, известного во всемирной истории под именем “Петра Великого”. Счастью родителей не было конца, и рождение сына было отпраздновано воистину по-царски: приближенные были щедро осыпаны денежными и другими наградами; пиры, праздники сменялись быстрой чередою и отличались удивительной пышностью и торжественностью. Так, например, обед 29 июня в Грановитой палате поразил всех своими затейливыми блюдами; стол, кроме яств, был загроможден всякого рода сахарами, пряниками и овощами. Большая пряничная коврига изображала герб Московского государства. Два сахарных орла весили каждый по полтора пуда, лебедь — два пуда, утка — полтора, попугай — полпуда. Был сделан также из сахара целый город, кремль с людьми, конными и пешими, и другой город четырехугольный с пушками. Всем присутствовавшим на обеде гостям были розданы сахарные подарки размером сообразно значению и положению гостя в государстве.

Первою заботою о новорожденном младенце со стороны родителей было снять с него “меру долготы и широты”, и в эту меру заказать икону тезоименитого его ангела. Эта мера рождения сохраняется и поныне над гробом императора. Второю заботою было окружить новорожденного добропорядочным и надежным штатом. В мамки к Петру назначена была сначала княгиня Ульяна Ивановна Голицына, а потом — боярыня Матрена Романовна Леонтьева; кормилицей была Ненила Ерофеева.

Колыбель ребенка отличалась роскошью. Она была сделана из турецкого золотного бархата, расшитого затейливыми серебряными и золотыми рисунками; подкладка колыбели была рудожелтая, ремни обшиты венецианским бархатом; верхние покрышки перинки и тюфяка были сшиты из тафты, а набивкою служил пух лебединый, белый и чистый. Из пуха и тафты были сделаны и подушки. Постельные принадлежности менялись каждый год.

Не менее богато было и одеяние Петра: когда ему минуло пять месяцев, ему нашиты были золотые парчовые кафтаны. Гардероб его был чрезвычайно разнообразен, и каждый месяц пополнялся новыми принадлежностями; у него была шапка, унизанная жемчугом и драгоценными каменьями, еще шапка бархатная с собольим околышем, несколько пар унизанных жемчугом башмаков, богатый опашень с нашивкою и кружевом, низанными крупным жемчугом (597 зерен) и с шестью изумрудными пуговицами на золотых закрепах, более десяти шелковых, атласных и парчовых кафтанов.

Царевич со всем штатом, мамою, кормилицею и другими служебными лицами, помещался в отдельных деревянных небольших хоромах, которые внутри были обиты сукном; собственная же комната Петра обита была серебряными кожами. Когда Петру минуло два года, для него были выстроены отдельные хоромы, в которых полы, стены, оконные рамы были покрыты алым сукном. Таким же сукном был покрыт и стол. Полавочники на лавках были сшиты из багреца с каймами из белого сукна, по которому нашиты травы из сукна желтого и лазоревого. Впоследствии царевичу было сделано кресло из рудожелтого бархата с галуном и столик, расписанный красками, золотом и серебром. В то время стекло в рамах еще не употреблялось и его заменяла слюда; из слюды были сделаны и окна в комнатах маленького Петра. Искуснейший живописец, Иван Салтыков, расписал их разными рисунками: в середине был изображен орел, а по бокам — травы. Рисунок был сделан так, чтобы из комнаты на улицу все было видно, а оттуда в хоромы ничего. По тогдашнему обычаю, все царские дети бережно скрывались от посторонних глаз, — царевичи до тринадцатилетнего возраста, а царевны — на всю жизнь.

В такой роскоши и затейливом богатстве проходили первые годы Петра, впоследствии того самого царя-плотника, который в жизни всего более презирал и преследовал именно эту самую ненужную роскошь и изнеженность. Таким образом, начало жизни не оставило на его характере и последующем складе привычек никакого следа. Из этого раннего возраста он вынес лишь одно, и очень важное, — цветущее здоровье, крепость телесную и раннее развитие физических сил. Уже шести месяцев он начал ходить по своим хоромам один или с помощью ходячих кресел на колесах, обитых на хлопчатой бумаге атласом с серебряными галунами. Но, наряду с быстрым развитием физических сил, в царевиче заметен был и поражавший всех рост сил духовных. Все свидетельствовало, что маленький Петр — ребенок необычайный, совершенно не похожий на остальных братьев и сестер, кроме Софии, с которой у него сказывалось нечто общее в характере.

III.

Алексей Михайлович с молодой красавицей женой души не чаяли в ребенке, окружали его роскошной обстановкой, наряжали в богатые платья и одаряли всевозможными игрушками, приходившимися царевичу особенно по нраву. Через год после рождения, к именинам, царевичу был сделан деревянный конь, или “потешная лошадка”, во всем уборе. Конь был обтянут настоящей лошадиной кожей; седло со стременами, пряжками и запряжниками было вызолочено и высеребрено. Затем следовал ряд подарков — игрушечных зверей (лошадей, львов) и пушек. Органист Гутовский устроил царевичу клавикорды-струны медные, починял ему цимбалы немецкого изготовления и сам смастерил пару цимбальцев, из коих одни имели форму книжки в сафьянном алом переплете, с золотым наводом, с застежками из серебряного с шелками галуна. Когда царевичу минуло два года, в хоромах его повесили качели на веревках, обшитых бархатом.

Зимой царевич вволю катался в санках с ледяных гор, а летом торжественно разъезжал по улицам Москвы в потешной каретке, которую ему подарил Артамон Сергеевич Матвеев. Каретка эта была маленькая, а в ней четыре темно-карих лошадки с бархатной шлеей и вызолоченной упряжью. Окна в каретке были хрустальные, расписанные красками, и с изображениями на них царей и королей всех земель; внутри каретка была обита бархатом с разводами, а снаружи ее окружала золотая бахрома. Выезд царевича был торжественный: по бокам шествовали четыре карлика, а пятый ехал позади на крохотном иноходце.

Кроме этих игрушек ему часто покупали в лавках серебряную столовую миниатюрную посуду, а также — куклы в полном наряде. Художник Салтыков являл свое искусство и в расписывании красками разных принадлежностей игр маленького Петра; так, ему велено было однажды расписать гнездо голубей, гнездо канареек, щеглят, чижей и даже стадо баранов, причем баранов ему нужно было сделать так, чтобы шерсть у них была настоящая.

Но эти мирные игрушки, не требовавшие применения живой деятельности, скоро перестали удовлетворять царевича, который, после двух лет жизни, уже стал в один уровень, по своим потребностям в развлечениях, со старшим братом — болезненным Иваном. Так, в 1674 г. ему, наравне с восьмилетним Иваном, покупают в городе лучки и стрелы. Художники расписывают золотом и серебром детям Алексея Михайловича, для военных потешных забав, знамена, барабаны и бубны. Царевич Петр уже свободно обращается с топориками, ножами и молотками. Когда ему шел всего четвертый год, в числе его игрушек встречались маленькие пушки, пистоли (пистолеты), карабины (ружья) и пищали винтованные, с деревянными замками и стволами, а также булавы и сабли в ножнах, с золоченою оправою, палаши и пики. Все эти принадлежности военных забав требовались в достаточно большом числе, так как царевич веселился ими не только вдвоем с малоподвижным братом, но с целою толпой сверстников-товарищей, которые шумно разделяли воинские подвиги мало-Летнего Петра.

Ровесники его, “робятки”, как их называли во дворце, вербовались из детей спальников и карликов. За исключением карликов, названные сверстники набирались из детей бояр и в особенности из родственников царицы, близких и дальних. В числе робяток — товарищей Петра мы встречаем имена Нарышкиных, Головкина, Матвеева, князя Черкасского, князя Мещерского, князя Голицына; Стрешнева и других. Карликами же при нем состояли Никита Гаврилов Комар, Василий Родионов, Иван и Емельян Кондратьевы. Одеты они были в малиновые суконные кафтаны на беличьем меху, с золочеными пуговицами, и в шапки и рукавицы из того же сукна.

Замечая в своем бойком, подвижном и энергичном сыне особенное влечение к военному делу и воинским упражнениям, Алексей Михайлович озаботился придать его играм более правильный характер: он составил для него целый полк, обмундировал его в зеленые мундиры, дал солдатикам знамена и ружья и снабдил их всяческими полковыми вещами; полк этот был назван по имени Петра — “Петров полк”, а сам царевич назначен был полковником; ему рапортовали по всем надобностям полка, от него же требовали и распоряжений. Государь лично наблюдал за приказаниями четырехлетнего полководца и руководил его действиями.

Такое направление забав маленького Петра принесло огромную пользу: он явился, так сказать, “первым кадетом” на Руси и первый прошел основательную школу воинского дела, курс военных наук. Курс этот изучался не на основании книжек, не с голоса учителей, а на живом деле, хотя и потешном, с участием живых людей — товарищей детства. Здесь не было школьной скуки и стеснений, но вместе с тем вся постановка полка, его упражнения и обучение требовали от царевича сдержанности, умеренности и послушания, т.е. всего того, что мы называем воинской дисциплиной.

Алексей Михайлович лично не мог, да и не умел правильно руководить упражнениями Петрова полка, устроенного на манер настоящих европейских, преимущественно немецких, полков, почему и поручил заботу о нем обитателю “Немецкой слободы”, шотландцу Менезиусу, человеку для своего времени образованному, умному, ловкому и очень много путешествовавшему. Тот же Менезиус немало содействовал и развитию при дворе Алексея Михайловича неизвестного до тех пор театрального искусства, “комедийной хоромины”, как тогда говорили; он же состоял в близких отношениях и к царскому другу, Матвееву, любившему иностранцев и все иностранное.

Вот этот-то Менезиус и поставил Петров полк на европейскую ногу и обучил полковника Петра Алексеевича всем тонкостям военного дела, в пределах, конечно, детского разумения. В его школе малолетний полковник впервые почерпнул понятия о долге, о правильных занятиях и обязанностях службы. Являясь с рапортами к отцу-государю, он чувствовал себя не просто царевичем-сыном, но обыкновенным солдатом, несущим все тяготы военной службы. Это уже было большим шагом вперед в деле воспитания царского ребенка, — шагом, который поставил маленького Петра в совершенно иные условия жизни, нежели в каких были его дед, отец, брат в детском возрасте. Он не распоряжался только другими, капризничал или шалил, но учился слушаться, учился смотреть на себя, как на лицо, служащее своему государю. Петр уже в детском возрасте, не достигнув еще и семи лет, приучился видеть в своих военных играх не простую забаву и развлечение, но дело серьезное, требующее дальнейшего развития и усовершенствования, которым он с годами и отдал себя всецело, переходя от простых военных действий к более сложным и ответственным.

IV.

Первые три с лишним года жизни царевича Петра Алексеевича протекали при обстоятельствах вполне счастливых и благоприятных для его воспитания. Со смертью отца, последовавшей в 1676 г., обстоятельства несколько изменились: со вступлением на прародительский престол, согласно законному порядку, старшего сына Алексея Михайловича, Федора Алексеевича, красным дням Нарышкиных пришел конец и наиболее влиятельными и близкими людьми при новом дворе являются ближайшие родственники матери юного царя, Милославские. Прямым следствием возвышения последних является ссылка умного Матвеева, имевшего несомненное влияние на воспитание Петра Алексеевича.

С удалением Матвеева и Менезиус прекращает руководить военными играми царевича. Милославские не сочувствовали влиянию иностранцев и подражанию немецким обычаям, склоняясь своими чувствами в сторону русской старины.

Наталья Кирилловна со всем двором, значительно сокращенным противу прежних лет, поселилась в предместье Москвы, в селе Преображенском, одном из самых любимых летних местопребываний покойного ее супруга. Здесь, вдали от царского дворца, ей было покойнее и безопаснее. Во-первых, этим удалением она избавлялась от многих обид и неприятностей, которые ей начали чинить ее падчерицы (по роду Милославских) с энергичной и властолюбивой Софией во главе, а во-вторых, тут, среди сельского приволья Преображенского, на лоне его полей, лугов и дубрав, ненаглядный ее Петруша мог вволю и без всякой опасности для жизни предаваться любимым детским играм и развлечениям, среди которых на первом месте стояли воинские упражнения.

Несмотря на то, что род Нарышкиных находился теперь в некоторой опале, это обстоятельство не имело на первых порах особенно дурного влияния на судьбу Петра. Его не лишали возможности пользоваться уроками грамоты, не отдаляли от него товарищей-сверстников, не лишали права приобретать нужные ему и товарищам-солдатам военные доспехи.

Время книжного учения и писания наступило для Петра Алексеевича очень рано. Уже в 1675 году, при жизни еще Алексея Михайловича, к царевичу для этого дела был определен “подьячий тайных дел” Григорий Гаврилов, который крупным почерком, от руки, написал маленькому своему ученику азбуку и часослов; первого декабря того же года, после молебна о здравии Петра Алексеевича, началось и учение. Смерть Алексея Михайловича и наступившее смутное время в жизни Нарышкиных помешали продолжению правильных занятий; они были прерваны и возобновились, по личному желанию самого государя Федора Алексеевича, весной 1676 года, когда к царевичу в качестве учителя был приставлен подьячий из челобитного приказа, Никита Моисеев Зотов, “муж кроткий и смиренный и всяких добродетелей исполнен”.

Желая лично ознакомиться с будущим учителем своего брата, царь велел привести его во дворец, не говоря ему, однако, о цели приглашения. Когда Зотов явился в приемную и ему объявили, что сам государь желает с ним поговорить, тихий и робкий Зотов совсем растерялся, “пришел в страх и беспамятство” и просил дать время прийти в себя. Узнав, что Федор Алексеевич требует его “милости ради”, он успокоился, сотворил крестное знамение и затем уже решился предстать пред государем. Он был принят милостиво, его допустили даже к целованию руки, а затем подвергли экзамену, насколько он силен в грамоте, т.е. в присутствии царя заставили писать и читать книги. Симеон Полоцкий, выслушав ответы Зотова, признал его годным для должности учителя, а затем его отвели к царице Наталье Кирилловне, которая уже вместе с сыном ожидала наставника.

Принимая Зотова, царица милостиво ему сказала:

— Известна я о тебе, что ты жития благого, божественное писание знаешь, — вручаю тебе единородного моего сына. Прими его и прилежи к научению божественной мудрости и страху Божию и благочинному житию и писанию.

— Несмь достоин принять в хранилище мое толикое сокровище! — воскликнул в ответ Зотов, трясясь от страха, обливаясь слезами и падая к ногам Натальи Кирилловны.

— Прими от рук моих, не отрицайся принять. О добродетели и смирении твоем я известна, — милостиво сказала царица-мать, велела ему встать, позволила поцеловать ее руку и распорядилась, чтобы уже на другой день начались правильные занятия.

На следующее утро, в присутствии царя, патриарх, сотворя обычное моление, окропив царственного отрока святою водою и благословив, вручил его Зотову. Последний, посадив царевича на скамью, поклонился сначала ему в ноги и затем приступил к учению.

По случаю начала уроков преподаватель был щедро награжден: патриарх пожаловал ему сто рублей, государь — “двор”, государыня — две пары богатого платья. Впоследствии к Зотову приставили еще помощника — Афанасия Алексеевича Нестерова, которому, вероятно, было поручено обучение царевича церковному пению.

Несложен был курс наук Петра. Главным предметом было умение читать и запоминать наизусть прочитанное из Часослова, Псалтыри, Деяний апостолов и Евангелия. Кроме этого, его обучали также и письму, к чему приступили, когда царевичу пошел уже восьмой год. Петр Алексеевич учился прилежно, охотно и легко. Самое учение происходило на особом учительном налое, вышиною 1 1/2 арш. и обитом атласом с галунами на мягкой подкладке. Вскоре царственный ученик превзошел книжное учение и поражал всех, знавших его, толковым чтением Евангелия и Апостола, которые выучил даже сплошь наизусть. Благодаря постоянному затверживанию на память, последняя, и без того богатая от природы, удивительно развилась и окрепла. В дальнейшей своей жизни и деятельности Петр особенно удивлял приближенных именно громадностью памяти, которая позволяла ему сохранять в уме самые мельчайшие события и обстоятельства, что, конечно, для всякого правителя является могучим пособием в государственных делах.

К чести Зотова следует отметить, что он не ограничил, однако, своего учительства такими несложными предметами, как простая грамотность и учение священных книг наизусть. Он, в пределах своих средств и познаний, сумел расширить программу преподавания, введя сюда и побочные предметы, которые являлись для того времени педагогическим новшеством.

V.

В праздничные дни Зотов рассказывал царевичу истории о жизни храбрых и премудрых царей, показывал книги с кунштами, т.е. рисунками; такие книги назывались тогда “потешными”, главное назначение коих была забава, увеселение детей. Вот из этих-то “потешных книг” умный наставник и сумел сделать полезное применение для своих классных занятий с учеником. Он попросил Наталью Кирилловну поручить опытным и искусным художникам составить раскрашенные тетради (“училища”) и книги, по образцу имевшихся в царской библиотеке заграничных иллюстрированных изданий. Наталья Кирилловна охотно исполнила просьбу учителя, и ему были выданы “книги с кунштами и всея России книги с рисунками градов, и книги многих знатных во вселенной городов”. По этим книгам живописцы сусальным золотом и яркими красками разрисовали листы, с изображением на них разных городов, палат, зданий, армий, кораблей, воинских учений и битв.

К этим иллюстрациям, сделанным занятно и разнообразно, присоединен был и текст, т.е. повествование о том, что изображено на картинках. Такая же картина была изготовлена по астрономии, с показанием двенадцати месяцев и с изображением течения небесных тел. Все эти листы были размещены по стенам разных комнат, и, когда царевич уставал учиться или начинал скучать, Зотов, взяв его за руку, водил по комнатам, подводил к той или другой картине и рассказывал разные достойные внимания исторические события, например: “о блаженных делах родителя его, царя Алексея Михайловича, и царя Ивана Васильевича, храбрые их военные дела и дальные, нужные походы, бои, взятье городов, и колико претерпевали нужду и тяготу больше простого народа, и тем коликия благополучия государству приобрели, и государство Российское распространили”. Так Зотов поведал ему о царствовании и военных подвигах Димитрия Донского, Александра Невского и др., причем касался значения и содержания разных наук, присовокупляя, что “без них державным монархом невозможно быть”.

Этот способ наглядного обучения, где отдых чередовался с делом, приучал маленького воспитанника Зотова к постоянной деятельности и сосредоточенности внимания. Мальчик, таким образом, развивал свои духовные способности, оставаясь постоянно свежим, бодрым и избегая гнетущего влияния мертвых и скучных способов учения того времени. Он приобретал постепенно знания в следующем порядке: по Св. Писанию, по истории, географии и отчасти естественным наукам.

Характер деловитости, который внес Зотов в свое преподавание, как нельзя более совпадал с характером первоначальных военных игр Петра, установленных его покойным родителем. В обоих случаях главная забота его руководителей, и Менезиуса, и Зотова, направлялась к развитию самодеятельности мальчика, его подвижности и желания во всяком случае жизни, хотя бы последний относился к забаве, искать полезность и поучение. Эти основы жизни, вложенные в душу Петра в раннем детстве, отразились на всех его последующих делах. Он именно представил собою образ монарха, искавшего всюду дела и серьезной практически-полезной его стороны, став таким образом “вечным работником на троне”.

Уже к десяти годам, когда Петру пришлось надеть царский венец, он имел основательные познания по закону Божьему и отечественной истории. Менее всего ему далось искусство письма: почерк его и орфография были из рук вон плохи, и такими они остались до конца дней его. Начав поздно, восьми лет, владеть пером, он не успел утвердить тогда же своего почерка, а впоследствии, ввиду массы иных занятий, ему уже было не до каллиграфии.

Занятия с Зотовым не помешали продолжению военных игр цесаревича с товарищами, несмотря даже на удаление от него Менезиуса. Только игры эти теперь не обставлялись той деловитостью и серьезным направлением, которые постарался им придать покойный Алексей Михайлович. Тем не менее однажды данный толчок сделал свое дело, и Петр продолжал окружать свои военные потехи шумом и весельем. В селе Преображенском простора было достаточно, и юный воин, бывший полковник Петрова полка, уничтоженного со смертью Алексея Михайловича, продолжал резвиться, набираться физических сил и развивать свои воинские способности.

В начале 1682 года перед его хоромами была устроена потешная площадка, на которой поставлены были потешный деревянный шатер и потешная изба; на площадке были устроены рогатки и размещены деревянные пушки, из которых, посредством особого механизма, стреляли деревянными ядрами, обтянутыми кожей. Эта площадка представляла из себя воинский стан или лагерь, где производились учения и откуда делались вылазки и нападения. В лагерь часто требовались военные доспехи и орудия, и сюда то и дело доставлялись из Оружейной палаты знамена, барабаны разной величины и пушки.

В том же 1682 году в судьбе маленького Петра произошла перемена, и для него начался новый период жизни. Брат его, болезненный Федор Алексеевич, скончался бездетным, и десятилетний Петр был объявлен царем. Конечно, ребенок не мог лично править государством, и все распоряжения от его имени давались Нарышкиными, которые, в подмогу себе, вызвали в Москву из ссылки старика Матвеева. С этого времени на глазах малолетнего царя проходят печальные картины вражды между его родными и ближайшими родственниками, мелькают сцены народных смут, военных волнений и убийств. Взор его начинает привыкать к потокам крови, к смерти близких лиц и проявлению жестокости, которая не щадила ни старого, ни малого.

Над светлыми днями юной жизни Петра проносятся грозные тучи и разражаются зловещие бури. В Москве вспыхивает военный бунт, тайно руководимый Милославскими, и пьяная, неистовая толпа стрельцов, на глазах царя, в его покоях, убивает Долгорукого, Матвеева, других близких ему бояр и даже родного дядю, Ивана Нарышкина. Ужас царит во дворце, кровь обильно льется по ступеням лестниц, и над жизнью всего государева семейства, а в особенности его самого и его матери, Натальи Кирилловны, грозно веет дыхание смерти…

Весь май месяц 1682 года проходит в смутах и волнениях, которые кончаются объявлением слабоумного Иоанна, брата Петра, его соправителем. С этого момента на русском престоле восседают два царя, Петр и Иоанн Алексеевичи, а все управление государственными делами, за их малолетством, переходит в руки их сестры, Софии, которая достигает этой давно желанной ею власти при помощи стрелецких бунтов и смерти близких Нарышкиным лиц.

25 июня совершилось в Успенском соборе торжественное венчание на царство 16-летнего Иоанна и 10-летнего Петра, среди великолепной обстановки и при громадном стечении народа. Таким образом, сын Натальи Кирилловны в самое короткое время испытал самые различные впечатления, переносившие его от грозного призрака смерти к обаянию самодержавной власти и всенародному поклонению. Эти крайние противоположные события несомненно оставили след в душе впечатлительного ребенка, приучая его к резким переменам, к необычайностям и всякого рода треволнениям. Они же развили в нем крайнюю нервность, проявлявшуюся, между прочим, в конвульсивных подергиваниях мышц лица и непроизвольных движениях рук; развили живость и смелость, граничившие с бесстрашием и неудержимой отвагой. Он рано научился смотреть смерти в глаза и сознавать безграничность своей власти. Насилия стрельцов, козни Милославских и все действия сестры Софии показали ему пример, что перед силою и властью все преклоняется и безмолвствует; неповинующимся же и прекословящим всегда могут быть противопоставлены самые крутые меры, где нет ни чувства жалости, ни милосердия.

VI.

Смутные дни в жизни Петра Алексеевича, конечно, не могли не отзываться вредно на его занятиях и временно положили конец и его воинским забавам.

Но вот наступил конец кровавым событиям в Москве, и Наталья Кирилловна с сыном были оставлены в покое. Софья Алексеевна, окруженная преданными людьми из стрельцов, не считала личность десятилетнего Петра для себя опасною, и он мог снова вернуться к любимым потехам. Так, все лето 1683 года маленький царь проводил в подмосковном селе Воробьеве, где его военные игры принимают уже широкие размеры и наполняют мирные сельские окрестности гулом настоящих пушечных выстрелов. Сюда беспрестанно требуются из Оружейной палаты барабаны, копья, пищали; равным образом делаются постоянные заказы на пушки, но не на деревянные, как это было прежде, а на настоящие, медные или железные, пригодные для стрельбы порохом.

Эта стрельба производится здесь под руководством иностранца, мастера Симона Зоммера, а также русского капитана Шепелева. Благодаря появлению артиллерийского потешного огня, игры эти переносятся уже из дворцовых комнат в открытое поле, на живописные возвышенности Воробьевых гор. Войско царя производит здесь правильные ученья с пушками и под звуки военной музыки, для которой он выписывает из Москвы точеные дудки из кленового дерева. Будущий герой Полтавской битвы и победитель шведов, окруженный облаками порохового дыма, начинает чувствовать, в виду златоглавой Москвы, на высотах Воробьевых гор, под залпы орудий, грохот барабанов и звуки дудок, все обаяние военной славы, начинает сознавать мощь своих орлиных крыльев. Вся его любовь, вся привязанность, таким образом, складывается вдали от бородатых стрельцов и раскольников, этих типичных представителей дореформенного Московского государства.

Только требования разных церемоний, крепко связанных с придворным бытом и обязанностями правителя, заставляют его время от времени покидать привольные поля, зеленые дубравы и возвращаться в кремлевский дворец, где все так живо напоминало ему недавнее ужасное прошлое…

Появление его в Москве, рядом с хилым, болезненным и слабоумным братом, возбуждало удивление, вызывая восторг одних и опасения других. Эти другие были приближенные Софьи Алексеевны, начинавшие видеть в его цветущем, обаятельном образе признаки той опасности, которая со временем должна положить конец их влиянию и могуществу.

Один иностранец, Кемпфер, удостоившийся приема у обоих царей по делам посольства, так описывает впечатление, которое произвели на него Иван и Петр Алексеевичи.

Когда посольство, в составе которого вошел Кемпфер, было введено в Грановитую палату, он увидел обоих их величеств сидящими в серебряных креслах, на возвышении в несколько ступеней над каждым креслом висела икона; вместо скипетров они держали в руках длинные золотые жезлы. “Старший сидел почти неподвижно с потупленными совсем почти закрытыми глазами, на которые низко была опущена шапка; младший, напротив того, взирал на всех с открытым прелестным лицом, в котором, при обращении к нему речи, беспрестанно играла кровь юношества; дивная его красота пленяла всех предстоящих, так что, если бы это была простого состояния девица, а не царская особа, то, без сомнения, все должны бы влюбиться в него”.

Таково описание одиннадцатилетнего Петра, оставленное нам Кемпфером.

Дальше он приводит один случай, показывающий проявление крайней живости Петра, которую не могли сдержать и правила тогдашнего чопорного посольского приема.

Когда оба царя встали и должны были одновременно спросить о здравии приславшего их иноземного короля, Петр, не дожидаясь вопроса мешкотного и вялого брата, быстро спросил:

— “Его королевское величество, брат наш, по здорову-ль?”*

Такую же живость и нетерпеливость будущий преобразователь России обнаруживал неоднократно и прежде. Так, однажды, когда ему минуло только три года, и мать его, спрятавшись с ним вместе за дверью соседней комнаты, сквозь щель смотрела на прием австрийского посольства, нетерпеливый сын, нарушая все обычаи старины, толкнул дверь, распахнул ее и тем обнаружил тайное пребывание Натальи Кирилловны, по правилам тогдашней жизни не могшей показываться перед чужими мужчинами.

Покончив со скучными обязанностями в Москве, молодой царь еще с большим восторгом и нетерпением спешил в любимые загородные жилища — Преображенское, Воробьеве, Сокольничью рощу, где шумные товарищи детства уже ожидали возвращения своего командира и возобновления военных забав, которые с каждым днем, благодаря участию в них некоторых жителей “Немецкой слободы”, делались все занимательнее и поучительнее.

Этим жителям слободы суждено было сыграть выдающуюся роль в военном образовании и умственном развитии первого русского кадета, каким тогда являлся Петр Алексеевич.

Мы уже знаем, как Менезиус дал ему основные понятия о воинской дисциплине, приучил его видеть в военных играх серьезную сторону дела: но то было в очень ранние детские годы, и понятия эти, с течением времени, легко могли ослабнуть. Вот тут-то и явился вовремя Зоммер, второй житель “Немецкой слободы”, которому пришлось упорядочить военные забавы Петра во втором периоде их развития. Стрельба из пушек, в которой был так искусен Зоммер, познакомила царя с артиллерийским делом и с усовершенствованными приемами европейского войскового обучения.

Зоммер полюбился Петру; его артиллерийское искусство пришлось ему по сердцу, и он не скупился осыпать своего нового учителя-друга наградами, то денежными, то платьем. Так, в 1684 году “великие государи пожаловали капитана, огнестрельного мастера Симона Зоммера, за потешную, занятную и огнестрельную стрельбу июня 19, что в селе Преображенском, велели ему дать государева жалования… сукно английское доброе пять аршин”.

Милости, оказываемые Зоммеру, служили доброю приманкою для соотечественников последнего из “Немецкой слободы”, которые и являются в местопребывание царя — в Преображенское, Воробьево, Сокольничью рощу, охотно и в большом числе. Все они находят дело при царе; их опытность, знания и бывалость позволяют им изобретать всякие средства, чтобы позабавить Петра “на разные манеры”.

Московские бояре, желавшие заручиться расположением царя, не могли в данном случае с ними соперничать; в их распоряжении были только двоякого рода развлечения — пиры или соколиные охоты; но для первых Петр был еще слишком молод, а вторая претила ему своей бесцельностью и отсутствием деловитости. По этому случаю, когда однажды бояре вздумали, было, отвлечь царя от воинских забав и склонить к древнерусскому способу развлечения псовою и соколиного охотою, Петр дал им хороший урок. Он согласился потешиться охотою, но пожелал внести в нее начала самодеятельности, приказав служителям передать господам в руки своры собак, а самим ехать домой. Царедворцы, привыкшие на охоте пользоваться лишь приятною ее стороною, а тяжелую черную работу возлагать на слуг, очутились в критическом положении: собаки путались, лошади начали горячиться и сбивать седоков с седел. Это зрелище беспомощности и неумения быть хозяевами дела доставило Петру немало веселья, и он хохотал до упада. На следующий день он предложил назначить охоту с птицами, но также без участия слуг. Любители охоты поняли, что им придется опять сыграть перед царем роли шутов, и отреклись от этой забавы. Тогда Петр обратился к ним с вопросом:

— Псарями ли лучше быть или светлыми воинами? В шкурах псовых лучше ли находить забаву, или в оружии?

— Нет, в оружии слава всесветлая! — ответили сконфуженные царедворцы.

— А когда так, — сказал царь, — когда всесветлая слава в оружии, — так зачем же к охоте от дел царских меня отвлекаете и от славы — к бесславию? Я царь, и подобает мне быть воином, а псы приличны пастухам и им подобным.

Так кончилась в 1683 г. неудачею попытка бояр оттеснить от Петра Зоммера и его товарищей и отвлечь государя от деловитых воинских потех в сторону праздных охотничьих забав, до которых, к слову сказать, был такой любитель Алексей Михайлович. Московская Русь в данном случае вступила в борьбу с европейским просвещением и на первых же порах потерпела полное поражение: двенадцатилетний царь отвернулся от родовитого боярства с его складом жизни и дал явное предпочтение жителям “Немецкой слободы”, в лице которых Петр нашел себе по вкусу товарищей и по влечениям ума — наставников и учителей.

VII.

В конце 1683 года Петр вспоминает свой полк детских лет и решает составить себе в Преображенском селе новый, куда и вызывает для потешной службы желающих. Первым солдатом этого Преображенского полка явился придворный конюх, приставленный к потешным лошадям, Сергей Леонтьевич Бухвостов, который, по собственной воле, охотно отозвался на клич царя.

Этот первый солдат будущего полка донельзя порадовал государя, который до самой своей смерти не забывал счастливого момента появления Бухвостова. Впоследствии, став уже императором, он повелел лучшему тогда художнику Растрелли, в ознаменование этого события, вылить из металла статую своего первого по времени солдата.

Понемногу к Бухвостову стали примыкать и другие — Данило Новицкий, Лука Хабаров, Григорий Лукин и прочие. Таким образом и составился Преображенский полк, который в нашей армии и поныне считается старейшим полком, соединяющим свое происхождение непосредственно с именем Великого преобразователя России.

Петр, привыкший в своих воинских забавах видеть не только веселье, но и дело, решил воспользоваться существованием нового полка, чтобы основательно, во всех подробностях, пройти военную службу; с этой целью он зачислился в Преображенский полк, но не высшим чином, а бомбардиром, что требовало от него выполнения обычных правил дисциплины и знания всей тяготы солдатской службы на собственном опыте. Начальствование же, звание офицеров, было им исключительно предоставлено жителям слободы, под немецкую команду которых, вместе с царем во главе, должны были стать, наравне с конюхами, истопниками, и бояре-сверстники Петра Алексеевича.

Теперь Преображенское село, кроме выстрелов из пушек, направляемых мастером Зоммером, наполнилось еще громкими криками учителей из немцев простого звания, которые, по требованию государя, всеми силами старались переделать неуклюжих бородатых русских придворных служителей в ловких европейских солдат, которым в будущем предстояло вступить в кровавую борьбу с отборнейшим войском Европы.

В Преображенском Московская Русь открыто пошла на выучку к Западной Европе с тем, чтобы уже никогда не возвращаться в своем историческом развитии к седым преданиям невежественной старины. По крайней мере таково было гениальное предначертание несовершеннолетнего Петра, предначертание, которое он завещал, став уже императором, своим преемникам, как руководство во всех их деяниях на пользу и благо русского народа. И если этот завет по временам иногда и нарушался, то в этом было видно лишь отклонение от того пути, на который еще в восьмидесятых годах XVII столетия поставил Россию детским мановением гениальной руки Великий Петр.

Основавшись с войском в селе Преображенском, Петр понимал, что постоянное пребывание в одном и том же месте не даст обильных знаний, широкого опыта, разнообразных впечатлений и наблюдений, необходимых в жизни каждому человеку и в особенности монарху-реформатору. Отчасти в этих видах, а также повинуясь впечатлениям своей подвижной натуры, он предпринимает близкие и дальние путешествия — к Троице, в Макарьев, в Калязинский монастырь и другие места, куда всюду за ним должны были следовать и его товарищи со всяким оружием для военных потех.

Эти прогулки, или “походы”, как их называли, сопровождались обширнейшими требованиями из Оружейной палаты всякого рода оружия, а также приказами покупок в Москве пороха, дроби, свинца и прочих материалов, нужных для военной службы. По части мирных развлечений делались приобретения только шахмат, страсть к которым развилась в Петре еще с юных лет; этой игрою, впоследствии, он любил развлекать себя после больших трудов в любезных ему ассамблеях “Немецкой слободы”, где шахматная игра за обильными кружками пива пользовалась широким правом гражданства.

В 1685 году, когда войско было уже достаточно обучено “воинским артикулам”, маршировке и словам команды, Петр решил, что пора приложить силы солдат к какому-нибудь более живому делу. С этою целью он приказал строить в Преображенском, на берегу Яузы, большой земляной потешный городок, чтобы научить солдат, на примере этого городка, осадному искусству, взятию крепостей и укрепленных местностей правильным штурмом. И здесь на первом плане выступили все те же жители “Немецкой слободы”, коим и было поручено руководство и наблюдение за инженерными и саперными работами.

В феврале месяце приступили к работам, и в том же году город был уже выстроен с башнями, стенами, перекидными мостами, рвами и валами; внутри города были устроены дома с комнатами, амбары и навесы для хранения оружейной казны, избы для служителей. Лука Хабаров заведовал здесь городской артиллерией, артиллерийскими и гранатными припасами, а также — войсковой амуницией.

Потешная крепость, воздвигнутая искусством иностранцев по иностранному образцу, получила и иностранное название — “Пресбург”. Этот городок на берегу Яузы послужил первообразом для построек Петром в позднейшие уже годы городов — Петербурга и Шлиссельбурга. Здесь впервые проснулась и развилась в Петре любовь строиться, страсть к плотничьему и столярному делу, ремеслам, требующим от человека сноровки, глазомера, настойчивого, разумного физического труда, т.е. таких свойств, которые непременно преследуют какую-нибудь утилитарную цель, какую-нибудь практическую задачу.

Постройка земляного города послужила для царя настоящей школой, которая позволила ему восполнить свое скудное образование, не могшее найти в лице Зотова истинного руководителя. Скромному и по-старому смиренному московскому подьячему в таком громадном деле жизни, какое поднял себе на плечи царственный отрок-исполин, непременно должен был прийти на смену бойкий, практически-образованный и искусный обыватель “Немецкой слободы”, который, единственный в тогдашнем Московском государстве, мог дать царю-плотнику знания, ему недостававшие и которых он так страстно искал. Пресбург на берегу Яузы явился для Петра той школой, где он почерпнул сведения по архитектуре, по инженерному, саперному и артиллерийскому делу; прежнее его предварительное образование получило здесь, таким образом, свое завершение.

Но, кроме этой стороны дела, тесное сближение с иностранцами в течение 1685 годе имело для Петра и другие, если еще не более важные, последствия. Оно расширило весь круг его понятий, ввело его в мир новых представлений и мыслей, которые до тех пор были совершенно чужды не только ему и его приближенным, но и всей русской жизни. Он стал здесь лицом к лицу, так сказать, с живой фотографией, хотя и очень слабой, европейской жизни, и на обывателях “Немецкой слободы” молодой царь получил возможность сделать сравнение отечественной действительности с заграничной, и конечно, не к выгоде и пользе первой из них.

В это же время возвратился удаленный от него старый его учитель, Никита Моисеевич Зотов, которому правительством Софьи Алексеевны дано было, несколько времени перед тем, посольское поручение в заграничные земли. Зотов, свидевшись снова с учеником, не преминул сообщить ему многое интересное, виденное им у чужестранцев, и тем еще более усилить нерасположение Петра Алексеевича к обычаям и нравам старинной русской жизни. В том же настроении немало поддерживал его и приставленный к нему доктор из немцев, а также молодой Матвеев. Последний, находясь еще в ссылке, под влиянием матери-англичанки и учителя-поляка, приобрел по многим предметам обстоятельные сведения, к по преимуществу из жизни иноземных народов, о чем его царственный друг, очутившись поблизости “Немецкой слободы”, начал только теперь получать отрывочные представления.

Все эти обстоятельства служили Петру хорошей школой жизни, где он одновременно пополнял круг своих познаний, не исключая отсюда и прикладного мастерства, которые, все в совокупности, оказывали самое благотворное влияние на неимоверно быстрый рост его, и без того богатых от природы, духовных способностей. Его жажда знаний распалялась ежечасно, и не было такого случая, когда бы он не воспользовался им, чтобы приобрести те или иные недостававшие ему новые сведения. А случаи эти, на его счастье, начали представляться достаточно часто.

VIII.

Однажды явился к Петру князь Яков Федорович Долгорукий, назначенный посланником во Францию; собираясь уже в дорогу, он пришел проститься с молодым царем. Разговорившись о постройках Петра на берегу Яузы, Долгорукий сказал, что некогда у него был такой инструмент, которым можно определять расстояния, не сходя с места, не измеряя шагами.

— Может ли это быть? — спросил изумленный Петр.

— Верно, так, — ответил князь Долгорукий.

— Дай мне этот инструмент.

— Да нет уж его у меня, пропал, украли.

— Какой же он был видом, расскажи!

— Устанавливался он на трех ножках, как на палках, наверху кружок, в кружке стрелка, так и ходит…

— Купи, купи мне такой инструмент, где найдешь, и привези. Ты обещал мне гостинец из чужих стран.

Вот мне гостинец — сделай милость.

Долгорукий обещал.

— Смотри же, не забудь, князь Яков Федорович!

— Не забуду, будь покоен.

Долгорукий уехал. Петр все поджидал обещанного чудного инструмента, который так упрощает труд людской. Но вот, наконец, вернулся боярин из своего посольства, и первый вопрос Петра был:

— Ну, что, привез ли гостинец, князь Яков Федорович?

— Как не привезти, коли ты приказал…

— Где же он? подавай скорее!

Принесли громадный ящик и вынули заморский гостинец. Установили инструмент на землю, смотрят, — наверху стрелка вертится, бегает, а что она обозначает, как управлять инструментом, никто не может объяснить любопытствующему Петру.

— Князь Яков Федорович, как же мерить? — спрашивает Петр в волнении.

— А я почем знаю, — отвечает тот, равнодушно поглаживая бороду. — Ты велел купить, ну вот я и купил, а как прилаживать инструмент, именуемый астролябией, почем мне знать?

Царь, в отчаянии, зовет доктора-немца, просит его пособить горю, но и тот отказывается лично дать необходимые указания; но зато у доктора в “Немецкой слободе” есть знакомые мастера-иностранцы, которым, вероятно, приходилось иметь дело с астролябией. Сказано — сделано, и на другой день перед Петром явился обыватель слободы, образованный голландский купец, Петр-Франц Тиммерман.

Взглянул Тиммерман на астролябию и объявил, что может научить, как ею пользоваться; он смерил взятое для примера расстояние, сделал на бумаге выкладку и сказал, на сколько сажень отстоит указанное место. Проверили его выкладку шагами, — счет оказался верен.

— Научи меня мерить и считать, — молит Петр Тиммермана.

— Вдруг нельзя, — для этого знать нужно арифметику, геометрию…

— Так научи меня арифметике и геометрии.

Тиммерман согласился, и царь Московский сделался, с того времени, самым ревностным его учеником, просиживая дни и ночи над тетрадями, испещряя страницу за страницею своим неровным, неуклюжим почерком. Вереницы цифр, задач, формул мелькали перед его взорами, увлекая его все дальше и дальше в глубь науки и раскрывая перед любознательным царем прелести истинных знаний, которых он был лишен в ранней юности.

До нас дошли учебные тетради Петра, по которым он обучался у Тиммермана математике. Державный ученик, выслушав от наставника первые четыре правила арифметики, под названиями мало понятными для русского человека (напр., адицио, субстракцио, мултипликацио, дивизио), тотчас же сообразил, в чем суть дела: он сам своею рукою безошибочно и отчетливо изложил все четыре правила, пояснив их примерами, привел способы проверки, разобрал путаницу с онами или нулями, без труда понял именованные числа и перешел к высшим частям математики; скоро достиг до многосложной теории астролябии; в нескольких словах показал, как можно ею “собрать” или измерить поле, изучил подробности сооружения крепостей, затвердил все иностранные термины фортификации, вычислил размеры орудий и определил, при каких условиях, в каком расстоянии может пасть на данную точку бомба.

Вот, например, отрывок из учебной тетради, где Петр набрасывал правила по артиллерии.

Градусы которые в низу.

Когда стрелять, отведать перса так: сколько положишь пороху записать, так же, на скольких градусах мартир поставишь записать же, потом смерить сколь далече бомба (на опыту) пала. Потом когда хочешь на уреченное место стрелять, тогда взяв дистанцию, потом взять циркулем на таблице те градусы, которые при опыте на квадранте были, и тою мерою искать на таблице (с правой стороны) того числа сколько (на опыте) далече бомба легла, и когда найдешь, тогда по той линии искать той долины, куда бросать хочешь, и взять ту меру поставить на градусы, и сколько укажешь, столько и на квадранте ставь. Порох числом и силою б был ровен, каков был и при опыте.

Тиммерман сделался с того времени неразлучным спутником и собеседником Петра: с ним царь охотнее всего проводил время, и он же еще теснее сблизил государя с жителями и нравами “Немецкой слободы”. Здесь, в этой слободе, раскрывались перед пятнадцатилетним царем, полным энергии и жажды жизни, мало-помалу не только необъятные горизонты знаний и просвещения, но тут же находил он полную волю-волюшку, широкий простор своим рвущимся наружу богатырским силам, которым тесно и не по нутру было под строгим присмотром благочестивой матушки, в кругу скучных родных и в душных палатах царских дворцов.

Нет, не сюда тянуло его, не здесь лежало его сердце! И он, при всяком удобном случае, спешил скорее вон из материнского дома на свободную пирушку приятелей-немцев, где в облаках табачного дыма под звуки веселой музыки, за стаканом доброго заморского вина, можно было вести весело беседы, поболтать о политике, о делах управления, о жизни за границею, о новостях дня. Здесь герой-богатырь, нарушая скучные дедовские обычаи и заветы русской седой старины, отводил душу нараспашку, веселился до утренней зари в кругу молодежи, среди бойких и словоохотливых немок, старательно завлекавших молодого царя в танцы, в замысловатые игры и непринужденные разговоры. Сюда же, за ним вослед, спешили и его сослуживцы по Преображенскому полку, которым нельзя было отставать от царственного бомбардира, подававшего им пример не только одного упорного труда, но и шумного веселья.

Таким образом, если “Немецкая слобода” оказала громадные услуги умственному развитию Петра, то вместе с тем она внесла и некоторую порчу его нрава, слишком рано приучив сына Натальи Кирилловны к излишествам, которым он остался не чужд в дальнейшей своей жизни и которые несомненно значительно содействовали ослаблению его богатырского здоровья и сокращению дней его жизни. Наталья Кирилловна с грустью смотрела на сына, но оказать какое-нибудь серьезное влияние на него она не могла: орел уже почувствовал крепость своих крыл, и не ей слабыми женскими силами и узким кругом древнерусских интересов было удержать его мощный полет.

А молодому орлу теперь становилось тесно даже на берегу Яузы, даже в “Немецкой слободе”. Его потянуло дальше, к тем неведомым еще удовольствиям и забавам, в которых опять-таки со временем суждено было России найти великие сокровища, предназначено было извлечь из них неоценимые богатства.

IX.

Гуляя однажды со своим новым другом, Тиммерманом, в селе Измайлове по лесному двору, Петр случайно спросил проводников, указывая на старый амбар, стоявший в стороне:

— Что это за строение?

— Кладовая, — последовал ответ, — там сложен всякий хлам, оставшийся после жившего здесь некогда Никиты Ивановича Романова.

— Отоприте ворота.

Приказание было немедленно исполнено, и перед взорами царя предстала куча мусора, в котором, однако, он заметил нечто, остановившее его внимание.

— Что это такое?

— Это, по всей видимости, английский бот, — спешит определить привычным и бывалым глазом голландец Тиммерман.

— Куда он пригоживается? Чем он лучше наших гребных судов?

— Он ходит на парусах не только по ветру, но и против ветра.

— Как против ветра? Может ли это быть?

— Верно так.

— Ну, так поедем.

— Нельзя: он поврежден, — ответил Тиммерман, осмотрев бот во всех сторон, — его надо прежде починить, умеючи, поставить мачту, натянуть паруса…

— Нет ли такого человека, который умел бы все это сделать и показать ход?

— Есть.

— Кто такой?

— Голландец Карштен Брант, живущий в “Немецкой слободе”.

— Приведи его ко мне.

На следующее утро Брант уже стоял перед нетерпеливым Петром, дававшим ему поручение как можно скорее исправить найденное сокровище. Для Бранта это поручение было пустым делом: он происходил из тех иностранцев, которые были вызваны еще царем Алексеем Михайловичем, сделавшим первую попытку в России создать парусный флот и приказавшим соорудить морские суда на Каспийском море. Но из этой попытки тогда ничего не вышло: первый выстроенный ими корабль, “Орел”, был сожжен Стенькой Разиным, после чего Брант вернулся в Москву, поселился здесь в “Немецкой слободе” и начал промышлять столярной работою.

И вот теперь, через двадцать с лишком лет, знания и искусство старика-голландца вновь пригодились, и ему суждено было стать созидателем нынешнего русского флота, имеющего своим прародителем таким образом починенного и воскрешенного Брантом к жизни “ботика Петра Великого”, бережно хранящегося и поныне на Петербургской Стороне, в Домике Петра Великого.

Работа нового царского знакомца из числа жителей “Немецкой слободы” вскоре была готова; ботик был спущен на тихие воды Яузы и начал плавать вниз и вверх по реке и оборачиваться направо и налево. Конечно, Петр, по живости характера, недолго оставался простым зрителем. Он приказал Бранту остановиться, причалить к берегу, вскочил на лавку ботика и начал кататься вместе с голландским мастером, управляя лично, под его руководством, парусами и рулем.

Восторг бушевал в его горячем сердце; ко вот, неловким движением, ботик перевертывается, упирается в берег и останавливается.

— Отчего это так? — спрашивает любопытный Петр.

— Оттого, что здесь вода мелка и река узка.

— Где же бы найти пошире?

— Ну, да вот хоть на Просяном пруде.

— Едем туда.

Но скоро и Просяной пруд оказался тесен, и настойчивый Петр стал допытывать у окружающих, где можно найти больший простор своей новой потехе. И ему указали на обширное озеро, верст десять в длину и пять в ширину, расположенное за Троице-Сергием, под Переяславлем.

Петр тут же решил побывать на этом озере; вопрос заключался только в том, под каким предлогом отпроситься туда у матушки, как отлучиться за сто с лишним верст от Москвы? Предлог скоро был отыскан: 25 июня праздновалось в Троице-Сергиевской лавре обретение мощей святого Сергия, и молодой царь, с согласия Натальи Кирилловны, отправился туда, под видом благочестивого путешествия, в сопутствии, однако, неразлучного с ним Карштена Бранта.

Отстояв литургию, поклонившись мощам св. угодника, Петр немедленно помчался в Переяславль.

Увидев широкое и привольное озеро, он объявил Бранту:

— Вот где нам плавать с тобой, старик!

— Хорошо бы, да на чем?

— Разве нельзя настроить здесь судов?

— Конечно, можно…

— А можно, так и настроим.

Слово и дело у молодого царя шли всегда об руку. Возвратившись в Москву, он тотчас же изложил Наталье Кирилловне свое желание временно обосноваться в Переяславле для постройки кораблей, но встретил новой затее решительный отпор: мать испугалась мысли сына, опасаясь за его жизнь, и отнеслась с полным несочувствием к нестаточному для царя занятию, как плотничество, да, вдобавок, в применении к неведомому и страшному водному делу. Но Петр оставался непреклонен; Наталья Кирилловна должна была уступить его мольбам и настояниям и после 29 июня, дня его ангела, отпустила неугомонного сына, в обществе ненавистных ей немцев, в дальнюю дорогу.

Прибыв на Переяславское озеро, Петр, при содействии и по указаниям Бранта и другого обывателя “Немецкой слободы”, мастера Корта, первым делом выбрал удобное место для постройки и оснастки будущих кораблей место. Таким местом был назначен берег Трубежа, близ церкви Знамения, которая вследствие этого и поныне еще носит именование “что на кораблях” и где доселе еще сохранились вбитые в дно крепкие сваи, как памятники славного прошлого. После выбора места приступили к заготовке корабельного материала — досок, веревок, парусины, гвоздей, скобок, а также начали сгонять сюда рабочих, которых ввиду спешности задуманных построек, потребовалось немалое количество. Вскоре работа дружно закипела над зеркальной поверхностью озера, и воздух наполнился визгом пил, стуком молотков и неизбежной при работах бодрящей русской песней…

Но вот наступила осень, и к 26 августа, дню ангела Натальи Кирилловны, Петру надлежало вернуться в Москву. Жалко было ему расставаться с полюбившимся его сердцу раздольем деревенской глуши, где ничье наблюдательное око не могло мешать работать вдосталь и, в виде отдыха, пировать с приятелями; но делать было нечего, и Петр простился с рабочими, оставив на месте своим заместителем по руководительству постройками Карштена Бранта. Возвращение в Москву, впрочем, сулило ему не одну скуку и праздное безделье. Он получил известие, что земляной городок на берегу Яузы уже готов, что набраны уже полностью целых два полка, — знакомый уже нам Преображенский и новый Семеновский, по имени села Семеновского, где производилась главная вербовка солдат. Новобранцы оставались без дела: пора было сделать им решительный смотр и повести их, под грохот барабанов и гул выстрелов, на приступ потешных стен Пресбурга…

X.

Возвращение Петра в Москву сопровождалось шумными военными потехами, которые все более и более смущали правительницу Софию и ее приближенных, начинавших понемногу усматривать в действиях молодого царя те невольные и случайные черты, в которых могла сказаться со временем для них серьезная опасность. У Петра было в неотъемлемом распоряжении собственное правильно обученное и дисциплинированное войско, а в 120 верстах от Москвы строился уже флот, который также легко мог быть приспособлен к военному делу. Князь Василий Голицын, самый близкий к Софии Алексеевне человек, начинает с того времени неохотно выдавать вытребываемые царем для своих солдат воинские принадлежности; но это не смущает Петра, и он продолжает посылать одно за другим требования — пороха, дроби, барабанов.

Таким образом, осенью 1688 г. он окончательно сформировал два полка, Преображенский и Семеновский, а весной 1689 г. два корабля, не вполне, однако, еще оснащенных, красовались уже на веселых водах Переяславского озера. Петр был в восторге от успехов своих начинаний, не чувствуя, что над его головою уже собираются тучи и бури, которым суждено совершить полный переворот в его пока радостной и веселой жизни. Он делит отныне свое сердце и привязанности между селом Преображенским и Переяславлем, находясь постоянно в движении и деятельности.

Эта подвижная жизнь приводит в отчаяние Наталью Кирилловну, видящую в занятиях сына опасность для его жизни и здоровья: жизни — со стороны врагов, приютившихся под защитою Софии, здоровью — со стороны шумных пиров и близости к опасному занятию, каким она считала мореплавание. Да и преданные ей люди, как, например, князь Борис Голицын, постоянно настаивали на том, что пора уже Петру Алексеевичу ближе ознакомиться с делами государственного управления, что время детства и непрерывных забав миновало.

В этих речах была большая доля правды: Петр взял из московской жизни, с одной стороны, и жизни “Немецкой слободы”, с другой, все то, чему они его могли научить. Своим развитием и знаниями он уже перерос требования, которые предъявлялись тогда к монарху, и, воссев на прародительский престол, решительно ничем не уступил бы своему деду и отцу в первые годы их царствования.

Недоставало опытности. Но разве у его деда и отца эта опытность была спервоначалу, разве они в своих деяниях не руководились указаниями приближенных? Конечно, да. А вокруг Петра Алексеевича уже образовался кружок лиц, могший в серьезных вопросах жизни и управления дать ему необходимые советы и указания. Такими лицами были: князь Борис Голицын, человек умный, влиятельный и не без образования, и Андрей Матвеев, просвещенный и развитой 22-летний боярин, ценивший европейскую образованность, много видавший и испытавший уже на своем веку. Наконец, к Петру тяготели все иностранцы Москвы, без которых и правительство Софии не могло уже обходиться, особенно в делах военных.

Такими сочувствовавшими молодому царю иностранцами-военачальниками были Гордон и Лефорт, с которыми в течение 1688 — 1689 годов Петр Алексеевич успел коротко сблизиться и сдружиться. Таким образом, в 1689 году обстоятельства сложились настолько благоприятно для Петра, что он с лихвою мог располагать всем тем, что требовалось от московского самодержавного венценосца. Он был даже женат, по выбору матери, на смирной и благочестивой девушке из семейства Лопухиных, Авдотье Феодоровне.

Свадьба Петра была задумана Натальей Кирилловной немедленно по его возвращении из Переяславля: этим она надеялась прикрепить своего непоседливого сына к месту, остепенить его и побудить отвернуться от приятелей из “Немецкой слободы”.

Но расчеты любящей матери оказались неверными: “Немецкая слобода” и те начинания, которыми он там запасся, настолько срослись со всем его существом, что ими уже он не в состоянии был поступиться даже ради любящей и молодой жены. “Немецкая слобода”, таким образом, пересилила дворцовый терем!

Не прошло и месяца после свадьбы (27 января 1689 года), как Петр умчался на Переяславское озеро поглядеть, что делают там старые приятели — Брант и Корт; а во второй половине апреля он снова обосновывается здесь уже на более продолжительное время, весь поглощенный интересами мореплавания и судоходства.

Вот его письмо к матушке с отчетом о времяпровождении:

“Вселюбезнейшей и паче живота телесного дражайшей моей матушке, Государыне Царице и великой Княгине Наталии Кирилловне. Сынишка твой, в работе пребывающий Петрушка, благословения прошу, и о твоем здравии слышать желаю, а у нас молитвами твоими здравы все. А озеро все вскрылось сего 20 числа, и суды все, кроме корабля, в отделке; только за канатами станет: и о том милости прошу, чтобы те канаты, по семисот сажень, из Пушкарского приказу, не мешкав, присланы были. А за ними дело станет, и житье наше продолжится. Посем паки благословения прошу”.

Матушка, видя, что сын снова погрузился в свои прежние занятия, шлет с нарочным ему приказ вернуться к годовщине смерти брата Феодора; но Петру не до панихид, не до придворных обрядов, и он спешит с ответом:

“Вселюбезнейшей и дражайшей моей матушке, Государыне Царице Наталии Кирилловне, недостойный сынишка твой, Петрушка, о здравии твоем присно слышати желаю. А что изволила ко мне приказывать чтоб мне быть в Москве, и я быть готов; только гей-гей, дело есть. И то присланный сам видел, известит яснее, а мы молитвами твоими во всякой целости пребываем”.

К просьбам матери возвратиться скорее в Москву присоединилась и молодая царица, писавшая мужу:

“Государю моему радости, Царю Петру Алексеевичу. Здравствуй, свет мой, на множество лет! Просим милости, пожалуй, Государь буди к нам, не замешкав. А я при милости матушкиной жива, женишка твоя Дунька челом бьет”.

Такая переписка между Москвою и Переяславлем возобновлялась неоднократно. Мать, чуя своим любящим сердцем, что над головою сына скопляется гроза, усиленно зовет его домой, а он, не ведая забот и тревог, веселый и радостный, шлет ей известия о кораблях.

“Гей, о здравии слышать желаю и благословения прошу, — пишет он ей, — а у нас все здорово, а о судах паки подтверждаю, что зело хороши все, и о том Тихон Никитич (Боярин Стрешнев) сам известит. Недостойный Petrus”.

Скоро, однако, царственному плотнику-подмастерью пришлось внять голосу матери, временно устраниться от любимых занятий и любезных ему мастеров “Немецкой слободы” и действительно подумать о своей дальнейшей судьбе. Притязаниям Софии наступила пора дать отпор, и настало время променять топор, пилу и барабан на единодержавный скипетр, для которого семнадцатилетняя рука его уже достаточно окрепла.

Осенью 1689 года у него произошел окончательный разрыв с сестрою, которую, по настояниям близких ко двору Натальи Кирилловны лиц, он решил устранить от незаконного участия в управлении делами государства.

Придя к такому решению, он писал старшему брату, царю Ивану Алексеевичу:

“Братец государь царь Иван Алексеевич с невестушкою, и с своею супругою, и с рождением своим в милости Божьей здравствуйте. Известно тебе, государю, чиню купно же и соизволения твоего прошу о сем, что милостию Божиею вручен нам двум особам скипетр правления прородитгльного нашего Российского царствия, якоже о сем свидетельствует матери нашие восточные церкви соборное действо 190 году, также и братнем нашим, окрестным государем, о государствовании нашем известно, а о третьей особе, чтоб с нами быть в равенственном правлении, отнюдь не воспоминалось. А как сестра наша царевна София Алексеевна государством нашим учела владеть своею волею, и в том владении, что явилось особам нашим противное и народу тягость и наше терпение, о том тебе, государю, известно.

А ныне злодеи наши Фетка Шакловитой с товарищами, не довольствуясь милостью нашею, преступая обещания свои, умышлял с иными ворами о убийстве над нашим и матери нашей здоровьем, и в том по розыску и с пытки винились. А теперь, государь братец, настоит время нашим обоим особям Богом врученное нам царствие править самим, понеже пришли семи в меру возраста своего, а третьему зазорному лицу, сестре нашей ц. с. а. (Т. е. царевне Софии Алексеевне), с нашими двумя мужескими особами в титлах и в расправе дел быть не изволяем: на то б и твоя б государя моего брата воля склонилася, потому что учела она в дела вступать и в титлах писаться собою без нашего изволения, к тому же еще и царским венцом для конечной нашей обиды хотела венчаться. Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте тому зазорному лицу государством владеть мимо нас. Тебе же, государю братцу, объявляю и прошу: позволь, государь, мне отеческим своим изволением, для лучшей пользы и для народного успокоения, не обсылаясь к тебе, государю, учинить по приказам правдивых судей, а не приличных переменить, чтоб тем государство наше успокоить и обрадовать вскоре. А как, государь братец, случимся вместе, и тогда поставим все на мере. А я тебя, государя брата яко отца почитать готов. А о ином к тебе, государю, приказано словесно донести верному нашему боярину князю Петру Ивановичу Прозоровскому и против сего моего писания и словесного приказу учинить мне отповедь.

Пишу в печалях брат ваш царь Петр здравия вашего желаю и челом бью”.

Столкновение с сестрой повело за собою открытую борьбу, в которой София Алексеевна, опиравшаяся исключительно на приверженцев старины, должна была уступить брату. За последнего встала молодая Москва, представители “Немецкой слободы”, к которым присоединилась и вся Россия: в сентябре 1689 г. царевна София была отстранена от правления, заключена в монастырь, и Петр принял в единоличное ведение судьбу государства. Но он был еще слишком молод и неопытен, чтобы на самом деле управлять тяжелым кормилом правления. Первое время все делалось согласно указаниям его дяди, Льва Кирилловича Нарышкина; сам же молодой государь, немедленно по окончании борьбы с сестрою, снова обратился к излюбленным военным упражнениям, но уже теперь в присутствии и при участии всего двора.

Жители “Немецкой слободы”, иностранцы, проживавшие в Москве, снова выступили на правильный план, из коих любимцев Петра и человеком наиболее при нем влиятельным становится Лефорт, делающийся отныне его неразлучным товарищем, верным участником всех царских предприятий и затей. Этот блестящий представитель “Немецкой слободы” в короткое время успевает убедить своего царственного друга, что время науки исключительно в слободе миновало, что за этим временем остается лишь предание славного прошедшего, но что путь истинной славы молодого монарха лежит не в окрестностях Москвы, а за пределами государства. Лефорт раскрывает перед Петром двери Европы, и юный государь, первый из всех русских царей, по совету своего друга, решается, в целях самообразования, переступить порог отечества. Таким образом, в лице Лефорта Россия находит живое звено, соединяющее ее со всем остальным просвещенным миром, которого она так долго доселе чуждалась.

 

Похожие статьи
При перепечатке просьба вставлять активные ссылки на ruolden.ru
Copyright oslogic.ru © 2022 . All Rights Reserved.