Главная » Русские князья и цари » 1825-1855 Николай I » Николай I и генерал Ламсдорф. Б. Б. Глинский

📑 Николай I и генерал Ламсдорф. Б. Б. Глинский

   

Николай I и генерал Ламсдорф

Глава из книги Царские дети и их наставники
Б. Б. Глинский

Николай I в молодостиI.

Дни Екатерины Великой уже клонились к концу, когда 25 июня 1796 г. она была извещена о рождении третьего внука. В ее присутствии духовник государыни на половине великой княгини Марии Феодоровны совершил над новорожденным младенцем молитву, с наречением его небывалым еще в царствующем доме Романовых именем Николая.

Извещая об этом событии своего заграничного друга, философа Гримма, Екатерина II так описывала наружность новорожденного:

“Голос у него бас, и кричит он удивительно: длиною он — аршин без двух вершков, а руки немного поменьше моих. В жизнь мою — в первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом”.

А через две недели она опять писала все тому же Гримму: “Рыцарь Николай уже три дня кушает кашку, потому что беспрестанно просит есть. Я полагаю, что никогда осьдневный ребенок не пользовался таким угощением, это неслыханное дело. У нянек просто руки опускаются от удивления: если так будет продолжаться, то я полагаю, что придется, по прошествии шести недель, отнять его от груди. Он смотрит на всех во все глаза, голову держит прямо и поворачивает не хуже моего”.

В тех же письмах Екатерина, точно предугадывая будущее новорожденного, говорит: “Я стала бабушкой третьего внука, который, по необыкновенной силе своей, предназначен, кажется мне, также царствовать, хотя у него и есть два старших брата”.

Предсказание бабушки сбылось, — и, по кончине в 1825 году бездетного Александра I, Николай Павлович, согласно воле своего почившего старшего брата и живого второго брата, Константина Павловича, отрекшегося от престола, был коронован и вступил на прародительский престол под именем Николая I.

Из очерка об Александре I нам известно, сколько любви и внимания было положено Екатериною II в дело воспитания старшего внука, и как последний с первых же дней рождения, по воле державной бабушки, был устранен от близости и влияния родителей.

Иначе сложились детские и юношеские годы третьего ее внука, “рыцаря Николая”, который, в противность первым своим двум братьям, вырос, окреп и умственно развился в родительском доме под непосредственным наблюдением отца и, главным образом, матери, и, в значительной степени, согласно их воспитательным взглядам и понятиям.

Екатерина II успела при жизни лишь сделать выбор Николаю Павловичу штата нянек, гувернанток и прочих придворных лиц, долженствовавших состоять при третьем внуке.

Главный надзор за воспитанием был поручен Шарлотте Карловне Ливен; гувернантками были назначены — г-жи Адлерберг, Синицына и Панаева; в няньки же была взята англичанка, Евгения Васильевна Лайон (Jane Lyon), а кормилицею — красносельская крестьянка, Евфросиния Ершова.

Кроме этих лиц, согласно положению, при великом князе состояли две камер-юнгферы, две камер-медхен, два камердинера, доктор, аптекарь и зубной врач.

Все названные должностные лица не представляли собою ничего выдающегося и достойного внимания историка; исключение составляли лишь няня-англичанка, или, точнее, шотландка, дочь лепного мастера, вызванного Екатериною II в Россию, Лайон, “няня-львица”, как ее называл, несколько переделывая ею фамилию, Николай Павлович.

Лайон была женщина характера смелого, решительного и энергичного, вспыльчивая до чрезвычайности, она вместе с тем была необыкновенно добра и нежна в своих отношениях к детям и окружающим вообще. Семь лет жизни, которые она провела около порученного ее попечениям царственного ребенка, положили резкий след на его склад характера и даже отчасти — на образ мыслей.

Так, по обстоятельствам личной жизни, она, испытав в свое время много неприятностей от поляков, сильно ненавидела эту народность; и это чувство, по собственному признанию впоследствии Николая Павловича, именно “няня-львица” передала на всю жизнь своему питомцу.

Она, несмотря на свое английское происхождение и различие с великим князем по вере, первая заложила в его сердце семена религиозности, научила его по-русски молитвам “Отче наш” и “Богородица”, показала ему первая, как следует складывать, во время молитвы, по-православному персты для крестного знамения.

Будучи, как уже сказано выше, характера смелого и независимого, Лайон неоднократно шла в своих действиях наперекор не только графине Ливен и гувернанткам, но и самой матери-императрице Марии Феодоровне, когда полагала, что правда и истина — на ее стороне.

Последствия ее самовольных действий, однако, ни разу не выходили дурными, и императрица, видя добрые, вытекающие отсюда результаты для здоровья сына, не переставала оказывать энергичной няне-англичанке свою любовь и доверенность. Действительно, под неусыпным наблюдением Лайон великий князь Николай, будучи и от рождения богатырского сложения, вырастал, всем на диво, в чудо-богатыря, поражавшего окружающих пышущим здоровьем и решительным характером.

II.

Не считая Лайон и гувернанток, на дело воспитания малютки — великого князя имели значительное влияние его родители, которые получили возможность, за смертью Екатерины, стать к меньшим детям в более близкие отношения, нежели к старшим. Таким образом, великие князья, Николай и Михаил, как равно их сестра, Анна, почти всецело выросли на глазах Марии Феодоровны и Павла Петровича, причем на долю державной родительницы выпала особенно большая доля влияния на умственное и физическое развитие детей.

Павел Петрович, человек очень доброго сердца, отзывчивый на ласку, которой, с своей стороны, был лишен совершенно в детстве, страстно любил сыновей, постоянно ласкал их и называл не иначе, как “мои барашки, мои овечки”. Он часто, особенно в последнее время своего царствования, навещал детей на их половине, играл и возился с ними тут, причем был особенно щедр на ласки Николаю Павловичу.

Являясь в детскую, государь сбрасывал с себя обычную строгость и напускную суровость и обращался в самого обыкновенного любящего родителя, который не только умеет нежно относиться к родным детям, но также — дарить вниманием и признательностью тех лиц, которые стоят на страже здоровья и интересов этих детей. Так, он всегда дозволял няне сидеть в своем присутствии, держа Николая Павловича на руках, попросту с нею разговаривал и даже поднимал с полу упавшие из рук ребенка или няни вещи и игрушки.

Иначе держала себя в отношении детей и лиц, при них состоящих, государыня Мария Феодоровна.

Женщина сама по себе очень добрая, оставившая по себе в России светлую память многочисленными деяниями на пользу бедных и на благо просвещения, — она почему-то, однако, в особенности в первое время своей близости к детям, после смерти Екатерины II, относилась к ним холодно и сухо, как равно была чрезвычайно строга, взыскательна и высокомерна в обращении с нянями и гувернантками.

Она требовала соблюдения до мелочей правил придворного этикета и не находила возможным допускать по отношению себя какой-либо тени фамильярности или интимной близости.

Мария Феодоровна даже в детской держала себя не простой любящей матерью, но государыней-императрицей, в присутствии которой и малыши-дети должны чувствовать страх и почтение. Эта черта, совершенно несвойственная духу русской жизни, но служившая неотъемлемою принадлежностью тогдашних немецких дворов, на первое время являлась сильнейшим препятствием к сближению державной матери с детьми.

Лишь с течением времени, когда последние перешли в возраст отрочества и юношества и когда в положении самой Марии Феодоровны, со смертью Павла Петровича, произошли перемены, — она значительно смягчила свою манеру держать себя с сыновьями, и они нашли в ее лице действительно любящую мать, простую и откровенно-нежную, сердцу которой всего дороже интересы, чувства и желания родных детей.

Государыня в первое время по рождении Николая Павловича навещала его в детской ежедневно по вечерам, оставаясь здесь всего минут десять или пятнадцать; впоследствии, когда ему минул год, она прекратила свои посещения, и его всякий день приносили или привозили на половину императрицы; для последнего случая служила колясочка, обшитая зеленою тафтою, с такою же бахромой и с вызолоченными металлическими частями. Несколько позже была также в употреблении небольшая комнатная карета, обитая зеленым бархатом, золотым газом, сафьяном и вызолоченная.

С этих пор великого князя приводили или привозили к родителям два раза в день: один раз утром, в промежуток от 8 до 12 часов, а в другой раз — вечером, между 6 и 9 часами. Здесь ребенок, в зависимости от программы дня или вечера государыни, оставался иногда по получасу, а иногда — до двух часов времени.

Обратно Николая Павловича увозили с великою княжною Анною Павловною или с братом Михаилом. Кроме визитов к государыне-матери, он ежедневно покидал детскую для прогулок на свежий воздух, не исключая даже зимнего времени. Эти полезные здоровью прогулки начались очень рано в жизни младенца — великого князя, когда ему минуло всего несколько месяцев от рождения.

Обязанности представительства, согласно тогдашнему придворному этикету, начались для Николая Павловича на втором году от роду. Уже тогда он участвовал, по составленному заранее церемониалу, с сестрою, Анною Павловною, в танцах (в “польском”). В парадных выходах он также принимал участие, присутствуя, например, при поздравлениях родителей с рождением великого князя Михаила, как равно при крещении последнего.

Оставшись после кончины отца четырех лет с лишком от роду, Николай Павлович, несмотря на этот детский возраст, был отвезен в 1801 году, вместе с прочими членами Императорского Дома, в Москву для присутствования и участия в коронации старшего брата, Александра, и делал там немало выездов.

Когда великому князю только что минуло пять лет, ему подарена была лошадь, на которой он и начал ездить верхом. Тогда же ему впервые были куплены золотые часы.

Сохранились любопытные сведения о детских туалетах великого князя Николая. В первое время по рождении он носил канифасовые платья, а также — розовые атласные, пунцовые, поплиновые, с шелковыми кистями. Кушаки на платье были из лент разных цветов.

Шубки для гуляния делались ему атласные розовые, на собольем меху, черные, на горностаевом меху и на тафтяной подкладке; шапочки у него были венгерские, черные с собольими околышками. Все эти части туалета имели богатые украшения; кроме того, на нижнее платье шло немалое количество лент к драгоценных кружев.

Из предметов, служивших к увеселению Николая Павловича, раньше всех прочих ему были приобретены маленькое фортепиано из красного дерева и гармоника. Музыкою его забавляли гувернантки и члены царской семьи, которые все много занимались этим искусством. Что касается игрушек, то первою в его руки попало, когда он немного подрос, деревянное ружье, купленное ему за 1 р. 50 к.

Тогда же (1799 г.) один придворный лакей поднес ему разные чучела птиц; затем, ему по очереди покупались литавры, деревянные шпаги и разные игрушки с механическими приспособлениями, сделанными руками брата мисс Лайон. Любимою же его забавою была комнатная собачка, поднесенная ему одним конюшенным капитаном, которая, при ошейнике с замочком, всегда находилась при нем. С этого времени Николай Павлович пристрастился к собакам, которых любил держать около себя, даже будучи уже императором.

В апреле 1799 года он выздоровел от привитой ему натуральной (а не телячьей, как это делается теперь) оспы и, по выздоровлении, в первый раз облекается в военный мундир. Это был мундир малиновый гарусный, по цвету — офицерский вицмундир лейб-гвардии Конного полка, коего он с рождения был назначен шефом.

Первому батальону этого полка было присвоено его имя, и, в звании полковника, он, будучи пяти месяцев от роду, получал следуемое ему жалованье. В 1800 году он уже не надевает мундира Конного полка, а носит зеленый с золотыми петлицами мундир Измайловского полка, шефом которого был тогда назначен. Вместе с мундирами, по распоряжению Павла Петровича, он начинает носить и орденские знаки, ленты, звезды св. Андрея Первозванного и св. Иоанна Иерусалимского.

III.

С 1802 года началась пора учения великого князя, и он переходит из рук женских в ведение гувернеров, носивших тогда название “кавалеров”. Гувернантки и нянюшки, хотя и остаются на несколько месяцев при воспитаннике для того, чтобы не дать ему ощутить слишком быстрого перелома в привычках и обращении, — однако он видится с ними все реже и реже, и к 1803 году уже совершенно остается под надзором одних мужчин.

Главный надзор за воспитанием Николая Павловича был поручен, еще при жизни императора Павла Петровича, бывшему начальнику 1-го кадетского корпуса, генералу Матвею Ивановичу Ламсдорфу. Назначение его состоялось при следующих условиях. Однажды рано утром Ламсдорф был приглашен в Зимний дворец, где встретивший его государь обратился к нему по-немецки со словами:

— Я выбрал вас воспитателем моих сыновей.

— Вполне чувствую великую милость ко мне Вашего Императорского Величества, но не смею принять столь лестного поручения из опасения, что не сумею исполнить его с тем успехом, которого от меня вправе ожидать, — ответил генерал.

— Если вы не желаете исполнить моего желания ради меня, то должны это сделать во имя России. Но предупреждаю вас, чтобы вы из моих сыновей не сделали таких повес, каковы, по большей части, немецкие принцы.

Этот разговор решил дело, и генерал Ламсдорф вступил в отправление своих Ответственных обязанностей.

Лица, хорошо знавшие нового воспитателя великих князей, были чрезвычайно удивлены выбору Павла Петровича и Марии Феодоровны. За Ламсдорфом не было ни широкого образования, ни педагогической опытности, ни каких-нибудь определенных общеобразовательных или воспитательных взглядов. Это был просто хороший служака, строгий формалист, выше всего ставивший подчинение и повиновение.

При этом его грубый, жестокий характер, холодное сердце и незнакомство с потребностями и влечениями детской души никоим образом не обещали в будущем привязанности к нему со стороны великих князей, их любви и послушания, основанных на уважении и доверчивости.

Вероятными причинами назначения Ламсдорфа были, с одной стороны, родительская неопытность императора и императрицы в деле воспитания, с другой — родственные связи генерала с Лагарпом, бывшим наставником их старшего сына, Александра. Так или иначе, но в 1803 году мы видим Николая Павловича устраненным от нежно любившей его Лайон, окружавшей своего воспитанника атмосферой любви и заботы, и отданным в полную власть сурового Ламсдорфа, который и поспешил как можно скорее заменить прежние мягкие начала воспитания строгими приказаниями, выговорами, распеканием и жестокими наказаниями, где не последнее место занимали даже побои.

В своих отношениях к воспитаннику Ламсдорф ставил себе главною целью идти наперекор всем его наклонностям, желаниям и способностям, стремился всеми средствами и силами переломить его на свой лад. Поэтому шестилетний великий князь находился постоянно как бы в железных тисках, не смея свободно и непринужденно ни встать, ни сесть, ни ходить, ни говорить, ни предаваться обычной детской резвости, шаловливости и естественной шумливости; его на каждом шагу останавливали, исправляли замечаниями и наказаниями, преследовали нравоучениями и угрозами.

Этого жестокого порядка, установленного Ламсдорфом и одобренного Марией Феодоровной, держались и остальные приставленные к великим князьям кавалеры, хотя и пытавшиеся внести сюда, зависевшими от них средствами, некоторую умеренность и снисходительность.

Кавалерами при Николае Павловиче в первое время были: генерал-майор Ахвердов, полковники Арсеньев и Ушаков, лица значительно более развитые и более образованные, нежели главный воспитатель, и способные преподавать разные языки и учебные предметы.

О времяпрепровождении, поведении, учебных занятиях как великого князя Николая, так и Михаила подавались ежедневно Марии Феодоровне рапорты, где Ламсдорф считал нужным всегда обращать внимание императрицы на дурные наклонности и недостатки характера ее сыновей, причем указывались те наказания (до ударов шомполом включительно) и те меры строгости, которыми наставники надеялись искоренить эти недостатки.

Эта-то откровенность указаний и действовала на государыню, полагавшую, что если от нее не считают нужным скрывать мер строгости и наказаний, следовательно, они действительно нужны, и дети ее на самом деле одарены какими-то пороками, которые только и можно искоренить крутыми взысканиями.

Вместе с тем Николай Павлович, при некоторой природной вспыльчивости и упрямстве, унаследованных им от отца, рядом с этим обладал мягким, нежным сердцем, жалостливостью, застенчивостью и необыкновенной робостью, не позволявшей ему в детском возрасте без испуга и содрогания слышать ударов грома, пушечной пальбы и шума от пускаемого фейерверка.

Только с годами эти приступы испуга и трусливости стали у него проходить, и уже в 1802 году он хладнокровно встречал грозу, присутствовал при фейерверках и упражнялся в стрельбе из пистолета. Но если с этими недостатками ему удалось справиться, то одного неприятного физического ощущения он не сумел превозмочь даже в позднейшем возрасте, а именно, он никогда не мог смотреть ни с какой высоты или стоять на узком пространстве, не подвергаясь головокружению и невольному паническому страху.

Нежные свои чувства Николай Павлович с особенною наглядностью проявлял в отношении няни Лайон, памяти рано скончавшегося отца к, главным образом, брата Михаила. Объятия и ласки няни были для него убежищем от несносной, придирчивой строгости воспитателей, были вознаграждением за те обиды, которые приходилось терпеть от Ламсдорфа. Когда ему кавалеры, в силу распоряжения делать все наперекор желаниям великого князя, запрещали самые невинные вещи, то он с обычной уверенностью говаривал: “Ну, хорошо, так мне это няня, наверное, позволит”.

Любовь к младшему брату была в нем так сильна, что у него навертывались слезы на глаза, когда казалось, Мария Феодоровна должна рассердиться или наказать расшалившегося или разупрямившегося маленького Михаила.

IV.

День великого князя начинался между 7-ю и 8-ю часами утра. В эти часы он вставал и одевался, что делал почему-то всегда лениво и медленно. Утром он пил чай, за обедом кушал обыкновенно немного, а за ужином довольствовался куском простого черного хлеба с солью.

При таком умеренном питании он всегда, однако, проявлял крайнюю торопливость, запихивал в рот огромные куски и спешил глотать их, из-за чего у него бывало немало столкновений с кавалерами. Спать его отправляли в 10 часов вечера, а перед сном он должен был писать свой дневной журнал, что делал тоже с неохотою, почти машинально, точно желая, чтобы дежурный кавалер за него подумал и сделал эту работу.

С самого утра великий князь с братом, едва вставши с постели, принимались за военные игры. У них были в большом количестве оловянные солдатики, которые, в случае недостачи, пополнялись такими же фарфоровыми. Когда нельзя было выходить со двора, по случаю холода или дурной погоды, они расставляли свои армии в комнатах, по столам. На воздухе же игры в солдатики сопровождались постройкою земляных редутов и крепостей. Из прочих военных игрушек у них были еще ружья, алебарды, гренадерские шапки, деревянные лошади, барабаны, трубы и зарядные ящики.

Все эти игры были очень шумные, оглушительные, так что Ахвердов, не терпевший вообще никакого шума и никаких воинственных упражнений, нередко приказывал им прикрывать барабаны платками, чтобы заглушить нестерпимый для него треск. Борьба с военными наклонностями воспитанников, их пристрастием ко всему военному, особенно с внешней его стороны, составляла одну из главных забот наставников.

Мария Феодоровна всегда настаивала, чтобы сыновья ее возможно больше уклонялись от военного воспитания и больше занимались науками; она даже выражала желание, чтобы мальчики носили преимущественно штатское платье. Но эти взгляды императрицы-матери не встречали сочувствия старшего ее сына, Александра, вступившего уже тогда, за смертью Павла Петровича, на престол.

Равным образом и Константин Павлович преследовал всегда насмешками мирное и гражданское направление в воспитании братьев. Таким образом, Ламсдорф и кавалеры оказывались часто в фальшивом положении. С одной стороны, надо было подчиняться велениям Марии Феодоровны, с другой — им не хотелось идти вразрез со взглядами молодого государя-императора.

Вот почему, в значительной степени, их попытки отвлекать внимание великих князей от усиленных военных занятий и упражнений не имели успеха, и детская половина постоянно оглашалась треском барабанов, воинскими криками и шумом битв, устраиваемых великими князьями между собою и товарищами их детских игр.

Из числа последних наиболее частыми гостями царских детей были — Владимир Адлерберг, принц Адам Виртембергский, Фитингоф, Панаев, два брата графы Завадовские, графы Апраксины, два брата Ушаковы (сыновья кавалера Ушакова) и племянники кавалера Ахвердова. Ушаковы и Ахвердовы приходили попеременно в те дни, когда были дежурными их дядя или отец. Из всех этих товарищей особым расположением Николая Павловича пользовался Владимир Адлерберг. Но самыми лучшими друзьями и участниками его игр были брат Михаил и сестра Анна.

С первым он тешился военными играми: они вместе строили крепости (в комнатах — из стульев, в саду — из земли), атаковали их своими солдатами и впоследствии, когда прошел отмеченный выше их страх к выстрелам и огнестрельному оружию, стреляли по ним из пистолетов. У Николая Павловича до того было на уме все военное, что когда он строил дачу или дом из стульев, из игрушек или из земли для няни Лайон или для других гувернанток, — то всегда считал нужным укреплять эти жилища пушками “для защиты”.

В характере мальчиков замечалась значительная разница: насколько старший любил строить, укреплять, любил рисовать модели крепостей и построек, настолько младший питал удивительное пристрастие к разрушениям и уничтожению воздвигнутых Николаем сооружений. Михаил Павлович отличался с детства остроумием, насмешливостью, наружным блеском и ловкостью; Николай Павлович, будучи лишен всех этих качеств, держал себя вне игр всегда серьезно, задумчиво и несколько властно.

Он, точно чувствуя свое внутреннее превосходство над сверстниками и братом, постоянно в играх оставлял за собою начальствование и командование и с самоуверенностью хвалил одного лишь себя. Подстрекая брата к насмешкам по отношению окружающих, он, когда доходило дело до него лично, не сносил никакой шутки, казавшейся ему обидною. Поэтому его игры с товарищами часто переходили в драку и редко заканчивались миролюбиво.

Он был до крайности вспыльчив и неугомонен, когда что-нибудь или кто-нибудь его сердили и выводили из себя. Что бы с ним ни случилось, падал ли он, или ушибался, или считал свои желания неисполненными и себя — обиженным, он тотчас начинал браниться, рубил своим топориком барабан, игрушки, ломал их, бил палкой или чем попало товарищей игр, несмотря на всю привязанность к ним.

Раз, еще при жизни отца, когда он, испуганный пушечной пальбой, спрятался за альков и когда маленький Адлерберг, отыскав его там, стал над ним насмехаться, как над трусом, он с такою силою ударил своего друга ружейным прикладом, что у того навсегда остался от этого удара след.

Ссоры великих князей были не долговременны. Обыкновенно их разлучали, зачинщика или виноватого ставили в угол или на колени; отсылали на день в его комнату, где он должен был пить чай или ужинал один; сажали посреди комнаты на целый час на стул, а иногда, для устыжения Николая Павловича за дурное поведение перед посторонними, сто заставляли являться перед каким-нибудь посланником при короткой шпаге его брата. Наказания эти и разлука вели, однако, часто к тому, что наказанный вызывал сожаление своих товарищей и желание с их стороны заступиться за него.

Минуя мелкие ссоры и драки, столь обычные в детском возрасте, должно заметить, что, в общем, младшие дети Марии Феодоровны жили между собою дружно, любили друг друга, причем особенною нежностью отличались отношения братьев между собою. Эта трогательная нежность доходила до того, что когда один из них бывал болен, то другой ни за что не хотел выходить из своей комнаты, даже на приемные вечера императрицы, где обыкновенно бывало очень весело. Равным образом братья при ссорах, потасовках с сестрою Анною Павловною всегда брали сторону друг друга, но не сестры.

Несмотря на отмеченную разность в характерах, они как нельзя более сходились в одном, а именно, во вкусах ко всему военному. Нередко по утрам один из них ходил будить другого, надев гренадерскую шапку, с алебардою на плече, для рапорта. Иногда же, подражая часовым, которых всегда во дворце было немало, они по целым часам стояли на часах и даже, случалось, для этой цели, несмотря на строгий запрет наставников, вскакивали ночью с постелей и становились с ружьем у плеча на караул.

С сестрою их игры носили более мирный характер. Анна Павловна всего более любила представлять императрицу. Для этого братья устраивали ей карету из стульев, великая княжна садилась сюда, а они скакали по сторонам верхом на воображаемых конях, как бы конвоируя катающуюся императрицу. После коронации Александра I у детей, побывавших в Москве, осталось в памяти воспоминание о тогдашних пышных празднествах, и потому они часто представляли коронацию.

Императрицу представляла Анна Павловна, а императора, по обыкновению, Николай Павлович. Они навешивали на себя все куски материи и платья, какие только можно было найти в их гардеробах; для изображения же бриллиантов срывали с люстры стеклянные украшения. Эти фантастические костюмы и должны были заменять собою пышные коронационные одеяния — мантии, короны и проч.

Летом дети нередко работали в отведенных им садиках: возили землю в тачках, копали гряды, сажали цветы, овощи и т.п. Стрельба из лука и ужение рыбы было также одним из любимых ими времяпрепровождений.

V.

Из числа мирных занятий и забав Николай Павлович охотнее всего посвящал время рисованию. Не проходило дня, чтобы шестилетний великий князь по несколько часов не сидел над этим занятием. В первое время он заставлял кого-нибудь из кавалеров (по большей части, Ахвердова) или герцога Лейхтенбергского нарисовать что-нибудь карандашом, а сам раскрашивал рисунок красками или цветными карандашами; впоследствии же он обходился без всякой помощи и отлично справлялся с контурами рисунка самолично.

Эти свои произведения карандаша он посылал в подарок или Марии Феодоровне, или кому-нибудь из гувернанток, и в особенности обожаемой Лайон. В противность брату, Михаил Павлович никогда не имел терпения довести рисунок до конца и ограничивался тем, что попусту измазывал бумагу и рвал ее.

После рисования Николай Павлозич особенно любил шахматную игру, в которой всего сильнее сказывался его характер: он спешил как можно скорее перейти в атаку противника и предпочитал осторожной и обдуманной игре брата систему натиска. Кроме шахмат, он с детства играл в бостон, причем когда проигрывал, то горячился и выходил из терпения.

Первыми уроками великому князю Николаю были уроки танцев, которые с 1802 года давал ему знаменитый в то время французский учитель, Лепик. В 1807 году Лепика сменил Юар.

В первое время маленький ученик чувствовал к этим урокам, происходившим по три и по четыре раза в неделю, необыкновенное отвращение, но, с исхода 1804 года, это настроение изменилось, и оба великие князья стали часто танцевать на половине императрицы под орган контрдансы, полонезы и англезы.

Танцы эти происходили не только запросто, в домашней детской обстановке, но и в присутствии многочисленной публики, на парадных балах и маскарадах, к которым, в особенности, пристрастился великий князь Николай.

Но если с уроками танцев Николай Павлович примирился и нашел в них одно из самых любимых своих развлечений, то нельзя того же сказать о музыке. Уроки музыки, которые в 1804 году были поручены Тепперу, стали ему ненавистны с самого начала, и ненависть эта дошла до того, что Теппера скоро вынуждены были отпустить.

На этих уроках великий князь не обращал никакого внимания на преподавателя, дурачился до невозможности и только и делал, что шалил с педалью. Никакие наказания и дурные отметки в журнале не могли побудить его отнестись к этим занятиям прилежнее. Несмотря на это, он от природы был одарен хорошим слухом и музыкальною памятью, так что впоследствии, в зрелом возрасте, даже играл на корнет-а-пистоне и принимал живое участие в домашних концертах.

В детстве же наклонность к инструментальной музыке оказалась, таким образом, в нем слаба; зато ему очень нравилось пение придворных певчих, и он с особенным вниманием присутствовал на тех богослужениях, в состав которых входило много хорового пения. В остальных случаях великий князь держал себя в церкви рассеянно, не вникая в смысл богослужебного чтения. Впоследствии, став уже взрослым, он так отзывался об отношениях, своих и брата, к религии:

— В отношении религии моим детям лучше было, чем нам, которых учили только креститься в известное время обедни, да говорить наизусть разные молитвы, не заботясь о том, что делалось в нашей душе.

Уроки закона Божьего начались в 1803 году под руководством духовника императорской фамилии, о. Павла Криницкого, а на следующий год Николай Павлович в первый раз исповедовался.

Уроки французского языка взяла на себя с 1802 года лично Мария Феодоровна, и занятия эти продолжались ежедневно, с большою аккуратностью, но не особенно успешно, так как великий князь Николай почувствовал к французским урокам, как и к занятиям музыкою, необыкновенное отвращение. Благодаря этому, будучи уже семи лет, он с большим трудом мог связать и выговорить французскую фразу.

Первые занятия русским языком начались еще при Лайон, но правильно поставлены они были лишь с 1802 года Ушаковым, и с тех пор всякий день давал русский урок тот из кавалеров, чья очередь была дежурить при великом князе. Немецким языком с значительным успехом занимался с ним известный ученый, Аделунг, который впоследствии давал ему уроки латинского и греческого языков. Но к этим последним предметам ни Николай Павлович, ни младший его брат — не чувствовали никакой склонности, и кавалерам доставляло немало труда побудить великого князя правильно проспрягать хоть один глагол.

Это нерасположение к классическим языкам внедрилось в великого князя так глубоко, что, став отцом семейства, он исключил эти предметы из программы воспитания своих детей. Русской истории и русской географии давал уроки Ахвердов; всеобщей истории, всеобщей географии — Дю-Пюже, и притом — на французском языке.

С половины 1804 года Николай Павлович стал брать уроки арифметики также у Ахвердова, с 1806 — геометрии, с 1808 — алгебры и начал инженерного искусства у Крафта. Математические уроки великий князь брал неохотно.

Уроки физики давал с 1807 года статский советник Крафт. Эти занятия, напротив, заинтересовали ученика и пользовались его любовью.

Рисованию, к которому он с детских лет чувствовал влечение, обучал его с 1804 года профессор Акимов, и эти уроки, в противность многим другим, протекали вполне успешно.

Уроки верховой езды, под руководством берейтора Эггера, начались с 1803 года, и здесь великий князь не чувствовал никакого приступа былой трусливости.

Из рапортов кавалеров, поданных императрице Марии Феодоровне, видно, что в восьмилетнем возрасте Николай Павлович занимался следующими предметами и знал из них следующее: по-французски — читал, писал под диктовку, списывал из книг, заучивал наизусть идиллии Дезульер, пассажи из Флориана, Геснера, из “Маленького Лабрюэра” (сочинения Жанлис) и т.д.

По-русски занимался чтением церковной печати (по Псалтыри), арифметикою, из которой знал четыре правила; чтениями из естественной истории и из повествований в стихах и прозе; проходил географию российского государства, русскую грамматику и сочинял (у обоих учителей) небольшие письма по-русски и по-французски. Упражнения в сочинении мало нравились великому князю, так что даже в 1806 году, когда его заставляли писать какое-нибудь сочинение, он начинал тяжко вздыхать и уверять, что это для него самое трудное занятие, и не прекращал этих вздохов и жалоб во все продолжение писания.

Первыми книжками его библиотеки (1804 года) были “Magasin des enfants”, “Индостанские виды”, рисунки Чесменского сражения, а также какая-то книжка, подаренная ему государыней, где представлены были сцены храбрости австрийских солдат во время войны 1799 года французами, азбука французская, азбука натуральной истории, книга для чтения — Шредера, открытие Америки (3 т.), натуральная история с оловянными фигурами, деяния Петра Великого — Голикова, естественная история Бюффона, сочинения Ломоносова, пространное землеописание, грамматика немецкая; на французском языке; географический лексикон Потри, исторический лексикон, сочинения: Лафонтена, мадам Дезульер, Гомера, Беркена, извлечение из Плутарха. Кроме того, в качестве классных принадлежностей в комнате имелись ландкарты и глобусы.

Уроки с учителями и кавалерами у великого князя далеко не всегда протекали мирно и благополучно. Он постоянно вступал с преподавателями в споры, даже насчет предмета преподавания. Например, с Ахвердовым он спорил об орфографии некоторых русских слов еще в 1804 году, с учителем чистописания — как надо держаться во время писания и как расстанавливать строки и т.д.

В 1805 году штат кавалеров при нем был усилен, и было приглашено еще новых три человека: действительный статский советник Дивов, коллежский советник Вольф и майор Алединский.

VI.

Когда великий князь Николай перешел в отроческий возраст, то на совещании императрицы Марии Феодоровны с Ламсдорфом было решено, что сообщество товарищей детства (Адлерберга, Панаева, Ушакова и других) приносит лишь вред занятиям великого князя, развивает в нем неуместную грубость и содействует укреплению в нем склонности к военному делу, — склонности, против которой государыня-мать считала нужным бороться всеми силами.

По этим соображениям маленькие друзья Николая Павловича были удалены из дворца и помещены в казенные учебные заведения. Желание пробудить в детях научную пытливость наводило одно время Марию Феодоровну на мысль об определении их в лейпцигский университет; но этому, однако, решительно воспротивился император Александр Павлович; взамен такой заграничной посылки ему пришла идея основать в Царском Селе лицей, где бы младшие братья его могли слушать публичные лекции.

Действительно, в 1811 году такое высшее учебное заведение было основано под непосредственным попечением государя императора. Для лицея отведено было даже помещение в дворцовом флигеле, соединенном с главным корпусом дворца галереею.

Но грозные политические события начала текущего столетия не позволили осуществить плана определения великих князей в гражданское высшее учебное заведение, из программы которого исключены были всякие военные предметы и главное назначение которого было — подготовлять молодых людей из дворянского сословия к занятию высших государственных должностей.

Пробовала Мария Феодоровна удаляться с детьми в Гатчину, в надежде, что тишина и уединение наиболее повлияют на развитие гражданского вкуса великого князя, в ущерб военному. Но все эти планы, предположения и предначертания успеха не имели, и оба великие князя оставались верны своим наклонностям детства.

Их любимыми развлечениями продолжали быть забавы военного характера, а учебными предметами — те, которые так или иначе имели касательство к военному ремеслу.

Мальчики неохотно надевали штатские платья, заведенные в их гардеробе государыней-матерью, и предпочитали им военные куртки, шинели и прочую амуницию, которая никоим образом не связывалась с представлением о мирном образе будущей жизни.

В 1809 году программа обучения великого князя Николая значительно расширяется и, по желанию Марии Феодоровны, прежний гимназический курс заменяется новым курсом, схожим с университетским, для чего, в дополнение к прежним учителям, приглашают и профессоров. При этом по составленным самой государыней программам обучения распределение дня Николая Павловича устанавливается в таком порядке, чтобы этот день был совершенно лишен свободных часов для игр и забав и целиком был посвящен книгам, тетрадям и научным предметам.

Военные события того времени побудили прежде всего обратить внимание на серьезное преподавание наук военных — инженерного искусства, артиллерии, тактики, фортификации и др. Для надзора за общим преподаванием наук был приглашен известный в то время инженер, генерал Опперман, а самое преподавание поручено полковникам Джанотти и Маркевичу, которые, оставаясь сами довольны успехами великого князя, в свою очередь пользовались его расположением и вниманием.

Но наибольшую любовь и привязанность чувствовал великий князь к профессору живописи, Шебуеву, под умелым руководством которого Николай Павлович успел значительно усовершенствовать проявленные им еще в детстве способности к рисованию.

Свои рисунки и гравюры крепкой водкой, видеть которые можно и в настоящее время в С.-Петербургской Императорской публичной библиотеке, великий князь подписывал обыкновенно следующей монограммой

означавшей “Николай третий Романов” (т.е. третий из сыновей императора Павла).

Насколько просты были отношения царственного ученика к своему наставнику живописи, явствует из следующих его писем. В одном он писал:

“Милый мой Вася, пришли мне, пожалуй, с посланным рисунки французской армии, а ежели есть у тебя готовые рисунки, так можешь и их прислать:, я за тобой не шлю за Невой, боюсь, простудить моего дорогого кота заморского. “

А в другой раз:

“Здравствуй, мой милый Вася, сожалею, что Нева препятствует мне тебя видеть, я очень желал с тобой поговорить и поздравить друг друга, как должно товарищам. Что делают наши рисунки; если что готово, пожалуй чрез нарочного, также найти мне, пожалуй, какого-нибудь хорошего рисовщика, который бы мог снять вид из моих окон; да порядочно, водяными, ты меня тем очень одолжишь. Прощай. Чмок. Николай”.

Из преподавателей наук гражданских к 1813 году мы видим при великом князе Николае следующих преподавателей-профессоров: Шторха, читавшего политическую экономию, Кукольника — естественное право и Балугьянского, преподававшего энциклопедию или историю права. Обо всех этих трех наставниках Николай Павлович сохранил довольно печальные воспоминания, и вот что он, став впоследствии императором, передавал близким ему лицам об означенных представителях университетской науки:

“Я помню, как нас (т.е. его самого и великого князя Михаила Павловича) мучили отвлеченными предметами два человека, очень добрые, может статься, и очень ученые, но оба — несноснейшие педанты: покойный Балугьянский и Кукольник. Один толковал нам о смеси всех языков, из которых не знал хорошенько ни одного, о римских, о немецких и, Бог знает, еще каких законах, другой — что-то о мнимом “естественном праве”.

В прибавку к ним являлся еще Шторх, с своими усыпительными лекциями о политической экономии, которые читал нам по своей печатной французской книжке; ничем не разнообразя этой монотонии. И что же выходит?

На уроке этих господ мы или дремали, или рисовали какой-нибудь вздор, иногда — собственные их каррикатурные портреты, а потом, к экзаменам выучивали кое-что вдолбяшку, без плода и пользы для будущего. По-моему, лучшая теория права — добрая нравственность, а она должна быть в сердце независимо от этих отвлеченностей и иметь своим основанием — религию”.

Из этих признаний Николая Павловича видно, что университетские курсы, читанные ему так неумело и скучно, не могли, конечно, вызвать его любознательности, и он остался совершенно равнодушен к науке о праве. Равным образом, до конца периода учения, он не мог примириться с изучением мертвых языков — латинского и греческого. Нерасположение к этим предметам было в нем так глубоко, что он простер это чувство даже на личность того, коему было поручено их преподавание, т.е. — Аделунга.

Желая сделать последнему какую-нибудь неприятность, великий князь, как сказано было в одном из рапортов, стал к преподавателю, для видимости, ласкаться и вдруг укусил его в плечо, затем стал наступать ему на ноги и повторял такие проказы несколько раз.

Не особенно ему нравилось и изучение английского языка, преподавание которого, когда ему минуло 17 лет, было возложено на учителя Седжера. Хотя он впоследствии ясно и правильно произносил английские слова, он изъяснялся на этом языке с большим затруднением.

VII.

По первоначальному плану, обучение великого князя должно было кончиться по достижении им семнадцатилетнего возраста; но когда этот срок наступил, Мария Феодоровна выразила желание, чтобы учение сына продолжалось еще некоторое время. Поэтому-то она и воспротивилась тому, чтобы как Николай, так и Михаил Павлович приняли участие в освободительной войне 1813 года, и отпустила их на театр военных действий лишь тогда, когда, собственно, война была закончена и Париж уж был занят союзными войсками. Необходимо заметить, что Николай Павлович страшно был опечален своим вынужденным бездействием во время отечественной войны 1812 года. На просьбы обоих сыновей отпустить их на театр военных действий Мария Феодоровна отвечала:

“Ты, Михаил, слишком молод, чтобы стать солдатом, а тебя, Николай, несмотря на твое нетерпение, которое я вполне понимаю и за которое тебе благодарна, берегут для других надобностей. Святая Русь, дети мои, не будет нуждаться в защитниках”.

Этот разговор не охладил, однако, пылких стремлений старшего великого князя, и он обратился с письмом к государыне, где умолял ее позволить ему исполнить долг русского подданного, вступив в войско Его Величества, тем более, что он был шефом Измайловского полка и чувствовал себя способным начальствовать над своим полком. “Я стыжусь, — писал он государыне, — смотреть на себя, как на бесполезное существо на земле, которое даже не годно к тому, чтобы умереть храбрецом на поле битвы”.

Александр Павлович счел долгом успокоить и утешить брата в личной беседе, причем заметил ему, что та минута, когда он, великий князь, будет поставлен на первом плане, наступит, может быть, скорее, чем это можно предвидеть.

“Пока же, — заключил он свою речь, — у тебя есть другие обязанности, — доканчивай свое воспитание, будь достоин, насколько можешь, того места, которое ты впоследствии займешь; это будет услуга для нашего милого отечества, которую наследник престола обязан оказать”.

Этот разговор произвел сильное впечатление на великого князя и заставил его глубоко задуматься над своим поведением и отношением ко всему окружающему. Он стал удаляться от младшего брата, стал сторониться шумных забав и делался все более и более степенным, тихим и рассудительным. Эта резкая перемена в настроении и характере поразила приближенных и особенно взволновала Михаила.

— Мне кажется, что ты думаешь быть отшельником, — обидчиво заявил он брату. — Мы, кажется, еще вчера были товарищами, а сегодня ты мечтаешь повыситься в чинах и держишь себя, как старший брат, т.е. как благоразумный человек, как философ…

— Михаил, — с огорчением прервал его Николай Павлович, — ты не стал бы, вероятно, шутить и насмехаться, если бы знал чувства и мысли, меня волнующие. Я думаю о том, что неприятель в Москве, а меня держат заключенным в Петербурге.

С этого времени он с особенным усердием посвятил себя теоретическим занятиям по военному искусству и много читал древних и новых сочинений, посвященных жизни и деятельности выдающихся полководцев; с особенным же вниманием стал вникать в “Комментарии” Цезаря, которыми до тех пор пренебрегал.

Позднее прибытие великих князей в столицу Франции в значительной степени объясняется тою медленностью, с которою вез их туда генерал Ламсдорф, поступивший так, вероятно, не без указаний государыни-матери. Отпуская детей в заграничное путешествие и в первый раз расставаясь с ними, Мария Феодоровна сочла долгом напутствовать их кратким материнским поучением, которое и изложила им на французском языке, согласно тогдашнему обычаю, в письме от 5 февраля 1814 года.

Благословляя сыновей на новый жизненный путь, государыня-мать в трогательных, сердечных выражениях завещала им быть в жизни верующими и уповающими на милосердие Божие, просила их быть послушными воле наставников и старшего брата-императора, рекомендовала быть добрыми и снисходительными с низшими, не быть заносчивыми с равными, быть трудолюбивыми; работать над своим самообразованием, сторониться мишуры жизни и искать в предстоящей им военной карьере не внешнего блеска, а разумного служения потребностям дела и интересам отечества.

Она просила их почаще перечитывать ее наставления и обещала за них денно и нощно возносить свои горячие материнские моления перед престолом Всевышнего.

В путешествии великих князей сопровождали Ламсдорф, Соврасов, Алединский, Арсеньев, Джанноти и доктор Рюль.

VIII.

Великие князья прибыли в Париж в момент, когда слава их старшего брата, как умиротворителя смутных дней жизни Западной Европы, достигла высшего расцвета и у всех парижан только и было на языке имя Александра I, великого русского императора, победителя грозного Наполеона.

Николай и Михаил Павловичи поселились вместе с государем в отеле Инфонтадо, являлись с ним вместе на всех пышных тогдашних торжествах и были свидетелями беспрерывных оваций, которыми парижане и союзные войска повсюду встречали русского императора.

Николай Павлович усердно посещал в те дни выдающиеся учебные и общественные заведения столицы Франции — Политическую школу, дом Инвалидов, казармы, госпитали и проч., и проч.

Всюду он встречал самый радушный привет и имел неоднократно случаи выказать свое доброе сердце материальной помощью некоторым, пострадавшим на войне, а также — представительством в нуждах некоторых, обиженных судьбою, перед лицом государя. Нечего и говорить, что во все время пребывания в Париже великий князь постоянно переписывался с августейшею матушкой и давал ей обстоятельные отчеты о своем времяпрепровождении, своих впечатлениях, действиях и планах.

На обратном пути в Россию, согласно воле императора, оба его брата посетили многие германские государства и здесь, на месте, проверяли, так сказать, те сведения, которые ими были, в годы юности, почерпаемы из учебных книг и научных сочинений. Путешествие их по Германии протекало довольно медленно: великие князья беспрестанно сворачивали с большой дороги, чтобы побывать на полях сражения, где русские войска боролись, с большим или меньшим успехом, с полчищами Наполеона.

Николай Павлович, на основании сведений из книг и рукописей, объяснял брату стратегические движения войск и тактику генералов, причем эти живые лекции великого князя вызывали несказанное удовольствие не только Михаила Павловича, но и сурового Ламсдорфа, которому на этот раз оставалось лишь любоваться достигнутыми успехами строптивого воспитанника, столь блестяще пользующегося приобретенными им военными знаниями.

Очутившись однажды между двух курганов, осененных двумя деревянными крестами с надгробными надписями, Николай Павлович воскликнул с чувством глубокого волнения: “О, здесь десять тысяч храбрецов легли за честь нашего знамени! Война — страшная необходимость. Я только перед этими знаменательными могилами понимаю, какою славою покрыл себя наш августейший благодетель, даровав мир Европе”.

Путешествуя по Европе, великие князья встретили в Швейцарии короля прусского, Фридриха Вильгельма, пребывавшего там инкогнито. Король принял братьев Александра Павловича очень радушно и пригласил к себе в гости, в Берлин, для встречи прусских войск, участвовавших во французской кампании.

Когда великие князья заявили ему в ответ, что они по настоящему предмету ждут указаний из Петербурга от государя императора, то Фридрих заметил:

— Я хвалю послушание. Император Александр заменяет вам отца, и я советую вам делать все, что от вас зависит, чтобы удовлетворить его. Он имеет особенные виды на ваше императорское высочество, — добавил он, обращаясь с дружескою улыбкою к великому князю Николаю, — он передавал мне о них и нашел меня вполне готовым споспешествовать им, насколько могу.

Виды эти, на которые намекал король прусский, состояли в том, что уже в те дни Александр I задумывал женить своего брата на принцессе Шарлотте, дочери короля Прусского, славившейся своею особенною красотою и прозванною за красоту “перлом прусской короны”. Действительно, когда молодые люди встретились в Берлине, то полюбили друг друга, и то, что было решено между двумя дворами в интересах политических, нашло себе также оправдание в чувствах влюбленных.

По возвращении в Петербург великий князь Николай Павлович снова засел за прерванные научные занятия и, по преимуществу, по предметам военного знания; но эти занятия не были уже столь систематичны, как прежде. Ему было дано гораздо больше воли, и он стал принимать деятельное участие в парадах, разводах и воинских учениях, т.е. во всем том, что так старательно преследовалось прежде.

Возгоревшаяся война с Наполеоном снова вызвала наши войска за границу, и на этот раз уже оба великие князья получили беспрепятственное разрешение от Марии Феодоровны — находиться при штабе армии. Снова, как и в первый раз, государыня-мать напутствовала сыновей длинным посланием, где еще раз преподала им требуемые в их положений правила поведения, причем с особенною настойчивостью советовала во всем уповать на милосердие Божие.

По окончании похода Николай Павлович в течение первых месяцев 1816 года еще прошел несколько курсов с прежними профессорами, напр., курс науки о финансах, курс русской истории и, преимущественно, относящейся к царствованиям Иоанна Грозного, Феодора Иоанновича и Бориса Годунова; курс военной историк по сочинениям Жиро и Ллойда о разных кампаниях, в том числе и кампаниях 1814 и 1815 годов. Вместе с этим он посвящал немало времени изучению бывшего тогда проекта “об изгнании турок из Европы”.

Летом 1816 года великий князь Николай совершил обширное путешествие по России, согласно заранее составленной самою державною родительницею инструкции, имевшее своим назначением — пополнить сведения и знания великого князя из области отечествоведения.

Во время своей поездки по внутренним губерниям отечества царственный путешественник вел журнал в двух отделах: один под названием “Общий журнал по гражданской и промышленной части” и другой — “Журнал по военной части”. В первую часть великий князь заносил быстрые и краткие описания отдельных городов, общие обзоры губерний и свои впечатления о тех или иных встретившихся по пути неустройствах нашей тогдашней общественной жизни.

В военную же часть он вносил замечания, относящиеся к внешностям военной службы, одежде, выправке, маршировке и пр., не касаясь существенных частей военного устройства, управления или морального духа войска.

По окончании трехмесячного путешествия по России он, в конце того же лета 1816 года, еще раз посетил Германию, главным образом для свидания с невестою, принцессою Шарлоттою, а через несколько дней, по достижении им гражданского совершеннолетия, состоялась и его свадьба с названною принцессою, нареченною при св. миропомазании Александрою Феодоровною.

Вместе с этим событием жизни положен был предел его учебному воспитанию и надзору кавалеров, которые все были отпущены, осыпанные наградами. Наивысшие, однако, почести достались на долю генерала Ламсдорфа, который был возведен в графское достоинство и пожалован двумя табакерками, из коих на одной, пожалованной государем императором, значилась надпись: “Бог благоволил их выбор”, а на другой, осыпанной драгоценными камнями, эти последние расположены были в таком порядке, что составляли слово “Reconnaissance” (Признательность).

Табакерка с такою надписью была пожалована Ламсдорфу Марией Феодоровной.

 

Похожие статьи
При перепечатке просьба вставлять активные ссылки на ruolden.ru
Copyright oslogic.ru © 2022 . All Rights Reserved.