Страницы Русской, Российской истории
Поиск
Помощь проекту ruolden.ru

Если Вам понравился сайт и Вы хотите помочь развитию проекта ruolden.ru, то это можно сделать

ЗДЕСЬ

Авторизация

   

Из дневника Императрицы Александры Феодоровны 27 ноября — 12 декабря 1825 г.

Краткий дневник императрицы Александры Федоровны со дня получения в С.-Петербурге известия о кончине императора Александра I, пятницы 27 ноября 1825 г., до дня, когда великий князь Николай Павлович решил принять всероссийский престол, — 12 декабря 1825 г.

Императрица Александра Федоровна, жена Николая I
27 ноября страшное известие между 11 и полуднем во время молебна!

Николай немедленно принес присягу Имп. Константину. Совет сделал ему упреки, показал волеизъявление Императора Александра, но Николай не переменил своего решения, он знал, что делал. После принятия присяги члены Совета были приняты Мама. Николай отправил своего адъютанта Лазарева к Константину.

28 ноября. Суббота. Ужасный день прошел в слезах. Панихида. Вечером письма от Константина и Михаила от 23 ноя., когда они еще ничего не знали. Карамзин.

29 ноября. Воскресенье. Приготовление к Причастию. Утром Воинов и Бенкендорф у Мама.

Понедельник, 30 ноября. Причастие в малой церкви.

Вторник, 1 декабря. Панихида. В городе все спокойно.

Среда, 2 декабря. Все по-прежнему. Вечером долго говорили с Мама.

Четверг, 3 декабря. В 6 часов утра приехал Михаил, между 9 и 10 был у Мама, долго оставался с ней наедине, затем позвали Николая. Трогательные письма и важные бумаги от 26 ноября. Милорадович и Голицын осведомлены о их содержании, но все должно держаться в тайне. Мама весь день писала письма. Николай тоже, вместе с Опочининым. После отправки в 9 часов фельдъегеря Опочинин уехал ночью с письменным изложением того, что произошло здесь.

Пятница, 4 декабря. Панихида. Михаил имел долгий разговор с Мама. Он смотрит на все иначе, чем мы. Вечером Николай у Мама, взволнованный мнением М[ихаила].

Суббота, 5 декабря. Несколько часов вынужденных споров у Мама с двумя Великими князьями и Милорадовичем. Последний рассказал о слухах, распространившихся в городе, и о настроениях среди солдат. Мама решила, что Михаил немедленно поедет в Варшаву просить Константина издать манифест, сама она написала Конст., умоляет его на коленях приехать, чтобы все закончить. Она ушла к себе в 6 часов.

Воскресенье, 6 декабря. День св. Николая. Обедня. Письмо Ожаровского, полученное вчера вечером с курьером из Варшавы, весьма для нас интересное. Мама первый раз обедала вместе с нами.

Понедельник, 7 декабря. Обедали с Мама втроем. Около 11 часов вечера курьер из Варшавы с письмом от 3 дек. к Мама и копией для кн. Лопухина официального письма, совершенно ошеломившего нас. Он отказывается признать себя Императором. Милорадович, Голицын у Николая, Мама с письмами и прочими бумагами присоединилась к ним. Решено по-прежнему держать все в тайне. В полночь прибыл Перовский с письмами от 2 дек., кои должен был привезти Лазарев. Письмо к Мама, несколько слов Николаю.

Вторник, 8 декабря. Заупокойная служба. В 2 часа в крепости, где Мама молилась и захотела благословить Николая у могилы его Отца. Горькое чувство при виде пустой могилы, ожидающей нашего Ангела.

Среда. 9 декабря. Николай показал свой манифест Карамзину. В 7 часов вечера у Мама /Аракчеев/.

Четверг, 10 декабря. Сперанский у Ник[олая] для внесения исправлений в манифест. Мама подали письмо от моего брата Вильгельма. Вечером у Ник[олая] /Аракчеев/, показал ему два трогательных письма Государя.

Пятница, 11 декабря. Курьер от Михаила, который остановил [нрзб.] Толя и Сабурова в Neval, один направлялся в Варшаву, другой возвращался оттуда.

Суббота, 12 декабря. Заупокойная служба. После обеда в А часа курьер из Варшавы, отправленный вечером 8 дек., длинное письмо к Мама, славное, доброе, сердечное письмо к Николаю. Он настаивает на своем, и таким образом судьба Николая решена!

Из дневника Императрицы Александры Феодоровны (27 ноября 1825-13 (25) июля 1826)

Зимний дворец. 27 ноября 1825 г. Пятница, вечером.

Ужаснейшее совершилось! У нас больше нет государя. Ангел действительно стал ангелом на небесах, он у Бога. Ах, вся его жизнь была лишь приготовлением к смерти; с радостью говорил он о той минуте, когда для него закончатся все земные мучения. Но какие ужасные часы пришлось нам пережить с того времени, как я писала в последний раз!

Он скончался в Таганроге 19 ноября, в 10 часов утра. Боже! и мне приходится это писать о нем! — что его, нашего государя, больше нет! Что я его больше никогда не услышу, никогда не увижу! Какая это мука! День этот отмечен в моей жизни черным. А мой Николай, мой дорогой возлюбленный! Какая это для него потеря и сколько забот несет она ему. Да поможет ему Господь, и да будет его прекрасная мать еще долгие годы такой же поддержкой для него, какою она была в эти дни.

25 ноября, т.е. третьего дня, вечером я ездила к ней и плакала там; она выглядела на 10 лет старше, чем обыкновенно. На другой день, рано утром, я снова была у нее; все еще не было получено никаких новых сообщений; но 15 ноября государь спокойно и благоговейно приобщился. Мы молились в церкви о выздоровлении отсутствующего. Каждый раз, как только отворялась дверь, сердца наши начинали учащенно биться. Вызвали Николая, он тотчас же поспешил вернуться, принеся несколько лучшие известия. В эти минуты восторга императрица-мать простерлась ниц, благодарила Бога и плакала слезами радости, хотя все говорили и повторяли, что еще не следовало слишком предаваться надежде. Это письмо было прочтено с матушкой. Чтобы … [2 неразб.] спокойнее, но Николай все говорил, что хорошего мало и что лучше приготовиться к самому худшему. Так прошел день, было несколько спокойнее, ждали следующего утра. Наступило утро. Боже, что это был за день!

С утра я опять поехала к императрице-матери; мы говорили обо всем, что могло произойти; после 10 часов мы опять пошли в церковь, снова те же молитвы, снова под конец вызвали Николая. Ах, на этот раз он так долго не возвращался! Непередаваемый страх охватил нас. Я была одна с матушкой, она отправила даже камердинера, чтобы скорей получить известия; я стояла около стеклянной двери; наконец, я увидела Рюля; по тому, как он шел, нельзя было ожидать ничего хорошего. Выражение его лица досказало все. Свершилось! Удар разразился! Матушка стояла с одной стороны, я — с другой. Николай вошел и упал на колени; я чуть было не лишилась сознания, но пересилила себя, чтобы поддержать бедную матушку. Она открыла дверь, которая ведет к алтарю, и прислонилась к ней, не произнеся ни слова. Она приложилась к распятию, которое ей протянул священник, я тоже поцеловала крест нашего Спасителя, который один может даровать утешение. Войдя к себе в комнату, она села; мы прочли письма бедной императрицы Елизаветы, несчастнейшей из всех женщин на земле. Николай должен был тотчас же удалиться, чтобы принести присягу. О, сколь достойны сожаления мужчины в подобные минуты! А он в особенности! И как благородно он держал себя, как все на него дивились! Он распорядился принести Константину присягу, несмотря на то, что в Совете было вскрыто завещание государя, где находилась бумага, в которой Константин формально передавал свои права наследования своему брату Николаю. Все устремились к нему, указывая на то, что он имеет право, что он должен его принять; но так как Константин никогда не говорил с ним об этом и никогда не высказывался по этому поводу в письмах, то он решил поступить так, как ему приказывала его совесть и его долг: он отклонил от себя эту честь и это бремя, которое, конечно, все же через несколько дней падет на него.

29 ноября 1825 г.

Милая императрица-мать была для моего Николая большой поддержкой. Как она совладала с собой в момент, когда самое дорогое было у нее отнято; как она сохранила ясность мысли, как горячо сочувствовало ее материнское сердце ее сыну Николаю, положение которого в это время было так необычайно трудно! Все устремились к нему, убеждая его в том, что он должен принять царствование, даже его мать пыталась вначале склонить его к этому.

Когда же она услышала, как он поступил, и узнала, что им руководило, она сочла своей обязанностью поддержать Николая и взяла на себя переговорить с членами Совета. Это был восхитительный момент. Опираясь на мою руку, она приняла членов Совета, старейших слуг государства; среди них находилось несколько ничтожных личностей, но были и некоторые достойные. Она попыталась сначала говорить стоя, но затем была вынуждена сесть, и хотя ей мешали слезы, она тем не менее говорила отчетливо и разъяснила волю государя, которую она хорошо знала и которая была записана с выраженного ею согласия; она сказала, что происходящее ныне свершается вопреки воле покойного, но что они должны признать за Николаем право так именно поступать, так как старший брат никогда при своей … [неразб.] и так как Константин является наследником по закону природы; воля же покойного состояла в том, чтобы его преемником был Николай; это она повторяла много раз. Все выслушали ее в немом волнении и … [неразб.] с громкими восклицаниями скорби, орошая слезами руку этой прекрасной, замечательной матери. Действия Николая вызвали единодушное одобрение и восхищение, и я, которая являюсь его собственным вторым я, которая так хорошо его знает, нахожу, что он не мог поступить иначе. Но он сделал это с таким великодушием, с таким благородством, которые навсегда пребудут замечательными, и, конечно, отошедший от нас ангел был бы им доволен. Посмотрим только, захочет ли Константин признать все это. Как все запуталось! Бедная Россия представляется пораженной, убитой молнией, покрытой траурным флером. Повсюду царит зловещая тишина и оцепенение; все ждут того, что должны принести с собой ближайшие дни.

Четверг 3(15) декабря 1825 г.

Мы жили все это время в печали и к тому же в тревожных опасениях за ближайшее будущее, за те известия, которые должны были быть нами получены из Варшавы. Но Николай был внутренне спокоен, потому что он поступил так, как ему велела совесть, и покорно ожидал того, что должно было последовать. Сегодня приехал из Варшавы Михаил с важным письмом от Константина. Но тогда он еще не знал, что здесь ему была принесена присяга. Однако письмо его было очень трогательно, и отношение его ко всему столь же благородно и великодушно, как и поведение Николая.

Он написал Николаю очень дружелюбное письмо как брат; в письме этом, после выражения своей неизъяснимой печали, он сообщает Николаю, что его желанием всегда было и остается до сих пор отречься от короны, и что он останется навсегда его покорным братом и подданным; здесь же было и особое письмо, адресованное уже на имя императора Николая, в котором он торжественно излагал то же самое. Он написал также и императрице-матери и просил ее и уполномачивал свою мать все это довести до сведения Совета и Сената и все разъяснить. Николай был тронут до слез. Все это, однако, нисколько не меняет положения вещей, поскольку еще не имеется ответа, после того как Константин был здесь действительно признан императором. Все это дает лишь представление о том, что предстоит Николаю несколькими днями раньше или позже, но все это — великая тайна: ее знаем лишь мы пятеро — наша семья, Милорадович и Голицын — больше никому ни слова! Однако по лицам можно прочесть, как все насторожены, как приезд Михаила возбудил всеобщее любопытство, в каком напряженном состоянии был весь двор и все это множество людей, которые собрались в зале Конной гвардии и глаза которых, казалось, пронизывали нас, когда мы с Еленой проходили сквозь эту толпу.

Какие решающие дни! Я уже грущу при мысли о том, что мы больше не сможем жить в нашем доме, где мне придется покинуть мой милый кабинет, что наша прекрасная частная жизнь должна окончиться. Мы были так тесно связаны друг с другом, мы так неизменно делили друг с другом все наши горести, печали и заботы! Ах, это горе, эта боль в сердце — она все не прекращается, не прекращается также и тревога, ожидание этого неизбежного будущего! Я не ошиблась в Константине: я была убеждена, что он так поступит; все-таки это радостно не ошибиться в мнении о человеке. Императрица-мать, несмотря на все переживаемое ею волнение, от всего сердца благодарит Бога за то, что он дал ей таких благородных сыновей. Ах! это пример для всей Европы, великий пример! И каждая семья может почерпнуть из этого урок для себя!

Как бы я хотела оказаться достойной такого прекрасного, образцового человека и выполнить в отношении его все обязанности, которые ложатся на меня, его жену!

Мой жребий все же прекрасен. Я буду и на троне только его подругой! И в этом для меня все!

Воскресенье 6 (18) декабря, 2 часа.

Какое это было бурное утро, — вчерашнее!

Мы вчетвером собрались у императрицы-матери. Михаил высказывал такие ложные мысли о благородном поведении Николая, которое он называет революционным! После этого он вечером … [неразб.] бедный Николай на одну минуту… самому себе … [неразб.] но только на одну минуту. Особенно поразило его одно место из Библии: «И св. Павел сказал Совету — до сих пор совесть моя перед вами была чиста».

И с тех пор он еще более спокоен и с покорностью ожидает бури. Самым худшим может быть сильный гнев Константина. Однако, чем дальше длится такое положение, тем оно становится опаснее. Общество поражено тем, что император Константин не приезжает лично; эта длительная неизвестность — волнует, и присутствие Константина совершенно необходимо: без него ничто не может уладиться достойным образом. Милорадовичу, чтобы он мог предусмотреть все возможности, доносят все толки, которые слышны в городе. Императрица-мать была очень взволнована и говорила с такой горячностью, чувствуя всю серьезность и даже опасность положения. Почему не приехал Константин! Она на коленях просит Михаила склонить к этому Константина, сказать ему, что она на коленях умоляет его приехать сюда.

Что было сегодня важно для Николая, так это письмо, полученное Грабовским из Варшавы от Ожаровского, который провел два часа у Константина и все от него узнал: что он просил у своего покойного брата как милости разрешить ему отречься от наследования ему на троне и что он решил не изменять своего решения; что так как распоряжения его по этому поводу не были достаточно оформлены, то он послал своего брата Михаила с бумагами, в которых излагал свою волю. Ожаровский добавлял при этом: «Однако, если в Петербурге уже принесли присягу вел. кн. Константину как законному монарху, то он волей-неволей уже император. Но если еще ничего не сделано в Петербурге, если здесь ждали указа из Варшавы, тогда императором будет Николай. Великий князь решился не изменять принятого им решения вопреки всем письмам и депутациям».

Императрица-мать, однако, из всех этих соображений выводит как раз обратное заключение — что Константин останется императором.

Сейчас 7 часов; мы вернулись из нашего дома, где мы спали в течение получаса в моем милом кабинете на старом …[1 неразб.]. Отдых Николая был, однако, скоро прерван. В дальнейшем это будет повторяться все чаще и чаще.

10 (22) декабря, четверг. 11 часов вечера.

В понедельник 7 декабря, в 8 часов вечера прибыл курьер из Варшавы от 3 декабря с письмом на имя императрицы-матери и копией письма к Лопухину, содержащего прямо-таки громовое обвинение Совета в нарушении воли императора и написанного в таком тоне, который самого Константина рисует в дурном свете. Константин настаивает на своем решении и отнюдь не смотрит на себя как на государя, которому присягнула вся нация.

По поводу этих важных вопросов состоялось длительное совещание у Николая с императрицей-матерью, Голицыным и Милорадовичем. Было решено не передавать письма Лопухину и подождать ответа на письмо, посланное с Опочининым. Если и после этого Константин не захочет ничего изменить в форме своего отречения, тогда Николаю не останется ничего иного, как издать манифест, в котором он определенно изложит положение вещей и, согласно воле покойного государя и своего брата Константина, провозгласит себя императором. В работе над этим манифестом прошли последние дни; он сам его составил, обсудил его с Карамзиным и дал его для редактирования Сперанскому. Таково наше положение. Наше будущее, судьба моего Николая уже определилась! С каким чувством ожидаем мы ответа, который должен все окончательно разрешить и который не может быть получен здесь ранее 13-го!

12 (24) декабря. Половина пятого. Суббота.

Прибыл курьер. Я видела его, но что он привез, я еще не знаю. Николай у матушки. Сердце мое мучительно сжимается. О, Господи, дай мне силы! Мы, бедные люди, так легко поддаемся волнению, теперь же приходится переживать больше, нежели обыкновенно! О, этот день! День, в который 48 лет тому назад родился он, — наш незабвенный! День, который был таким праздником благодаря его присутствию! Сегодняшний вечер, счастливейший вечер в детские годы — теперь же он может стать таким решающим!

Получасом позже.

Итак, впервые пишу в этом дневнике как императрица. Мой Николай возвратился и стал передо мною на колени, чтобы первым приветствовать меня как императрицу. Константин не хочет дать манифеста и остается при старом решении, так что манифест должен быть дан Николаем.

Константин написал брату прекрасное письмо, такое братское и откровенное, как того и заслуживало письмо Николая от 3 декабря.

15 (27) декабря, вторник.

Я думала, что мы уже достаточно выстрадали и вынесли. Но волею Неба нам было суждено иное. Вчерашний день был самый ужасный из всех, когда-либо мною пережитых. И это был день восшествия на престол моего мужа! Только бы мне собраться с мыслями, чтобы записать эти страшные часы! Воскресенье прошло в приготовлениях, в работе; Николай писал, чтобы вечером отнести свой манифест в Совет и провозгласить себя императором. Мы ждали, вздыхали и опять ждали до полуночи, так как Николай так хотел видеть в Совете Михаила. Но когда наступила полночь, он все же решился пойти. Императрица-мать помолилась с нами обоими, благословила его, он пошел. Прошло полчаса; когда он вернулся, я обняла его уже как моего действительного государя. Нас поздравляли; я все время говорила, что нас скорее нужно жалеть; нас уже называли ваше величество. Мы вдвоем проводили матушку в ее комнаты, причем нам пришлось пройти совсем близко около караула, офицер которого на другой день должен был сыграть такую постыдную роль. Никогда не знаешь, что принесет с собой ближайшее будущее!

Я еще должна здесь записать, как мы днем 13-го отправились к себе домой, как ночью, когда я, оставшись одна, плакала в своем маленьком кабинете, ко мне вошел Николай, стал на колени, молился Богу и заклинал меня обещать ему мужественно перенести все, что может еще произойти.

— Неизвестно, что ожидает нас. Обещай мне проявить мужество, и если придется умереть, — умереть с честью.

Я сказала ему:

— Дорогой друг, что за мрачные мысли? но я обещаю тебе. — И я тоже опустилась на колени и молила Небо даровать мне силу и около бюста моей покойной матери я думала о ней и о возлюбленном императоре Александре.

Мы легли очень поздно, и Николай встал очень рано, чтобы принять всех генералов и полковых командиров, которые собрались к нему и спешили к себе по своим казармам приводить солдат к присяге. Когда я была готова, я пошла с Николаем к матушке. Мы пробыли у матушки некоторое время. Она была растрогана и с волнением ожидала известия о том, как прошла у солдат присяга; тут пришел Милорадович и радостно сообщил, что Орлов только что принес ему весть о том, как он сам читал и разъяснял манифест, при чем кирасиры ответили ему: О б ы и м о л о д ц ы и! и громко кричали «ура!». Это очень порадовало императрицу. Я пошла к графине Ливен и, вернувшись от нее, встретила в приемной Орлова, который в первый раз поцеловал мне руку как императрице и сказал мне, что у него все закончилось благополучно. Николай сказал мне: «В артиллерии — некоторые колебания». Преображенцы, напротив, прогнали одного молодого поручика, который спрашивал их, не думают ли они играть в присягу: один день Константину, другой день Николаю.

Я забыла сказать, что 12 декабря из Таганрога прибыл Александр Фредерике с важными бумагами от Дибича, которыми устанавливалось, что против императора Александра и всей семьи существовал целый заговор. Николай сообщил это мне, но я должна была хранить это в тайне.

Михаил приехал в 12 часов и тотчас же поспешил к артиллерии. Я сидела одна, когда ко мне вошел Николай со словами: «Мне необходимо выйти». Голос его не предвещал ничего хорошего; я знала, что он не намеревался выходить; я почувствовала сильное волнение, но затаила его в себе и принялась за свой туалет, так как в два часа должен был состояться большой выход и молебен. Вдруг отворилась дверь, и в кабинет вошла императрица-мать с крайне расстроенным лицом; она сказала:

— Дорогая, все идет не так, как должно бы идти; дело плохо, беспорядки, бунт!

Я, не произнеся ни слова, мертвенно бледная, окаменелая, набросила платье и с императрицей-матерью — к ней. Мы прошли мимо караула, который в доказательство своей верности крикнул: «Здорово желаем!» Из маленького кабинета императрицы мы увидели, что вся площадь до самого Сената заполнена людьми. Государь был во главе Преображенского полка, вскоре к нему приблизилась Конная гвардия; все же нам ничего не было известно, — говорили только, что Московский полк возмутился.

Наконец пришел Лоло Ушаков; он первый определенно сообщил нам, что собственно произошло. В казармах Московского полка возмутились две роты, они кричали: «Ура, Константин!» Генерал Фредерике бросился к ним, но тут капитан по фамилии Щепин поверг его ударом сабли на землю; он прямо плавал в крови и был тотчас же унесен. То же постигло и бригадного командира Шеншина, который тоже был ранен. Так как более их никто не задерживал, они отправились прямо к Сенату, где выстроились в каре. Они кричали: «Ура, Константин!» и все были более или менее пьяны; их пыл поддерживался водкой. Государь велел собрать к нему все гвардейские полки; он хотел попытаться, насколько возможно, призвать мятежников к исполнению их долга мерами кротости и терпения. Милорадович, более чем кто-либо другой выведенный из себя этим беспорядком, хотел попробовать говорить с ними; в эту минуту его настигла пуля, также он получил удар штыком; от этих ран он тою же ночью скончался.

Каково же было мое состояние и состояние императрицы, — ее как матери, мое — как жены моего бедного нового государя! Ведь мы видели вдалеке все эти передвижения, знали, что там стрельба, что драгоценнейшая жизнь — в опасности. Мы были как бы в агонии. У меня не хватало сил владеть собою: Бог дал мне их, так [как] я воззвала к нему в моей нужде. Мне все приходили на ум слова: «Услышь меня, Господи, в моей величайшей нужде!»

Каждую минуту мы посылали новых гонцов, но все они оставались там и не возвращались; генерал Демидов, который похож на Наполеона …[неразб.] был тоже туда послан. Трубецкой, Евгений, Фредерике приносили то одни, то другие вести; они говорили, что мы можем успокоиться; между тем мы видели, как мимо пронеслась Конная гвардия, затем в полном беспорядке подошел батальон лейб-гренадер. Они хотели проникнуть во дворец, но увидев сильный караул, двинулись дальше.

Начало смеркаться. Все, кто были очевидцами этих событий, находили, что государь был слишком терпелив, что ему следовало прибегнуть к пушкам. Я же так хорошо понимала, что должно было происходить в сердце моего Николая. Все дивились его спокойствию, его хладнокровию, его кротости, но хотели, чтобы он скорее приступил к решительным действиям. Евгений вернулся очень взволнованный; он отвел меня и императрицу-мать в другую комнату и сказал, что он не считает себя вправе скрывать, что по его мнению все обстоит плохо, что большая часть войск отказывается повиноваться, что полки отпадают один за другим. Я должна заметить, что мне тогда же показалось, что он смотрит слишком мрачно, однако нельзя было скрывать от себя опасности этого момента. О Господи, уж одного того, что я должна была рисковать драгоценнейшей жизнью, было достаточно, чтобы сойти с ума! Все время у меня не шла из головы мысль о заговоре. Но я об этом никому ничего не сказала.

Государь велел призвать митрополита; тот приблизился к мятежникам с крестом и сказал им, что он может засвидетельствовать перед Богом, что воля покойного государя и желание самого великого князя Константина состояли в том, чтобы царствовал Николай. Напрасно! — Ответ был:

— Ты из партии Николая, мы тебе не верим; другое дело, если бы это нам сказал Михаил, друг Константина.

Над головой митрополита засверкали сабли, и он должен был вернуться. Подлая чернь была тоже на стороне мятежников; она была пьяна, бросала камнями, кричала…

Мы узнали, что к ним примкнули не только лейб-гренадеры, но присоединился и батальон Гвардейского экипажа. Это причинило мне большую боль. Люди, делившие с нами опасность путешествия, люди, по отношению к которым Николай был всегда так приветлив, они-то и оказались изменниками! Впрочем, потом мы узнали, что они лишь не надолго дали себя одурачить; но тогда я ведь не могла еще этого знать.

Наконец нам сказали, что показалась артиллерия. При первом залпе я упала в маленьком кабинете на колени (Саша был со мною). Ах, как я молилась тогда, — так я еще никогда не молилась! Я видела пушечный огонь: было лишь 4 или 5 выстрелов, в течение еще нескольких минут мы не имели известий. Наконец наш посланный влетел к нам задыхаясь и объявил, что враги рассеялись и обратились в бегство. При первом выстреле они как бы замерли, когда же после 2-го и 3-го залпов рассеялись облака дыма, оказалось, что многие из них стали на колени. Все бросились в бегство, как трусы, некоторые же были убиты. Ах, русская кровь была пролита русскими же! Государь будто бы приближается ко дворцу. Мы видели из окна кучку людей, среди которых, вероятно, находился и он на лошади. Вскоре он въехал во дворцовый двор и взошел по маленькой лестнице — мы бросились ему навстречу. О, Господи, когда я услышала, как он внизу отдавал распоряжения, при звуке его голоса сердце мое забилось! Почувствовав себя в его объятиях, я заплакала, впервые за этот день. Я увидела в нем как бы совсем нового человека. Он вкратце рассказал обо всем происшедшем; он первый сказал нам, что Милорадович смертельно ранен, может быть даже уже умер. Это было ужасно! Увидев, что Саша плачет, он сказал ему, что ему должно быть стыдно …[неразб.] и вышел с ним на двор. Там находился Саперный батальон. Государь показал им Сашу, и сказал:

— Я не нуждаюсь в защите, но его я вверяю вашей охране!

При этом старейшие солдаты обнимали крошку и кричали «ура». Николай снова сел на лошадь и сам распорядился размещением войск для охраны дворца.

Мы все же должны были идти в церковь, хотя вместо двух часов было уже 7, и все большое светское общество ожидало нас там в течение пяти часов. Я, как была, в утреннем платье, прошла твердым шагом через передние комнаты; огромная толпа расступилась, чтобы дать дорогу мне, спасенной императрице. Я обняла Елену, которая еще ничего не знала о происшедшем; надевая на себя креповое белоснежное русское платье, я рассказывала, плакала, все наспех и торопясь. Вскоре пришел и Михаил. Он собрал остальную верную часть Московского полка, убедил их принести присягу и привел их к своему брату. Это, должно быть, был прекрасный момент! Как я пожалела в тот день, что я не мужчина. Вернулся и Николай; в сущности говоря, он не выглядел усталым, напротив, он выглядел особенно благородным, лицо его как-то светилось, на нем лежал отпечаток смирения, но вместе с тем и сознания собственного достоинства. Об руку с ним вошла я, наконец, в зал, полный празднично одетых людей. Все взволнованно склонились при виде молодого государя, подвергшего свою жизнь такой большой опасности. Catiche приветствовала его очень сердечно; государь высказал благодарность караулу; мы вошли в церковь. Митрополит вышел нам навстречу с распятием и святой водой; пройдя на свое место, мы оба стали на колени и в таком положении молились Богу в течение всей недолгой службы. Саша тоже был в церкви, впервые с орденской повязкой. Таким же образом мы возвратились к себе. На глазах у Николая стояли слезы.

Боже, что за день! Каким памятным останется он на всю жизнь! Я была совсем без сил, не могла есть, не могла спать; лишь совсем поздно, после того, как Николай успокоил меня, сказав, что все тихо, я легла и спала, окруженная детьми, которые тоже провели эту ночь как бы на бивуаках. Три раза в течение ночи Николай приходил ко мне сообщить, что приводят одного арестованного за другим и что теперь открывается, что все это — тот самый заговор, о котором нам писал Дибич. В 3 часа Милорадович скончался.

Совсем с новым чувством проснулась я на другое утро, с новым чувством смотрела я на моего Николая, как он проходил по рядам солдат и благодарил их за верную службу; затем он покинул Дворцовую площадь, и все вернулись к своему обычному спокойному состоянию; внутренне же ужас этого дня еще долгое время не будет изжит. Мне день 14-го представляется днем промысла Божия, так как эта открытая вспышка даст возможность скорее и вернее установить как участников, так и самые размеры заговора.

Воскресенье, 12(24) июля, ночью.

Сегодня канун ужасных казней. 5 виновных будут повешены; остальные разжалованы и сосланы в Сибирь.

Я так взволнована! Господь видит это. Еще бы! — Столица и такие казни — это вдвойне опасно. Счастье, что я осталась здесь, но я бы хотела знать, как все пойдет дальше. Да сохранит Господь священную жизнь моего Николая! Я бы хотела, чтобы эти ужасные два дня уже прошли… Это так тяжело. И я должна переживать подобные минуты… О, если б кто-нибудь знал, как колебался Николай! Я молюсь за спасение душ тех, кто будет повешен.

1) Пестель, 2) Сергей Муравьев, 3) Бестужев-Рюмин, 4) Рылеев, 5) Каховский.

Понедельник, 13 (25) июля.

Что это была за ночь! Мне все время мерещились мертвецы. Я просыпалась от каждого шороха. В 7 часов Николая разбудили. Двумя письмами Кутузов и Дибич доносили, что все прошло без каких-либо беспорядков; виновные вели себя трусливо и недостойно, солдаты же соблюдали тишину и порядок. Те, которые не подлежали повешению, были выведены, разжалованы, с них были сорваны мундиры и брошены в огонь, над их головами ломали оружие; это должно быть для мужчин так же ужасно, как сама смерть. Затем пятеро остальных были выведены и повешены, при этом трое из них упали. Это ужасно, это приводит в содрогание! Мало того…[неразб.] но присутствовавшая при этом толпа приблизилась к виселице и глумилась над трупами; говорили, что они заслужили это наказание и умерли так же, как жили. Сопровождавшие преступников солдаты держали себя с большим достоинством. Мой бедный Николай так много перестрадал за эти дни! К счастью, ему не пришлось самому подписывать смертный приговор.

Я благодарю Бога за то, что этот день прошел, и прошу его защиты на завтра. На Сенатской площади, где 14-го произошло восстание, должен быть молебен. Еще одно 14-ое! Я бы хотела, чтобы оно уже было позади, чтобы мы уже были на пути в Москву! Но, Боже, я не хочу быть малодушной и сомневаться в твоей благости!

Жены высылаемых намерены следовать за своими мужьями в Нерчинск. О, на их месте я поступила бы так же.