Главная » Древнейшая история Руси » Древнейшая история Руси по И.Е. Забелину » Европейская сарматия римского века. Забелин И. Е.

📑 Европейская сарматия римского века. Забелин И. Е.

   

Европейская сарматия римского века.

История Русской жизни с древнейших времен.
Сочинение Ивана Забелина. Часть 1. Глава 6.

Обитатели Сарматии по указаниям Страбона, Помпония Мелы, Плиния, Тацита. Обзор Географии Птолемея. Известия А. М. Марцеллина. История Роксолан, Бастарнов, Готов, Уннов. Славянство Уннов. Аттила. Его жилище и быт. Сыновья Аттилы. Унны–Булгары. Унны–Савиры. Славяне–Анты. Унны–Котригуры и Утигуры. Авары. Хозары. Черты древнейшего Славянского быта. Заключение.

 

После Геродота географические сведения о нашей стране становятся кратки, отрывочны, неточны, а потом и неверны. Геродотова точка зрения на наши земли была греческая и притом собственно Черноморская, из греческих Черноморских колоний. Торговые Греки очень хорошо видели нашу страну почти до самого Алтая, а потому имели верное понятие, откуда напр. течет Дон, как велико и куда простираете свою длину и ширину Каспийское море. Но когда с падением Греции образованность стала сосредоточиваться в Риме, то и наши страны снова покрылись Киммерийским мраком.

Из Рима уже трудно было что-либо разглядеть дальше Дуная, а о Днепре, Доне, Азовском море, особенно же о нашем севере, там ходили такие рассказы, что Страбон и Тацита прямо отказываются от описания этих стран, говоря, что все известное об них, баснословно. Страбон замечает, между прочим, что в его время (начало 1-го века по Р. X.) дальше Эльбы на восток Римляне не знали ничего и никто туда не ходил, ни морем, ни по сухому пути. Он не верит ходившему туда за 320 лет до Р. X. Пифию, почитая его вралем.

Сам Геродот представляется Страбону баснотворцем. Новый географ крепко уже верит, что Каспийское море есть собственно залив Северного Океана, что из Европы, хотя бы от Эльбы, по этому Океану можно проплыть в Каспийское море; а баснословец Геродот описывает Каспий внутренним озером. Другие утверждали, что Дон течет из реки Аракса (вероятно из Волги), говорили даже, что он течет через Кавказ; течет в местах близких к истокам Дуная, течет из Рифейских (Уральских) гор и т. п.

Эти ошибочные представления о нашей стране, совсем изменившие понятия древних о течении Дона и о Каспийском море, для нашей истории весьма важны и любопытны. Направляя течение Дона в разные стороны, они могут указывать, что именно в этих направлениях проходили тогдашние сношения Донских обитателей с другими соседними странами, начиная от Истра и до Кавказа, как равно и до Урала. Что же касается ошибочных представлений о Каспийском море, то они по всему вероятью произошли, главным образом, вследствие открытий, сделанных походами на Восток Александра Македонского.

Некто Патрокл, начальник морских сил Птоломея I и Селевка (312–280 года до Р. X,), уверял, что Каспий сообщается со северным Океаном, что по повелению Александра были сделаны описи пути из этого моря в Океан, что он знает об этих описях от некоего Ксенокла, и что вообще, севши на корабль в Каспийском море, очень возможно пройти выше Скифии в Индию и оттуда в Персию. Он однако ни на кого не указывать, кто бы совершил такой переход. Но его утверждения, которые, без сомнения, основывались на показаниях народов, живших около Каспия, по-видимому были так основательны, что им поверили весьма осторожные и ученейшие географы древности, Эратосфен (276–190 до Р. X.), а за ним Страбон.

По этой причине и сказания правдивого Геродота были отнесены к разряду выдумок и басен. Проливом в Северный Океан, как кажется, почиталось устье Волги, ибо этот пролив представлялся узким и длинным каналом. Об этом узком и удлиненном канале или рукаве упоминаем уже Аристотель (ум. 322 г. до Р. X.), описывая расположение земного мира и говоря, что Океан, проходя узким и удлиненным рукавом, снова расширяется, образуя Ирканское и Каспийское моря.

Нет сомнения, что в сказании Патрокла заключалась настоящая истина и неверен был только поспешный вывод географов, что из Каспийского моря возможно проплыть на восток в Индию. Видимо, что рассказчики Патрокла, прикаспийские обитатели, хорошо знали путь по Волге и по Каме к Печере и по Волге в Балтийское море, которое тогда почиталось заливом Северного Океана. А так как, по мнению древних, Северный Океан близко оттуда обтекал вокруг всю землю, то естественно было заключить, что выйдя из Каспия и поворотя на право, можно проехать и до Индии, а из Индии до Персии.

Для нас это смутное географическое сведение раскрывает то обстоятельство, что Балтийский Север и в то уже время вел сношения с далекою Азиею, по Волге, чрез Каспийское море. Геродота ничего не сказал об этих сношениях, но он довольно подробно и обстоятельно описал несколько народностей, живших в его время вблизи средней Волги, упомянув, между прочим Фиссагетов, в имени которых несомненно слышится наша Весь или Вису арабских писателей 9 и 10 веков. Сведения об этом народе конечно получены Волжским путем.

Плавание до этой Веси со севера, от Балтики, по верхней Волге, или вообще плавание из Балтийского в Каспийское море становится известным, стало быть, вскоре после Геродота, в век Александра Великого. Очевидно, что в это время на севере завязывался уже торговый узел, центром которого, судя по последующему, были конечно Славяне, напиравшие к Ильменю-Озеру и от Запада по морскому заливу от Венедов, и от юго-запада от Карпатских гор, по Припяти и по Днепру.

Такими и подобными темными сведениями география нашей страны наполнялась в течение целого тысячелетия. Книжные известия, извлеченные отрывочно и без связи из древних писателей, а по большей части из Геродота же, перепутывались со собственными соображениями и догадками авторов и с новыми неясными показаниями очевидцев. Геродотовские имена портились, переставлялись с места на место, бытовые черты переносились с одного народа к другому. Темно-голубые и красные Вудины Геродота у Помпония Мелы являются уже Агафирсами, раскрашивающими свое лицо и другие части тела, смотря по достоинству и старшинству и так, что смыть уже не могут.

Основным, и так сказать, первичным материалом для географических познаний Древности служили обыкновенно дорожники, путеуказатели, которые сначала составлялись торговыми людьми для торговых целей, а впоследствии были употребляемы и для военных походов. Такими указателями, по-видимому, пользовался уже Геродот, описывая наш Север. Это были простые перечисления мест или народов, в иных случаях с показанием расстояний, очень похожие на нашу Книгу Большого Чертежа, которая по своему составу есть прямой потомок подобных древнейших дорожников и сама составлена вероятно тоже по очень древним записям.

Нет никакого сомнения, что и Птолемеев Большой Чертеж всей земли составлен точно также на основании сказанных дорожников и путеуказателей.

Если бы эти дорожники дошли до нас в подлинниках, то конечно мы имели бы в руках более точные, определенные и верные показания мест и народов. Теперь же мы должны довольствоваться даже и такими сухими извлечениями из них, какие сделаны, напр. Плинием, то есть должны довольствоваться множеством имен, поставленных без связи и неизвестно в каком порядке.

Историки в своих сказаниях представляют столько же, если еще не больше затруднений. Очень редко они бывают очевидцами событий и в отношении отдаленных стран пишут по большой части по слухам и по рассказам из вторых и третьих рук. Очень понятно, в каком виде являются у них этнографические и географические показания и самые имена далеких и малоизвестных стран. Яснее всего они сами же рассказывают, как получали свои исторические и географические сведения. Историк Евнаний, современник нашествию Уннов, пишет следующее:

“Во времена Эвтропия-евнуха (который тогда заправлял всеми делами Византии) нельзя было с точностью писать о делах Запада. По причине великого расстояния и долгого плавания, известия получались поздно, искаженные временем, и как будто пораженные хроническою болезнию. Люди скитавшиеся по западным странам и бывшие там в походах, если то были люди, которые могли что-нибудь знать о делах общественных, писали об них в письмах или пристрастно или с ненавистью, как каждому было угодно и приятно.

Если кто из них собирал трех-четырех человек свидетелей, то они говорили один противное другому; происходил сильный спор, доходило до драки, начинавшейся словами, исполненными досады, в таком роде: Да как ты мог это узнать?…. — Трудно было унимать такие схватки…. Купцы лгали не больше того, сколько было нужно для их интересов”…. {Византийские историки, перев. Спир. Дестуниса. Спб. 1860. I. стр. 156.}.

Так добывались сведения с Запада, с которым у Византии сношения были непрерывны и так сказать ежедневны. Что же сказать о нашем глубоком севере? Сведения о нем больше всего, конечно, приносили купцы; но достоинство их свидетельств уже обозначено. Кроме того, о далеких странах они приносили только рассказы из десятых уст. Все это приводило к тому, что у каждого писателя какой либо истории слагались свои понятия о географии той страны, являлись свои особые имена мест и народов, смотря потому, от каких купцов или военных людей и из каких мест он собирал подобные сведения.

Одно и тоже самое место и один и тот же народ у одного историка называется одним именем, у другого другим. Таким путем в течение веков накопилась необозримая груда географических и этнографических имен, которые все представляются только загадками, вещаниями древних оракулов, совсем неразъяснимыми, или подающими легкую возможность толковать их во все стороны.

В некотором смысле эти имена суть дорогой исторический и археологический бисер, рассыпанный по множеству писаний и историй. Выбирая подходящие зерна, в ученой книге, из него можно составлять без особого труда какие угодно изображения и узоры, и очень возможно подтверждать всякие самые смелые заключения самыми точными ссылками и текстами.

По этой причине, точно также накопилось великое множество изысканий и исследований, стремящихся каждое на свой лад разъяснить загадочные вещания древности. Но все они главным образом стоять на почве только одних имен, одних слов, как и наш вопрос о происхождении Руси. Изучение самой Земли, на которой эти имена жили и действовали, остается по большой части в стороне, ибо такое изучение по своей сложности и по объему самых мелочных и самых разнообразных изысканий, несравненно затруднительнее, чем объяснения от филологии и лингвистики, при посредстве которых, любое имя, как оказывается, можно вывести из любой страны: восточный титул Хакана можно легко растолковать древнесеверным личным именем Гакона и т. д.

При этом необходимо помнить, что все эти имена достались нам в большей или в меньшей мере в искаженном виде, смотря по свойствам языка и выговора тех людей, от которых писатели узнали эти имена. Очевидно, что лингвистические изыскания в этом случае не имеют прочных оснований. Они берут искаженное выговором и письмом слово и развивают на этом искажении свои выводы. Исторические изыскания в свою очередь принимают голые имена за самые народы, а потому народы, появляются и исчезают в истории внезапно, как могут появляться и исчезать на бумаге написанные и зачеркнутая имена.

Уступая однако здравому смыслу, историки-исследователи, для более здравых объяснений этого передвижения народов, выработали сокращенные, но почти у всех одинаковые рассуждения, в роде следующих: “Вероятно остатки Скифов были вскоре потом частью истреблены Сарматами, частью прогнаны назад в Азию, частью же наконец совершенно слились со сарматами”… {Слав. Древности Шафарика, т. I, кн. II, стр. 20 и др.} Исчезло в писании имя Роксолан — “можно догадываться, что одних из них истребили Готы, а других Гуны; а что осталось от того, то поспешило соединиться с родичами своими Аланами…

Аланы северные когда исчезли и куда рвались, неизвестно, а южные ушли за Гунами, или на Кавказ”, и т. д. Так всегда очищается место для появившегося вновь народного имени, когда исчезает из Истории старое имя. Известно, что в 16 и 17 столетиях Русь в западной Европе стала прозываться Московиею, а Русские Московитами. Явился следовательно новый народ Москвичи и Русь внезапно исчезла, оставив небольшой след только в юго-западном углу страны, у Карпатских гор. Если б это произошло за десять веков назад, не в 16, а в 6-м или в 5 веке, откуда так мало сохранилось свидетельств, то исследователи имен конечно объяснили бы исчезновение Руси теми же самыми словами, как объяснили исчезновение Скифов.

Таким образом, чтобы выбраться из этого лабиринта загадочных имен, темных и отрывочных показаний и разнообразных, и по большей части несообразных толкований, необходимо держаться крепко за землю, т. е. не за историю имени, а больше всего за историю страны, по которой время от времени проходили эти различные имена.

 

—–

 

При владычестве Римлян вся наша страна была известна под именем Сарматии и все народы, проходившие отсюда за Дунай, по большей части прозывались Сарматами. Об этом мы говорили выше. Скиф и Сармат или, как писал Геродот, Савромат, на языке древних значило варвар. Однако эти имена употреблялись больше всего в таком смысле, в каком употреблялось у нас в 18 стол, имя Росс, Российский, вместо Русский, или имя Иоанн вместо простого Иван. Они составляли принадлежность высокого, благородного и приличного слога. По этой причине хорошие писатели всегда избегали простых народных имен и всегда писали Скиф, Сармат, там, где следовало бы сказать Славянин, Днестровец, Днепровец и т. п.

Из-за этого высокого слога мы тоже потеряли множество драгоценнейших свидетельств о нашей стране. При Греках чаще всего употреблялся Скиф. При Римлянах, как известно, Скифы были рассеяны Воспорским царем Митридатом Великим. Слава их и самое имя исчезли из истории. Для высокого слога на лицо оставались одни Сарматы. Вот почему римские писатели стали прозывать уже всю страну восточной Европы, начиная от Вислы, Сарматиею.

Однако у греческих писателей по прежнему употреблялось только имя Скиф, от которого совсем не могли отказаться и Римляне. Они стали прозывать этим именем народы самые отдаленные и неизвестные. Сарматами же в отличие от Германцев у них по большой части именовались племена Славянские. По их жилищам, не только Балтийское побережье от устья Вислы называлось Сарматиею, а море Сарматским океаном: но и западный угол Карпатских гор, Татры, именовался тоже горами Сарматскими, так как сюда, по течению Дуная и Тейса переселились Сарматы-Языги, прямо и названные переселенцами.

Скифия по древним понятиям означала кочевую степь; кто жил в Скифии, тот необходимо был кочевник. По наследству те же понятия перешли и на Сарматию, почему всех Сарматов без разбора Римляне почитали исключительно кочевым народом.

 

—–

От Дуная по берегу Черного моря к Днестру, говорит Страбон, простирается Гетская пустыня, вся ровная и безводная. В ней чуть не погиб от жажды со всем войском Персидский Дарий, когда перешел Истр для похода на Скифов. Дальше живут Тирегеты (т. е. Геты-Днестровцы, ибо Тир — значит Днестр). По Нестору, здесь жили вплоть до моря, наши Тиверцы, прозвание явно унаследованное от Тирегетов. За ними дальше на восток обитали Языги-Сарматы, “как те, которые называются Царскими, замечает Страбон, так и Урги.

С немалою вероятностью можно предполагать, как и объяснял Надеждин, что Ургами Страбон именует Георгов Геродота, из которых потом образовалось имя Ургеры т. е. Булгары, большею частью кочевники; немногие занимаются земледелием.

Говорят, что они живут и вдоль Истра, часто по обоим его берегам”. Подунайские Языги назывались также Переселенцами и несомненно, как доказывают, были Славяне, а стало быть и Языги Черноморские за-Днепровские, как и Языги-Урги, были тоже Славяне {Если имя Языг туземное, народное, и если Языги Метанасты-Переселенцы на среднем Дунае оказываются, но исследованиям, чистыми Славянами, то до времена нет никакой причины отстранять Славянское значение этого имени — Язык. Оно означало народ, племя, а вместе с тем обнаруживало тот же смысл, какой находится в имени Словенин, т. е. словесный, язычный, говорящий, в отличие от чужестранного, немого, откуда произошел славянский Немец. По Тациту (Истории к. III, 5) старшины Сарматов-Языгов в 69 году по Р. X. были приняты в Римское войско на службу т. е. на жалованье, дабы умиротворить их и пользоваться их конною силою, в которой состояла вся их крепость.}.

Если имя Языги обозначает и другое их прозвание Якса-маты, Иксо-маты, а также Яза-маты, Яза-ваты, в чем едва ли возможно сомневаться, то Языги, как особое по имени племя Савроматов, упоминается еще в четвертом столетии до Р. X., когда Икса-маты очень успешно воевали против Синдов (Кавказ) по поводу мщения царю Синдов за обиду, что он бросил жену свою родом Икса-матку, именем Таргитао, которое напоминает имя Таргитая, родоначальника Скифов. Птолемей указывает в Азиатской Сарматии жилище или область Яксаматов до карте почтя у самого города Танаида при устье Дона, с восточной стороны, где с западной стороны живут Роксоланы и дальше Языги. Он говорит, что Яксоматы занимали левый восточный берег Дона вдоль по течению.

“Внутри страны, то есть дальше на север, продолжат Страбон, обитают Бастарны, сопредельные с одной стороны Днестровцам, а с другой, к западу, Германцам, и сами чуть не Германского рода. Они разделяются на многие племена; иные называются Атмонами, другие Сидонами {Птолемей, как увидим, показывает на этих местах Траномонтанов и Кистовоков. Траномонтаны, латинское, значит Загорцы, Монтаны–Горцы. Весьма вероятно, что Атмоны испорчено греком из латинского монтаны — горцы, и что из этих же Атмонов писатели 6 века сделали Антов, которые были уже несомненяые Славяне.

Можно полагать, что и Сид-оны, иначе Сит-оны произошли тем же путем от Кисто-воков, ибо это имя составное из Кисто, Кесто и Боки, позднее Воиски, Войки, как, по Шафарику, и теперь в Галиции прозываются тамошние Русские. Если мы сообразим, как вообще искажались имена малоизвестных народов (напр. Иорнанд из Метанастов (Языгов) делает Тамазптов и т. п.), то легко допустим, что и славные Анты могли произойти по прямой линии от Атмонов-Монтанов, тем более, что этим именем на самом деле обозначались Карпатские горцы, Горалы. У Страбона же (кн. 7, глава 4, § 4), в числе описок есть и такая; имя Воспорского царя Сатира написано Сагавр.}, а жители острова Певки на устьях Дуная, Певкинами. Самые северные из них (из Бастарнов), Роксоланы, занимают равнины между Доном и Днепром, ибо вся эта страна от Германии до Каспийского моря представляет равнину. Живет ли кто выше Роксолан, не знаем, заключает Страбон.

В другом месте он замечает, что выше Борисфена обитают крайние, известные в то время представители скифского племени, Роксоланы; что по широте градусов они живут южнее крайних к северу обитателей области, лежащей выше Британии (Ирландия, кн. 2, гл. 5, § 7), след. живут по крайней мере до вершин Днепра и Зап. Двины; что дальнейшие страны уже необитаемы по причине холода; что к югу от этого народа обитают Савроматы и Скифы до пределов Скифов восточных (кн. 2, гл. V). По ту сторону Дона к Каспийскому морю и выше по самому Дону Страбон помещает Аорсов, народ богатый и торговый, владевший северо-западными берегами Каспия (устья Волги).

Плиний помещает Аорсов с одной стороны во Фракии в ряду Мезов, Гетов, Годов и др. (IV, XVIII); с другой стороны у Каспийского моря близ Кадусиев, занимавших юго-западный его берег (VI, XVIII). В средине этого пространства в своей Сарматии Плиний помещает Аорсов под общим именем Сарматов, упоминая, что Греки называют Аорсов Амаксобиями, и указывая потом Аланов и Роксоланов (IV, XXV). И Страбон (2, 5, 26), упоминает о Гамаксойках, которые живут в кибитках около Танаиды, Меотиды и Борисеена, т. е. на тех местах, где живут Аланы и Роксоланы.

Птолемей указывает Аорсам место под Агафирсами, на севере Европейской Сарматии, затем на глубоком севере, Азиатской Сарматии, как упомянуто, он помещает в ряду Аланов, Суобен, Аланорсов, что подает повод считать имя Аорсов сокращением из имени А(лан)-орсов, на что указывает и известный карто-географ Шпрунер (Atlas Antiquus). А это обстоятельство с уверенностью заставляешь предполагать, что эти Аланорсы были те же Роксоланы и под этим именем были знаемы на востоке в то время как на западе их прозывали Роксоланами. И доселе восточные люди называют Русских Орос, Урус.

Страбон повествует (XI, 2, § 1. и 6, § 8), что Аорсы живут вдоль Танаида (Дона), что они занимали большую страну, владея почти всем длинным Каспийским берегом, так что вели караванную торговлю Индийскими и Вавилонскими товарами, получая их от Армян и Мидян. Они носили золотае украшения потому что были богаты. Во время войны Воспорского царя Фарнака (ум. 47 г. до Р. X.) царь Аорсов Спадина {Spado, лат. скопец, евнух; Spadon, греч. скопец.} выставил ему 200 тысяч всадников, а верхние Аорсы еще больше. Аорсы, говорит географ, кажется беглецы (выходцы) из среды народов, обитающих выше, т. е. севернее. Новое доказательство, что это были Роксоланы, славное племя Русской страны в первые века до Р. X. и по Р. X.

В 42 г. по Р. X. Воспорский государь Митридат (не Великий, а по истории некий), лишенный Римлянами царства, добивался возвратить его и для этой цели собрал ополчение и двинулся в поход. Подвергаясь опасности от его нападения на Воспор, Римляне прибегли к союзу с племенем Аорсов, у которых в это время властвовал Эвноы. Заключен был договор, что Эвнону сражаться конницею, а осаду городов взяли на себя римские полки. В походе войска следовали в таком порядке: впереди и с тылу шли Аорсы, а в средине Римляне и Воспоряне. Митридатово ополчение было прогнано без боя. Обездоленный бывший царь вынужден был бесславно покориться. Он обратился к тому же Аорсу-Эвнону с просьбою ходатайствовать за него перед Римлянами, — пришел к нему во дворец и повергся к его ногам с горячими словами полнейшей покорности.

Тронутый такою покорностью бывшего царя, Эвнон очень похвалил несчастного за то, что в своем несчастии прибегнул он к народу Аорсов, под защиту и заступление их царя.

Эвнон написать к императору Клавдию (41–53 по Р. X.) прося, чтобы покоряющийся не был веден в триумфе и казнен смертью. На этом условии Митридат и был отвезен в Рим. (Тацит, Летописи, кн. XII, 15–21). Это случилось в 49 или 45 г. Таковы были отношения Аорсов к Риму и к соседним областям. В 69 г. по Р. X. Роксоланы действуют уже враждебно против Римлян вероятно вследствие изменившихся отношений и с Донскими Аланорсами.

Не менее примечательно и то обстоятельство, что Страбон по Западному берегу Каспийского моря указывает народ Витии, а Плиний там же именует Утидорсов и Удинов. Эти Уты, Виты заставляют предполагать о существовании в тамошних местах поселений наших же Аорсов-Ветов-Витов-Вятичей, или собственно Велетов (позднее Унны; Утургуры).

Таким образом Роксоланы Страбона заселяют весь север нашей страны до пределов земли необитаемой. Как сближается это указание с населением Руси 10 и 11 веков! Трудно понять, почему при таких ясных, точных, неоспоримых свидетельствах древней географии отнюдь не допускается почитать этих Роксолан предками нашей Киевской Руси? Неизвестно, какой это был народ и куда он пропал совсем без вести?

Уверяют, что это были кочевники-азиаты; но разве наш Святослав со своею дружиною, не возивший за собою возов, а спавший под открытым небом на войлоке, жаривший мясо прямо на углях или паривший его под седлом, разве этот герой нашей уже достаточно оседлой истории не превосходить своими кочевыми нравами всех тех кочевников, которыми населяют нашу страну средневековые писатели?

Обозначение — кочевник, для известий о нашей стране, в сущности ничего не объясняет; а по Страбону кочевники-Роксоланы кочуют даже на пределах такой страны, где жизнь, по причине холода, становится уже невозможною. Ясно, что Страбон вовсе не думать, что это были одни степные кочевники. Ничего не зная, какие народы обитают по северу нашей равнины, он отмечает только, что выше Днепра живут все Роксоланы, что это самый крайний северный народ из тех, которых он знает в Днепровской стороне.

Действительно, Страбон, описывая нашу страну, больше всего знает только о тех народах, которые жили на юге вблизи Черноморских областей. Но еще меньше знал наши края Тацит (89 год по Р. X.), хотя его сведения дополняют Страбона, потому что касаются отчасти нашего севера. По его словам к востоку от Вислы, между севером, где обитали Финны, и югом, где он знает Певкинов, живут Венеды (уже прямые Славяне), — указание столько же неопределенное в направлении к востоку, сколько неопределенно указание Страбона о Роксоланах по направлению к северу; но очевидное дело, что оба указания сливаются в одно: что Венеды-Роксоланы самое большое племя Сарматии.

Страбон как видели, в западном пространстве нашей страны указывает Бастарнов, говоря, что они живут внутри страны и разделяются на многие племена. И Тацит знает Бастарнов, но отмечает, что так иные называюсь Певкинов, следовательно и это имя, Певкины, по его разумению, было общим для всего населения на юг от Венедов, то есть в прикарпатском краю, где и теперь целая сторона прозывается Буковиною.

Однако ни Страбон, ни Тацит не знают, куда причислить эти Бастарнские племена, к Германцам или к Сарматам? По Страбону они чуть не Германцы. Тацит тоже склоняется признать их Германцами за одно и с Финнами, и между прочим упоминает, что хотя Певкины наречием, одеждою, постоянными жилищами и образом их постройки сходствуют с Германцами, но сходствуют также и со сарматами, с которыми перемешались посредством браков, и походят на них видом и безобразием. Однако Венеды (Славяне), говорит он, также сходные со сарматами, больше принадлежать к Германцам, ибо строят себе домы, носят также щиты и пехотинцы отличные. Сарматы же во всем от них отличаются, проводя жизнь в кибитках и на конях.

Оба писателя рассуждают так по той причине, что им известны только две формы быта: Германская, оседлая, домовитая, лесная, и Сарматская — кочевая, степная. Германец, которого они знали лучше из всех северных варваров, был для них типом домовитости; мало известный Сармат был типом кочевника. Первый строил дома, носил щит, сражался пеший, вообще умел стоять и ходить на ногах; другой жил в кибитке, и вечно на коне, так что вовсе не умел ступить по земле пеший.

Вот самые существенные понятия древности о различии между собою варварских племен. Одни умели ходить, другие не умели ходить, умели только ездить на коне. В римскую эпоху, к этим двум этнографическим типам приравнивались обыкновенно все другие малоизвестные племена и народности, обитавшие на нашем севере; а вовсе неизвестные прямо огулом все причислялись к кочевникам. Поэтому основывать какие либо правильные заключения на подобных указаниях невозможно.

Видно, что эти племена были так далеко от римского познания, что и такой писатель, как Тацит, лучше всех знавший Германцев, все-таки не решался сказать точное слово о народах, живших за пределами Германии.

Но зато заметка рассудительного Страбона о Бастарнах и Певкинах, что они чуть не Германцы, — у Плиния является уже прямым показанием, что эти племена принадлежать Германскому роду.

На двусмысленной, но добросовестной и осторожной отметке Страбона и Тацита, не имевших точного сведения о народности Бастарнов, и на смелом, но неверном показании Плиния, немецкие ученые основывают твердо свои доводы, что Бастарны-Певкины были племя Германское {На сколько могли древние географы и этнографы точно знать и определительно говорить о народах нашей равнины, это лучше всего объясняет знаменитый Риттер, который в своих картах Европы (М. 1828 г., стр. 71) относить наших Казаков к числу особых народностей в ряду Влахов, Цыган, Жидов, Армян, и пр., толкуя, что это “вооруженные всадники, соединение Россиян и Татар, кои с давних времен составили род военной республики, и всегда готовы на войну со соседями. Они живут, прибавляет географ, по Дону и Черному морю, куда переселены были из Днепровских стран”. Точь-в-точь так обозначают наше Днепровское и Донское население и древние писатели, не имевшие, конечно и тысячной доли тех сведений, какими пользовался первейший по учености географ нашего времени.}.

Между тем все более древние писатели единогласно называют их Галатами, Галлами, Кельтами, а иные Гетами и Скифами, почему Шафарик утвердительно относить их к поколению Галлов-Кельтов. Мы увидим, что встречается не меньше оснований причислить их к племени Славян.

 

—–

 

Плиний (23–79 гг. по Р. X.) в своем географическом описании древнего мира воспользовался великим множеством разнородные источников и по-видимому главным образом римскими путевыми Дорожниками, отчего труд его представляет бесконечное множество имен мест и народов, т. е. в сущности простые списки упомянутых. Дорожников расположенные по областям. Скифию, т. е. наш южный край, он описывает по Геродоту, но присовокупляет нисколько новых сведений и имен. Таково напр. его указание об Аксиаках, живущих на реке того же имени, текущей по направлению р. Буга. Не осталось ли это имя от Геродотовского Эксампея?

Упоминая о Каркинитском заливе, он отмечает, что в него течет Пакирис — Ипакирис Геродота, доселе в точности неразгаданный.

Весьма любопытно свидетельство Плиния о канале Перекопе, о существовании которого никто из древних писателей доселе не говорил. Страбон, описывая эту местность, говорит о перешейке, не упоминая о Перекопе, хотя его рассказ об озере Буге или Гнилом озере, которое он называет Сапру, о том, что оно так мелко и болотисто, что и плоты по нем едва ходят, что для больших судов оно не проходимо, как бы делает намек, что плавание существовало и по каналу Перекопа.

Возможно предполагать, что Перекоп перешейка существовал от глубокой древности. Геродот описывая пространство Скифской страны упоминает, что ее приморская граница от Борисфена-Днепра до Меотиды (Азовского моря) заключала в себе 10 дней пути. При этом он и намека не делает о существовали перешейка, а указывает, что граница идет по морю, вдоль моря, по воде.

Если мы припомним его рассказ о реке Ипакире, впадающей в море, вместе с текущею в него рекою Герром (см. выше стр. 228) то придем к соблазну объяснять Ипакир перестановкою имени Перекоп. Подобные перестановки имен встречаются в древней письменности, напр. Артемида-Демитра, Ромбит-Тирамбе и др.

Страбон описывая эту местность, говорит, что за островом лежащим перед Борисфеном, начинается водный путь на восток мимо Ахиллова бега по Каркинитскому заливу, и что жители в углублении залива называются Тафриями.

С древнейших времен промышленные и пронырливые Греки едва ли могли оставить Каркинитский обширный залив без сообщения водою с Меотидою. И явное указание на существование Перекопа заключается именно в упомянутом названии жителей этого места Тафриями. Тафрос значит ров, следовательно жители носили имя рва.

Помпоний Мела отмечает, что местность между озером Буге (Болтом) и заливом Каркинитским называется Тафры. Плиний указывает город Тафры на одном перешейке полуострова. От Тафров, говорит он, по направлению внутрь материка живут Авхеты, во владениях которых берет начало Ипанис-Буг, также Невры, у которых начинается Борисфен-Днепр, и Днестр, по свидетельству Помпония Мелы.

В отделе Сарматии Плиний сообщаешь сведения о народах живших к северу от Дуная, частью в средине нашей страны, частью в прибрежной местности. За Дунаем, говорит он, земли населены Скифами, каковы Геты, прозванные Римлянами Даками, Сарматы или Савроматы Греков, Гамаксобии, либо Аорсы, Аланы и Роксоланы. О Западных краях он упоминает, что до границы Германии поля и равнины принадлежать Сарматам-Языгам, которые прогнали Даков до реки Патиссы, отделяющей их, Языгов от Свевов и от областей Ваниана. Против Языгов живут Бастарны и другие Германские народы.

Упомянув, что в Каркинитском заливе находятся три острова и в том числе один с именем Россфодуса, Плиний оставляет Черное море и от устья Днепра, где обозначать помянутые острова, переносится мимо Рифейских гор, прямо к янтарным берегам Балтийского моря, к острову, лежащему перечь Свифиею именем Равнония, где и добывался янтарь по свидетельству Тимея.

По всем видимостям Плиний попадает в Венедский залив, к устью Немана, в Курнш-Гаф, где в то время существующая ныне коса могла быть островом. Этот остров находился (во множеств безыменных островов в устьях Немана) на расстоянии дня пути от Скифии. Излагая историю янтаря, Плиний замечает, что он добывается на островах океана, что один из тех островов Римляне называли Глессария, так как у Германцев янтарь назывался глес, и что этот остров Глессария у тамошних варваров называется austravia, т. е. остров назывался островом по Славянски. Свидетельство очень любопытное и важное, объясняемое другим замечанием писателя, что Венеты первые дали известность янтарю, распространили его славу.

Говоря о народах здесь обитавших, Плиний идя от Востока поминает Сарматов, Венедов, Скирров, Гирров, имена Литовския. Перечисление рек он начинаешь также от Востока и первую именует Гуттал (Неман), потом Вислу, потом Эльбу, пропуская Одер и тем как бы давая понятие об особом племени целого населения, т. е. о племени Венедском.

 

—–

 

Страбоновы, Тацитовы и Плиниевы показания о нашей Сарматии в значительной степени пополняются Птолемеем {Птолемей (160–180 г. по Р. X.) жил в Александрии, где хранилась богатейшая в древности библиотека, и куда стекались со всех концов Европы купцы и мореплаватели. Естественно, что кроме книжных сведений, Птолемей мог пользоваться и живыми показаниями приезжих купцов. Впрочем главным источником ему служили труды Марина Тирскаго, как он сам свидетельствует.} с тою разницею, что этот географ в своем труде чертил уже целую ученую географическую систему и собранные им сведения, современные и быть может очень древние, но по преимуществу или устные, или книжные, везде старался определить в точности мерою градусов долготы и широты.

Очень заметно, что в иных случаях сведения об одном и том же месте или народе он получал из разных источников с различно произносимыми именами и помещал их на своей карте под видом различных мест и различных народов, и на оборот одно и тоже имя помещал вдвойне в разных местах. Так имена самых северных народов и мест Европейской Сарматии, в том числе и имя Славян, он написал и в Скифии, т. е. в Азии, как это весьма основательно доказал Шафарик, о чем мы будем говорить в своем месте.

Нет сомнения, что подобные ошибки или недосмотры в большинстве случаев могут принадлежать только его позднейшим переписчикам или “негодному штопанью средневековых монахов”, как выразился неумолимый Шлецер обо всем труде Птолемея.

Вот первая причина, почему Птолемеево описание нашей Сарматии есть в некотором отношении как бы Сивиллина книга, очень трудная для прочтения, как говорит и трудолюбивейший Шафарик. В отчаянии, что невозможно прочесть эту книгу, Карамзин (I, пр. 20) записал следующее: “Обширная Птолемеева Сарматия, изображаемая на всех картах древнего мира, действительно существовала только, по выражению ученого Тунмана, в голове сего Александрийского математика и географа”.

Немалый труд прежде всего заключается в том, чтобы хорошо понять, как географ составлял свои описания, обозревая географическую сеть своих градусов. Наука уже выяснила, что он следовал такому правилу: назовет на карте какое-либо место на северо-западе и потом по широте этого градуса идет по направлению к востоку до конца карты. Затем возвращается к прежней точке, берет следующий градус южнее, и опять идет к востоку тем же порядком.

Таким образом он писал строками от левой руки к правой по всей широте градуса той страны, которую отделял для описания. Но вместе с тем иногда он ставил ряд имен и по долготе градуса, направляясь от севера к югу, что тут же и объяснял, оканчивая описание на крайней южной точке и возвращаясь снова к северу. Этими двумя приемами отчасти описана Птолемеем наша Европейская Сарматия.

Описание Европейской Сарматии Птолемей начинает от северо-западной ее границы, от устья реки Вислы, т. е. от Балтийского моря, которое называет Сарматским Океаном {Немецкие ученые, Укерт в своей “Скифии” (Weimar, 1846 г.), на карте Сарматии этот Сарматский океан именует вопреки Птолемею Oceanus germanicus!}, так как пределы этого моря в то время никому не были известны и оно представлялось вообще беспредельным океаном.

У берегов Сарматии океан разливался большим заливом, простиравшимся от устья Вислы на далекое расстояние. Залив именовался Венедским Заливом.

Описание береговой линии Птолемей начинает с устья Вислы, поток которой определял границу Сарматии от Германии. Идя по берегу дальше к северу, географ указывает тоже устья рек, и конечно только самых значительных, не меньших Вислы.

После Вислы первая река именуется Хрон, в которой очень явственно можно узнать реку Неман, как более значительную, чем напр. Прегель, о чем старательно толкуют иные ученые исследователи.

Вторая река носила названье Рубон, иначе Рудон. Это несомненно Западная Двина, имя которой Рубон быть может сохраняется доселе в имени ее порога Тихая руба, как и Рудон в именах селений и рек Руда, Рудня, рассеянных в той стороне. Не скрывается ли здесь и древнейший Иридан Геродота? “Эти реки, прибавляет другой географ, Маркиан Геракиейский (около 400 г. по Р. X.) изливаются в Вендский залив, который начинается у реки Вислы, простираясь на огромнейшее пространство”.

Понятие о таком пространстве Венедского залива по-видимому включает в него и Рижский залив и вообще все берега до Финского залива включительно. О реке Рудоне (Двине) Маркиан замечает, что она течет из Аланской горы, что вполне указывает на поток Зап. Двины.

Далее Птолемей указывает устья еще двух рек с именами: Турунт {В XVII стол. в русских источниках встречается личное имя Турунтай как назван Якутский казачий пятидесятник 1684 г. (Зап. Арх. Общ., том VI, стр. 461).} и Хесин, иначе Херсин. Об этих реках Маркиан сообщаете следующее: “За рекою Хесином находится неизвестный Иперборейский океан, прилежащий к Иперборейской неизвестной земле. По реке Хесину живут Агафурсы, народ Европейской Сарматии. Реки Хесин и Турунт текут с выше лежащих гор, которые называются Рипейскими горами и лежать внутри материка между Меотийским озером и Сарматским океаном”.

Из этого рассказа выясняется, что указанные две реки принадлежали к особой области, вытекали с Рипейских гор, т. е. из отдаленного места с восточной стороны. За рекою Хесином находился уже неведомый Иперборейский океан. Это показание с большою вероятностью может относиться к реке Неве, так как и река Турунт с такою же вероятностью может обозначать реку Нарову.

Едва ли можно сомневаться в том, что Птолемей и за ним Маркиан указывают исключительно только самые значительные реки, минуя разные другие потоки, не столько примечательные. И доныне существуют наиболее значительные реки этой области, именно только Неман, Двина, Нарова и Нева. Одни эти реки всегда обозначаются и на картах древней географии. Невозможно предполагать, чтобы эти реки не были знакомы древним мореплавателям, направлявшим свои пути по всему побережью моря, изучая огромнейшее пространство Венедского залива.

Новейшие исследователи (г. Кулаковекий: Карта Европейской Сарматии по Птолемею, Киев, 1899 г.) ограничивают это плавание Зап. Двиною. У них Хрон обозначен Прегелем, Рудон Неманом, Турунт Виндавою и Хесин Зап. Двиною. Но такое размещение противоречит показанию Птолемея о расстоянии Хрона от Рудона т. е. Прегеля от Немана на 3 градуса долготы, между тем как Прегель течет возле самого Немана. Затем показание Маркиана, что за Хесином простирается Иперборейский океан не может относиться к Зап. Двине, за устьем которой к северу продолжается значительный материк (Лифляндия, Эстляндия) до Финского залива, где плаватели встречали реку Нарову — Турунт, а потом и Неву — Хесин. Дальше простирался неведомый Иперборейский океан.

Другое указание Маркиана, что по р. Хесину живут Агафурсы, иначе Агафосы, несомненные Фиссагеты Геродота, может служить подтверждением нашему предположению, что в имени Хесин скрывается Нева, так как Агафирсы всеми писателями помещаются внутри страны на самом севере, где поместил Геродот своих Фиссагетов или нашу Весь.

Как известно древние мореплаватели в своих путях крепко держались берегов, почему и Птолемей указывает только устья рек, т. е. обозначает только береговое плавание.

Кто же плавал по этому огромнейшему, как говорит Маркиан, пространству Венедского залива? Конечно те люди, которые дали и свое имя заливу. Эти люди были Венеды-Славяне, как они сами прозывали себя от глубокой древности Енеты, Генеты, Венеты {Вопреки Немецкому установившемуся мнению, что это имя дано здешним Славянам Немцами, а Немцы в этом имени изменили только звук т в звук д — Венеды, Венды.}.

Венедский залив или весь край юго-осточных берегов Балтийского моря в древнее время славился добыванием драгоценного для Римлян товара, именно янтаря, который собирался по свидетельству старых торговых людей, по всему южному побережью моря, начиная от острова Ругии (Рюгена) и оканчивая Двинским заливом, где больше, где меньше, но особенно много при устье Немана.

С именем янтаря в древнее время было неразлучно связано и имя Венетов-Венедов. По свидетельству Плиния (XXXVII, II, 3) эти Венеты, жившие также и у Адриатического моря (Венеция), первые распространили известность и славу янтаря, привозя его и к Римлянам. Это обстоятельство объясняет, почему сделались известными Птолемею упомянутые четыре реки. Их открыли те Венеды, которые прославили своим именем самое это море, Венедский Залив, хозяйничая по его берегам.

Это подтверждают между прочим и доселе сохранившиеся Венедские имена мест по всей этой береговой стороне Балтийского поморья, каковы напр., в заливе Фриш-Гаф Пиллава, Волитта, Волитникен; в заливе Куриш-Гаф Винденбург, Бартава, Либава, затем Виндава река и город; наконец в области Рижского залива Пернов и внутри страны город Венден, от которого за рекою Лебец начинается уже область Пскова. Вдобавок Финны до сих пор сохраняют имя Венедов, называя Русских Венами, Венелайне, Виндлайне.

 

—–

 

О населенности Европейской Сарматии Птолемей говорит, что самые болъшие (по многолюдству) народы в ней жили:

1) Венеды по всему Венедскому заливу; упомянутые в том числе Вельты, Велеты, занимавшие, как сказано, побережье океана начиная от залива. По печатной карте они обозначены южнее реки Турунта, а на рукописной — у реки Хесина, на самом севере, следовательно вдоль всего побережья. Над Дакией (у Карпатских гор)

2) Певкины (Буковина) и

3) Бастарны; на востоке, по всей стороне Меотиды (Азовского моря)

4) Языги и

5) Роксоланы, а от них более в глубь страны

6) Амаксобии {Имя Амаксобии по гречески означаешь “живущих на телегах”, но возможно полагать, что здесь огречено туземное народное ими Мокша, Мокшадь, Моксель, как писали в XXI ст., то есть народность Геродотовских Вудинов, весьма значительная по многолюдству, которая в Птолемеево время с именем Моксель, Мокшадь была вероятно известнее, чем остальные ее Мордовские родичи.} и

7) Аланы иначе Алауны-Скифы.

Перечисляя затем менее значительные племена или поселения, Птолемей начинает свои указания от Венедов на Венедском заливе и говорит, что у реки Вислы ниже Венедов живут Гофоны (Готоны) потом Финны (область реки Пины?), потом Сулоны, ниже коих Фругундионы, потом Аварины у верховья р. Вислы, ниже коих перечислено семь поселений до горы Карпата, в том числе Арсиеты, Собоки, Бессы. В этом перечислении географ идет от севера к югу, от Венедов до Бессов несомненно с целью обозначить границу Сарматии со стороны Германии.

Теперь он обращается к востоку и говорит, что от вышеназванных поселений к востоку ниже Венедов живут Галинды и Судины и Ставаны до самых Алаунов (55 гр. широты). Эти имена в полной точности обозначают позднейшие области Галиндию, Судавию, Шаловонию, как по-литовски именовалась Словония, которая была расположена по обоим берегам нижнего течения реки Немана, как это показано на картах Меркатора.

Таким образом имя Ставаны в полной точности соответствует имени Славяне и вместе с тем служить подтверждением правильности Птолемеевых указаний.

Кажется Шафарику не была известна эта Словония и он затруднялся точно обозначить жилище своих Ставан, предположив их на Зап. Двине по Ильменское озеро, как прежде ошибочно указывали и мы прямо на Новгород.

Относительно Галиндии должно упомянуть Прегольд, старинное имя р. Прегеля, также Летголу, Семиголу, Гол и др. Ниже, т. е. южнее указанных областей географ помещает Игиллионов, которые несомненная родня Галиндам по имени Гол. Ниже Игиллионов следуют Кестовоки и Трансмонтаны, Загорцы, Горалы(?) до самых Певкинских гор (Буковина).

Отсюда географ снова возвращается к северу и говорит: “Затем побережье океана у Венедского залива населяют Вельты (Велеты Славяне); над ними живут Оссии (Эсты, остров Эзель); далее Карвоны (Кривичи по Шафарику), самые северные из всех. Это верно, если плаватель шел прямо по морю и сначала должен был встретить остров Эзель, а затем уже материк с устьем Двины, почему Карвоны и оказывались по материку самыми северными.

Видимо, что Карвоны-Кривичи занимали страну по течению Зап. Двины, в среднем течении которой Кривичам принадлежал впоследствии город Полоцк, названный так от реки Полоты, впадающей в Двину ровно на половине всего ее потока, так что и самое имя Полота не соответствует ли слову половина (срав. полоть, полтина)?

Если такое толкование прозвища реки вероятно, то оно может служить свидетельством, что Кривичи были хозяевами этого речного пути от верха Двины и до ее устья. Они ведь населяли всю страну на верхах Двины, Волги и Днепра, то есть по тому времени самое северное жилище.

Но возвратимся к показаниям Птолемея. К востоку от Карвонов, говорит он, живут Кареоты (Корела) и Салы — Сеолы нашей летописи 1059 г. Ниже их Агафирсы — Фиссагеты Геродота, Весь нашей летописи.

Надо заметить, что северный угол Европейской Сарматии на карте географа до крайности стеснен населением. На рукописной карте, изд. г. Савостьяновым, этот угол представляется в виде чернового к ней дополнения или прибавления, что обозначается и на печатных картах.

Это произошло из того обстоятельства, что составитель карты положить границу Европы от Азии по всему течению р. Дона, начиная от его истоков, обозначенных 64 градусом долготы. За этою чертою большая часть северной Сарматии осталась пустою. Между тем собранные в угол имена народов с большим вероятием могут быть распределены по всему пространству восточного края Сарматии. Так Агафирсы, существующее в упомянутою Углу, “должны занять место Фиссагетов Геродота, Весь по нашей летописи. Потом Аорсы — быть может Рязань или хиланорсы; Иагириты–Башкиры; под ними Савары — наша Севера?, затем Боруски–Буртасы? на Волге, до гор Рипейских.

Именно этот конец, эти Рипейские горы и заставляют разнести скученный угол имен по всему востоку Сарматии. Под именем Рипейских гор здесь должно разуметь Уральский хребет. Об этом оставил следующую заметку еще Аристотель: “Под самым севером, говорит он, выше крайних пределов Скифии находятся так называемые рипы (ребра), о величине которых передаются очень баснословные рассказы. Оттуда, говорят, текут очень многие и притом самые огромные из других рек после Истра”.

После Рипейских гор Птолемей, по нашему предположению, снова возвращается к Западу и продолжает: “Затем Акибы (Ковно, Ковель) и Наски (Немск, Минск — Неман). Ниже их Вибионы (Вилия, Вильна) и Идры (реки: Друя, Дрьють, Друц; города: Друя, Дрисса-Дреговичи). Ниже Вибионов до Алаунов живут Стурны. На рукописной карте, распределенной на квадраты, эти имена обозначены на особом квадрате, что указывает на особую область населения.

Нет сомнения, что Стурны обозначают область реки Припети, в которую от Карпатских гор, неподалеку от Львова-Лемберга течет река Стырь {Сравн. Готское stiur, тур. бык. Шлейхер.}, по длине потока превосходящая даже верхнюю Припеть. Кроме того эти места оглашаются именами: Тур озеро, Туриск город, Турия и Турья реки, наконец Туров серединный город всей страны при начале нашей Истории.

Стурны, следовательно, то племя, которое мы называем теперь Белою Русью и которое у Геродота называлось Неврами, Нурами. Стурны (область Припяти) и Ставаны (область Немана) простирались к востоку до жилищ Алаунов, которые стало быть занимали места нынешних внутренних центральных губерний России. Курций всю их страну именует Алауною.

Маркиан говорит между прочить, как упомянуто выше, что у Аланской горы (с которой течет и река Рудон-Двина) и вообще в этой области живет на широком пространстве, простирающийся далеко народ Аланов Сарматов, в земле которых находятся истоки Борисфена, т. е. по Днепру за Аланами населяют так называемые Европейские Хуны {Эти Европейские Хуны появились, но всему вероятию, случайно.

Должно полагать, что Маркиан свое описание Европейской Сарматии по-видимому списывал не с текста, а с таблиц или карт Птолемеевой Географии, где между строками и именами значилось заглавие карты: Сарматия Европейская, а рядом со словом Европейская стояло имя Хуны. Маркиан совместил два несовместимые слова, так напр. значится на карте издания Птолемеевой Географии 1542 г., где слово Европейская изображено заглавным же шрифтом.}.

Если были Европейские Хуны, то должны существовать и Хуны Азиатские, которых однако у Птолемея нигде не значится, как не значится и Хунов с прозванием Европейские.

Птолемей о Хунах оставил заметку, что между Бастарнами (Днестр) и Роксоланами обитали Хуны. По-видимому и Хунам и Роксоланамь должна принадлежать область древнего Кыя, Киева, имя которого у писателей позднего времени, у латинских и арабских, изображается так: Хиве, Хуэ, Хуни, Хиос, Киона, Киоава, Киама, Китава и т. п., что вообще напоминает и имя Хунов.

Гельмольд пишет, что в Хунигардии (Киевской области) столичный город называется Хуэ (Нестор I, 180).

Упомянем к этому, что один из верхних притоков Киевской реки Роси именуется Коянко. На Роси жили и Коуи, Куи, особое племя или род казаков?

В дополнение к приведенным сведениям и соображениям мы должны обозреть Птолемеевы карты Азиатской Сарматии и Скифии по сю сторону так называемого Имая, т. е. известного горного Уральского хребта.

Европейская Сарматия у Птолемея, как говорено выше, ограничивается с востока течением р. Дона от его истока до его устья. За Доном следует Азиатская Сарматия до Имайской Скифии. Этот Имай, по словам Птолемея “восходить к северу почти по линии меридиана до неведомой земли”. Ясно, что этот хребет Имаи обозначает хребет Урала, в других случаях очень часто упоминаемый под именем Рипеев, Рипейских гор. Обе карты, Сарматия и Скифия, поэтому должны изображать нашу Русскую равнину, задонскую и заволжскую до пределов Урала.

У Птолемея Азиатская Сарматия по долготе градусов простирается от 64 по 85 гр., Скифия от 85 по 140. Никакой естественной границы между ними, кроме произвольного меридиана, не показано. Это обстоятельство дает основание предполагать, что и самая Скифия изображает ту же Азиатскую Задонскую Сарматию, то есть одну и туже страну, описанную под двумя различными именами.

Видимо, что географ получил два особых описания этой страны, составленная разными лицами и быть может в разное время, одно древнее, другое новее. Один описывал страну как знал ее и даль своему описанию или своей карте наименование Азиатской Сарматии; другой описавши ту же Сарматию более подробно назвал ее Скифиею по сю сторону Имая. Возможно предполагать, что именем Скифии обозначено описание более древнее, когда имя Сарматии еще не было распространено. Что оба описания изображают одну и туже страну, на это указывает сходство в именах и градусах их положения, напр.

 

В Азиатской                                                            в Скифии:

Сарматии:

Zacatae 59 гр. шир                                                  Zaratae 58 гр.

Asaei 59                                                                      Massaei 59.

perierbidi 57                                                            paniardi 57.

Materi 57                                                            Machaitedi 57.

Orinei 53                                                            Anaraei 57

Scynmitae 55                                                            Samnitae 58 и т. п. 1.

1 Подобные совпадения имен уже давно отмечены исследователями географии Птолемея, в том числе и Шафариком (т. 1, кн. 1, 359). Они причислялись к ошибкам и недосмотрам географа, а также и к его произвольным включениям тех или других имен в состав описаний.

 

Все имена конечно перепорчены, так что в подлинном виде их узнать невозможно. Однако некоторые очень явно указывают свою подлинность напр. знаменитые по расколу реки Иргизы, впадающие в Волгу под 52 гр. широты, обозначены в Скифии с населением именем Оргасы или Оргази.

 

—–

 

Мы не можем входить в дальнейшие подробности при рассмотрении описаний и карт Азиатской Сарматии и Скифии. Для нашей цели очень любопытны и важны только показания географа о местах глубокого севера на широтах 60–64 градусов.

По описанию географа в Азиатской Сарматии, по карте на 63 гр. широты живут Сарматы Гипербореи за Гиперборейскими горами, названные по карте Скифами. Ниже их на 62 град, живут Сарматы Царские, Василики, то есть Сарматы царящие, главенствующие. Так возможно объяснять прозвание Царские, следуя за Геродотом (IV, 20), который говорит о царских Скифах, что это “самые лучшие и многочисленные Скифы, считающие прочих Скифов своими рабами”.

Ниже этих Василиков обозначены Модоки и Сарматы конееды, а еще ниже Цакаты, Свардены и Асеи на 59–60 град. Какие же это обозначенные в Азиатской Сарматии кратко Сарматы Гипербореи и Сарматы Василики (царские)? На это подробнее отвечает Имайская Скифия.

Она говорит, что “северную ее часть, граничащую с неведомой землею, населяют общим именем называемые Аланы-Скифы, далее Свобены (Suobeni, вар. Сусобены) и Аланорсы (Alanorsi). По карте они расположены один за другим в одну строку по черте 64 град. широты, тоже за Гиперборейскими горами, на самом краю севера. Вот кто стало быть в Азиатской Сарматии именовался Гиперборейскими и царскими Сарматами.

Ниже этих имен на 63 град. показаны Сатианы, ниже их, 62 гр. — Массеи над Аланскими горами, то есть Ассеи Азиатской Сарматии. Еще ниже, к востоку под Свобенами и Аланорсами помещены Свебы над Свебскими горами — быть может инакое имя тех же Свобен.

Затем в другом месте описания Птолемей указывает, что под Сатианами живут Мологены, ниже которых Самниты, а ниже Массеев и Аланских гор живут Зараты, т. е. Цакаты Азиатской Сарматии.

Заслуживают внимания Мологены, помещенные в тех же градусах широты, какие занимает нынешняя область реки Мологи. Быть может знаменитый в Московском Государстве торг при устье Мологи и так называемого Холопьяго городка, ведет свое начало от этой глубокой древности. Заслуживают также внимания помещенные в Азиатской Сарматии ниже Аланских гор Свардены, имя которых встречаем у Тацита (гл. 40) в числе Свевов. Оно рядовое имя у Вендских Славян (Сварт и др.), внесенное по-видимому колонизаторами нашего севера Вендами под именем Свобен.

Нельзя предполагать, что приведенные свидетельства о Сарматах и Аланах суть позднейшие вставки в географию Птолемея, потому что напр. Сарматы Царские упоминаются и современником Птолемея Аппианом (160 г. по Р. X.), который пишет, что во время 3-й войны Митридата с Римом, в 74 году до Р. X., к нему присоединились из числа Савроматов царекие Савроматы.

Еще раньше, у Страбона Сарматы-Языги, жившие в его время в области нижнего течения Днестра и Буга, именуются также Царскими, то есть царующими. Но здесь они явились по-видимому наследниками Царских Скифов Геродота, уничтожив этих Скифов и покорив всю их землю от устьев Дона до устьев Дуная.

Изучение приведенных показаний Птолемеевой географии приводить к заключению, что северный отдел нашей страны был населен племенем, носившим общее по словам географа имя Алан. Это был большой т. е. многолюдный народ в Европейской Сарматии, занимавший самое нутро страны у своих Аланских гор. Об этом народе повествует и Имайская Скифия, распределив его на три имени — Алан, Свобен и Аланорсов и под ними указывая вместе с тем те же Аланские горы, то есть в общем смысле указывая, что Аланы были основным и сильным населением страны.

Для пополнения географических сведений о древней Сарматии обратимся к историку, писавшему в конце 4-го века, современнику нашествия Гуннов.

Говоря об этом нашествии, историк Ам. Марцеллин (около 380 г.) предварительно делает очерк той страны, где они впервые явились и описывает нравы Алан и других народов нашей Русской Стороны. Он говорит, что “Истр-Дунай, принимая в себя большие притоки, протекает мимо земли Сарматов, которых жилища тянутся до Дона отделяющего Азию от Европы.

Далее за Дунаем над Сарматами {Указание далее иные понимают за Дунаем, другие за Доном, далее на восток, отчего Аланы являются азиатскими кочевниками. Но далее Марцеллин описывает наш север: Невров, Будинов, Гелонов, Агафирсов, Меланхленов, Андрофагов, т. е. все те племена, о которых вычитал у Геродота, если не у Помпония Мелы, и затем, именно о всем юго-востоке до Китая он говорит, что эта страна необитаема по случаю людоедства Антропофагов, от которых все соседи удалились.} среди беспредельных пустынь Скифии, живут Аланы, ведущие свое наименование от своих гор (Алаунских). Они своими победами, подобно Персам, распространили это имя как благородное на всех соседей” (XXXI, 2).

Марцеллин знает и других Аланов (Кавказских), живших на восток от Амазонок; но он отличает азиатских Аланов от европейских. Зато их вовсе не различаюсь иные исследователи, не говорим о немецких, но напр. Шафарик, говорящий даже, что Аланы на севере жили только временно и при том азиатскою ордою и прибавляющий наконец, что “нельзя наверное сказать, когда скверные Аланы исчезли и куда девались”. Шафарик вообще не благоволил к тому, что Славян в древности называли по большей части Сарматами и почитая Сарматов кочевниками, никак не хотел допустить, чтобы Сарматы, Аланы и Роксоланы были Славянами (Слав. Древности, т. I, кн. II, стр. 130, 133, III, 143).

Можно с достоверностью полагать, что об этом обстоятельстве упоминает и Диодор Сицил., свидетельствующий о размножении Сарматов и истреблении ими Скифов. Здесь открывается весьма важное событие из внутренней истории нашей страны, совсем неизвестной древним писателям.

Марцеллин, по-видимому, согласно со страбоном, отделяет юг Русской Страны от Дуная до Дона для населения Сарматов, а север для Алан. “К числу соседей Алан принадлежать, по его словам, Невры, живущие в глубине страны, конечно, у высоких гор, неприступных по случаю холода”. Невры, как нам уже известно, суть жители нашего Полесья, Стурны по Птолемею, Древляне, Дреговичи и Туровцы по Нестору. Марцеллин в другом месте прибавляет, что из страны Невров течет Днепр (XXII, 3). Очень, ясно, где находилось обиталище Аланов.

“Дальше живут Будины и Гелоны, продолжает Марцеллин, племена свирепые и воинственные, которые сдирают кожу с побежденных врагов и делают из нее себе одежды или попоны на лошадей. Их соседи, Агафирсы, пачкают себе тело и даже волосы на голове синей краской. Затем следуют Меланхлены и Людоеды, питающиеся человеческим мясом, отчего все соседи разбежались от них и вся эта восточная страна до Китая представляет только обширную пустыню. Есть там и восточные Аланы, соседи Амазонов Кавказских, бесчисленные племена, жилища которых простираются, говорят, до реки Ганга”.

Родня Аланам Роксоланы уже в половине 1-го века по Р. X. в 69 г. дерутся в Мизии с Римлянами, а столетием прежде вступаются за Скифов против Митридата Великаго. Марцеллин говорит о них прямо уже, как о господствующем народе в своей стране. Он прибавляет также, что, “занимаясь грабежом и охотою, они доходят до Меотийских болот и Киммеринского Босфора и простираюсь свои набеги до Армении и Мидии, стало быть в Закавказье.

Говоря только о нашем севере, Марцеллин совсем ничего не знает о задонской или Волжской стороне и потому замечает, что оттуда до Китая страна необитаема, по причине людоедства Антропофагов. Но, как мы сказали, он знает других Алан, живущих от Кавказа дальше на восток, даже до реки Ганга, и замечает, что северные европейские Аланы хотя и удалены на большое расстояние от азиатских Алан, но те и другие суть кочевники.

По Римским сказкам о кочевом быте он чертит за одно, одними и теми же красками характер Алан европейских и азиатских, не говоря ничего по собственному наблюдению, а пользуясь только книжными источниками, вечно повторявшими одно и то же из Гипократа, Геродота и из других древних сказаний. Наши Аланы изображаются таким образом: “У них вовсе нет домов, нет хлебопашества; кормятся они только мясом да в особенности молоком.

С повозками, крытыми лыком, они беспрестанно переменяют место по бесконечным равнинам. Найдут место, пригодное для корма, расставят вокруг свои повозки и тут кормятся, как дикие звери. Как только истощится пастбище; пускаются в путь дальше, со своими передвижными городами повозок, в которых родятся и воспитываются их дети, происходят бракосочетания и, словом сказать, совершаются всякие дела их жизни. Куда не толкнет их судьба, они везде у себя дома, гоня перед собой стада крупного и мелкого скота и больше всего заботясь о лошадях.

В тех странах трава вырастает постоянно свежая. а поля вперемешку покрыты плодовыми деревьями, так что кочевники на каждой стоянке находят пищу и людям и скоту. Это происходить от влажности почвы и множества рек, орошающих пустыню. Слабые по возрасту или полу сидят в повозках или около повозок и исполняют домашние работы. Люди возрастные и сильные — вечно на коне. О детства привычные к верховой езде, они почитают бесчестным для себя ходить пешком. Они превосходные воины, потому что военное дело у них становится суровою наукою во всех мелочах.

Высшее счастье в их глазах — погибнуть в битве. Умереть от старости или от какого случая — это позор, унизительнее которого ничего не может быть. Убить человека — геройство, которым только и можно хвалиться. Самая славная добыча для такого героя — это кожа с головы врага, которая и служить покрышкою и украшением для лошади победителя. Рабство им неизвестно и все они родятся свободными.

Вождями избирают себе храбрейших и способнейших. У них нет храмов и никаких зданий, хотя бы соломенного шалаша для поклонения божеству. Обнаженный меч, воткнутый в землю, становится для них кумиром, верховного божества (Марса) и святилищем их варварского благочестия. В обычае у них гадание на ивовых прутьях и пр. Аланы вообще красивы и рослы: волосы их отливают в русый цвет. Взгляд у них скорее воинственный, чем свирепый. Быстротою нападений и воинственным духом они ни в чем не уступают Гуннам”.

В сущности в этом рассказе изображены не Аланы, а только те сведения и фантазии о кочевом быте, какие были в ходу у начитанного римского общества. К самим Аланам может только относиться отметка Марцеллина об их наружности, что они красивы и рослы, что волоса их отливают в русый цвет, что взгляд их скорее воинственный, чем свирепый, что нисколько не уступая Гуннам в быстроте нападения и воинственности, они во всем похожи на Гуннов, только опрятнее в одежде и разборчивее в пище, только с более мягким и более культурным образом жизни. Но и эта черта, как по всему заметно, явилась с тою целью, дабы чернее представить Гуннов, ибо автор главным образом описывал нашествие Гуннов.

Как бы ни было, но для нас ясно одно, что Марцеллин здесь говорит об Аланах, кочевавших по его выражению в “безграничном пространстве”, в нашей Русской Земле, что это бш народ знаменитый своими войнами и господствующей в своей стране, что обыкновенным местом их набегов и охоты были берега Воспора Киммерийского и Азовского моря, что их набеги простирались даже в Армению и Мидию, в Закавказье.

Эти знаменитые Аланы по истории носили особое имя — Рокс–аланы, о которых Марцеллин вовсе не упоминает в своем описании Алан, а перечисляет их однажды зауряд с другими народами: Языги, Роксоланы, Аланы, Меланхлены, Гелоны и пр. и потому дает право заключить, что все сказанное им об Аланах вообще относится столько же и к Роксоланам, и что таким образом Роксоланы были родственники всем остальным северным Аланам.

В этом рассказе видим, что Марделлин обрисовывает коренное местожительство Алан на севере нашей страны и называете их Аланами Европейскими (XXII, 3), чем и отличает их от Алан восточных, Кавказских или вообще азиатских, к которым принадлежали и Аланы Осетины. По этому поводу мы принуждены войти в некоторые подробности.

Старые и новейшие исследователи об Аланах не обратили должного внимания именно на этих Европейских Алан и собирая повсюду в одно место различные свидетельства об этом имени, представили довольно запутанное смешение разнородных фактов. относящихся то к Европейским, то к Азиатским Аланам, вследствие чего Европейские Аланы совеем исчезли с лица Истории. Господствующими в ней оказались одни только Аланы Иранцы, предки Осетин.

Новая исследовательность (Вс. Миллер) об Европейских Аланах отмечает только вскользь, что Аланы упоминаются и в Западной Европе рядом с немецкими племенами (Вандалами), причем, говорит исследователь, “мы не можем быть уверены в этнической тождественности их с Аланами Кавказскими”. — “Эти странствующие Аланы, если они только родичи Кавказских Алан, вероятно представляют колено, отторгнутое от главного племени нашествием Гуннов и увлеченное ими в числе других народов, в их странствовании по Западной Европе”. Таковы мнения новой исследовательности о тех Аланах, которые по Птолемею и Маркиану значительно населяли нашу равнину.

Самое имя Алан Кавказские Аланы получили от Европейских Алан. Древние писатели нередко смешивали имя Алан с именем Албан (Моммсен, Рим. История V, 384). Амм. Мерцеллин (XXIII, гл. I) свидетельствует, что в его время Албанов и Массагетов стали называть Аланами, отчего и он весь Массагетский восток до Ганга населил Аланами.

Тот же Марцеллин объясняет, по каким причинам имя Алан распространилось и стало вместо этнографического географическими Эти Аланы, говорит он, своими победами, подобно Персам, распространили это имя как благородное на всех соседей. На Кавказе это имя утвердилось по случаю нередких нападений на Закавказские страны, на Мидию и Армению. О таких набегах находим достаточные сведения у Приска, который “говорит собственно об Уннах, но Унны в его время были уже друзьями Алан и продолжали их заветное дело. Эти набеги были до того обычны, что Дербентский проход Кавказа носил имя Сарматских ворот.

О Кавказских Аланах обширное исследование представил Вс. Миллер (Осетинские Этюды). Почтенный труд его основан главным образом на лингвистики, которая по его изысканиям при помощи немецкой учености гласить следующее: “Сарматы и отчасти Скифы суть Иранские племена, которые были известны за многие столетия до Р. X. и занимали припонтийские и приазовские степи на протяжении от нижнего Дуная до Волги и Урала”. Других племен здесь не существует!

Такие заключения, как видно, основываются главным образом на толковании личных и других имен, сохранившихся на греческих каменных надписях и отчасти в средневековой письменности. Как основной источник исследования эти надписи содержать различные варварские имена горожан, одних только горожан, напр. древнего города Танаида, где таких имен сохранилось несравненно больше, чем в других исчезнувших городах.

Население в тогдашних приморских торговых городах всегда бывало, как и теперь, очень разнородно и наполнялось купцами и промышленниками от всех окрестных и даже далеких племен. Возможно ли, чтобы хотя и многочисленный Иранские имена городских обывателей покрывали Иранством и всю южную степную и речную Палестину Русской Земли?

Это возможно лишь для той односторонней исследовательности, которая до крайности увлекается своими лингвистическими открытиями и утвердительно говорит, что на юге России кроме Иранцев никого и не было, также как кроме Алан Кавказских никаких других Алан не существовало.

Для того чтобы согласовать показания Географии Птолемея с местожительством Алан Кавказских, новая исследовательность без затруднения отодвигает Птолемеевы Аланские горы к горам Кавказским. “Аланы, говорит она, связаны с горами, но не со севера, а с юга, а именно с Кавказским хребтом. Птолемей, или его источник Марин Тирский сочинили Аланские горы”!!… (Чтения в Истор. Общ. Нестора Летописца XIII, 107).

 

—–

 

В заключение обзора географии Птолемея упомянем и о реке Волге. Птолемеевы карты Азиатской Сарматии и Имайской Скифии очень хорошо знают, что Волга, называемая ими Ра, течет двумя потоками с Иперборейских гор. Один поток следует от запада из Азиатской Сарматии, из области Сарматов Царующих, начинаясь на 61 гр. широты — это сама Волга. Другой поток начинается на том же градусе и течет от востока из Скифии — это Кама.

Обозначено и место, где обе реки сливаются в одну, отмечены и два ее поворота, один (Самарская Лука), другой приближающейся к извороту Дона. Упомянуто также, что в Азиатской Сарматии у верхнего Дона живет большое племя Периербиды, в котором можно узнавать нашу Пермь — Биармию, как и толковали старинные географы.

Птолемей перечисляет несколько городов, лежавших по Днепру и по окрестным рекам, впадающим в Черное и Азовское моря.

На потоке Днепра он указывает кроме Ольвии и Ордисса, пять городов Азагарий, Амадока, Сар, Серим и Митрополь или по Плинию Мелитополь, что вероятнее. Нынешние места этих городов могут обозначаться так называемыми городищами остатками более или менее обширного древнего жилья. Немецкая ученость (географ Шпрунер) не помедлила указать на город Азагарий, что это ее знаменитый Азгард. С русской точки зрения возможно указать или Чигирин на Суле, или Чигрин на Тясмине.

Амадока {Птолемей (Шафарик т. I. кн. II, 348, 349, 376) поставляет на трех разных местах народ Амадоки, город Амадоку и озеро Амадоку — ясно, что он слышал имя, но не знал, где правильнее его поместить. Не скрывается ли здесь смутное показание об озере, городе и народе Ладога? Озеро он ставить вверху западного притока Днепра, то есть все-таки где-то вверху.

В Азиатской Сарматии под Гиперборейскими горами ниже Сарматов Ипербореев и Царских, Птолемей указывает народ Модоки.} не поддается объяснению. Сар может указывать на устье реки Суры, впадающей справа в порожистый Днепр. Серим указывает на устье Самары, впадающей в Днепр слева у Екатеринослава. По западному притоку Днепра, который должен обозначать Березину, находились три города Лиин, Сарвак и Ниосс.

Леин может обозначать Лоев на устье Березины.

Существование этих городов, расположенных почти на одном градусе широты и на одном или на двух градусах долготы, обнаруживаете, что в то время было не малое промысловое движете по течению Днепра и Березины то есть от Черного к Балтийскому морю.

Он перечисляете малые реки, впадающие отчасти в Черное, отчасти в Азовское и в Гнилое море, и здесь тоже указывает немало городов, находившихся по течению или при устьях этих рек.

Писатель около 400 г. Маркиан Гераклейский, во всей Сарматии, между Вислою и Доном, насчитываете 53 значительных города. Если из этого числа положить хотя пятую долю на города, находившиеся внутри страны, кроме указанных выше, то мы все-таки можем с немалою основательностью допускать, что и в 4-м веке существовали уже по крайней мере те города, которые по нашей летописи известны, как древнейшие.

Все это показывает, что в первых столетиях от Р. X. наша Сарматия даже в ее южной степной Черноморской части не совсем походила на кочевую варварскую пустыню и если у некоторых писателей обозначалась пустынею, так потому только, что они вовсе ее не знали.

Относительное множество городов дает основание полагать, что население, занимаясь больше всего земледелием, поддерживало и торговые дела, привлекая в устья своих рек старинных промышленников торговли, Греков, Армян, Евреев, которые теснились в устроенных ими городах и наживались под покровительством здешних варваров.

Замечательно, что в это время, в первые три столетия по Р. X., в этой пустыне господствуют Роксоланы, получая даже от далекого Рима дань, или, как Рим выражался: дары, субсидии, стипендии. Других кочевников, в роде прежних Скифов или позднейших Аваров и Печенегов, история здесь за это время не указывает. Не по той ли самой причине к концу 4-го века сделались так сильны кочевники западные, европейские, именно Готы, которые в эти же века начинают подвигаться все ближе к Днепру.

Нам кажется, что самое движение этих Готов случилось именно по той причине, что здесь уже очень давно пролегала широкая дорога, проторенная Балтийским Славянством в земли своих Черноморских братьев, и что Роксоланы, быть может, были те же Балтийские Ругии-Роги, овладевшие торговыми промыслами Днепра и потому распространившие свое имя, Роксы-Россы (у Иорнанда Рокас, Рогос) от устьев Дуная до устья Дона и далее под именем Аорсов, Аланорсов, до устья Волги. Множество городов, спокойно существовавших здесь во 2-м веке, явно показывает, что степняки Роксоланы больше всего заботились о торгах и промыслах гражданских и к тому же, как увидим, вовсе не были знамениты делами военными.

Говоря о Доне, Птолемей на его устье помещает известный город тоже Дон или по-гречески Танаис, и говорит между прочим, что на повороте реки к востоку живут севернее Офлоны (быть может Донские Поляне) и Танаиты-Донцы, то есть те люди, на языке которых имя Дон было свое родное слово; в противном случае и они назывались бы собственным своим именем. Так назывались и Борисфениты Березинцы у Днепра. Под Донцами ближе к устью жили Осилы (в 5-м веке Сады) обитавшие несомненно, по реке Салу, впадающему в нижний Дон от востока из прикаспийских степей, со многими притоками, которые отчасти также именуются Салами. По свидетельству Евстафия соседи Дона и туземцы называли его Силисом.

Любопытнее всего, что при источниках Дона Птолемей указывает какой-то памятник Александра Македонского, а несколько ниже — памятник Кесаря. Он называет их жертвенниками. По Книге Большого Чертежа (изд. 1838 г. стр. 42) действительно значится, что ниже впадения в Дон реки Быстрой Сосны, на которой стоит теперь город Елец, на Дону существовала “Донская Беседа, каменный стол и каменные суды (сосуды)”. Это любопытное показание Птолемея даже по древним градусам и картам чуть не в точности согласуется с показанием Книги Большого Чертежа 1.

1 У Птолемея градус истока Дона                              64           д.–58 ш.

Жертвенник Александра                                        63           д. — 57 ш.

Кесаревы алтари                                                  68           д. — 56 1/2 ш.

По теперешней гидрографической карте Иван-озеро 56           д. — 54 ш.

Владение Сосны                                                  56 3/4           д. — 52 3/4 ш.

 

Как известно, Птолемеевы градусы редко сходятся с теперешними; но в настоящем случае очень любопытно показание расстояния жертвенника от истока реки на один градус, что совпадает с показанием и наших карт.

Жертвенники Кесаря можно также приурочить к другой реке Сосне, по прозванию Тихой, на которой стоит Острогожск, и над которою при ее устье в 14-м столетии митрополит Пимен, во время своего плавания вниз по Дону, видел “столбы каменные белые, дивно и прекрасно стоять, как стоги малые, очень белы и светлы” {Летопись Никоновская IV, 161.}. Несомненно, и те и другие жертвенники суть игра природы в каменных и меловых скалах этих двух рек.

Одно это свидетельство заслуживало бы особого исследования археологов. Имена Александра Македонского и Кесаря конечно стоять здесь только потому, что повсюду и всякие подобные памятники тогдашние люди приписывали только этим славным героям.

Для нас это показание очень важно, во-первых потому, что оно дает новое доказательство в верности источников, которыми пользовался Птолемей, а во вторых оно служить весьма очевидным свидетельством, что плавание по Дону до его устья совершалось и в то уже время со самой его вершины, что плавали по нем люди, знавшие хотя по слуху об Александре и Кесаре, почему, встретивши на пути чудесные памятники, приписали их сооружение этим любимым героям всяких баснословных рассказов. Надо прибавить, что Дон и теперь вполне судоходен от устья Быстрой Сосны, или от жертвенника Александра Македонского. У древних Греков существовало предание, что Аргонавты на возвратном пути плыли по Дону, что опровергал писатель Екатэй еще лет за 400 до Р. X.

Так рано носились слухи о возможности плавания по Дону до его вершин.

 

—–

 

Для пополнения и пояснения географических показаний древних писателей обратимся к истории.

В истории нашей страны очень замечательно время Понтийского (черноморского) царя Митридата Великого, 121–64 годы до Р. X. Почти всю жизнь он боролся с Римом, ненавидел Рим от всей души и употреблял все меры, чтобы совсем истребить это волчье гнездо, “ненасытное крови и завоеваний, жадное к богатству и завистливое ко всякой власти, гнездо, которого и основатели, как он говорил, были воспитаны сосцами волчицы”. На востоке большим союзником Митридата против Римлян была общая к ним ненависть по случаю явного грабительства их проконсулов, неправедного их суда в тяжбах, великого мздоимства их мытарей и всяких сборщиков пошлин.

Но Митридат замышлял поднять весь мир на это волчье гнездо и намеревался сделать на него нападение оттуда, откуда меньше всего можно было его ожидать, именно со севера Италии. С этою целью он завел тесную дружбу со всеми варварами от Дона и Днепра до Адриатического и Балтийского моря. Он рассылал к ним послов, прямо просил помощи на Римлян, привлекал различными одолжениями и дарами, и главное обещаниями найти в Римских областях несметные сокровища. Его послы странствовали и к Кимврам. В наших же местах он поднял в Крыму Скифов и Тавров, а от Днепра до Дуная Сарматов-Царей, Сарматов-Языгов, Кораллов (несомненно Горалов на Карпатских горах), Бастарнов, храбрейший из всех придунайских иародов, и Фракийцев, живших на южном берегу Дуная до Гемуса и Родопа.

Любопытно, что собранное из этих стран войско состояло но преимуществу из пехоты, 190 тысяч пехоты и 16 тысяч конных; в числе конных были кроме Скифов и некоторые Кавказские народы. Одно это может показывать, что здесь жили по большой части хлебопашцы, и никто другой, как Славяне. Сверх того этой армии предшествовали толпы пеших же людей, которые расчищали дорогу, теребили путь, несли запасы и вели небольшой торг {Известно, что еще почти за два столетия до Митридата, во время войны сыновей Воспорского царя Перисада 1-го, в 311 г. до Р. X., вспомогательные Скифы поставили 20 тысяч пехоты и только 10 тысяч конницы. Диодор Сиц. XX. Все это обнаруживает, что большинство Скифского населения были земледельцы.}.

Но собравши сухопутный силы, Митридат не оставил без внимания и морских лодочных флотов, которыми владели приморские жители по всем берегам Черного моря. Он и их поднял на Рим, даже содержал морских разбойников на жалованьи и образовал из них такую морскую разбойничью силу, с которой Римляне потом едва могли справиться. Быть может и в это уже время Днепровские лодки также плавали по Черному морю, опустошая побережья римских владений. Это тем более вероятно, что во время войны Митридата со Скифами, которым на помощь приходили Роксоланы, его полководец Неоптолем на одной и той же переправе (на Воспоре Киммерийском, Керченский пролив) одолел варваров летом в морском сражении, а зимою в конном. Стало быть и скифские северные союзники тоже имели флоты.

Как бы ни было, но Митридатовы войны с Римом (с 90 года до Р. X.) должны были разнести между нашими варварами много новых сведений о богатых странах поморского Европейского и Азиатского юга. Митридат в этом отношении просветил варваров и указал им пути, как и откуда было легче всего добывать золото и даже ежегодную подать.

О другой стороны, послы Митридата, странствуя по землям, необходимо описывали пути, как ходить к варварам и где кто из них живет. Не из таких ли записок составилась потом география Марина Тирского, которая была сокращена Птолемеем. По крайней мере Страбон, кн. 1, гл. 2, прямо говорит, что дальнейшие страны Европы от Днестра до Кавказа сделал известными Митридат и его полководцы.

Еще прежде своей дружбы со сарматскими племенами от Днепра до Дуная и до Балтийского и Адриатического моря, Митридат совсем разгромил старых кочевников Скифов и тем, по всему вероятию, обеспечил свои сношения со северными, по преимуществу земледельческими народами. Он очень хвалился победами над Скифами. “Из смертных я один покорил Понт и всю Скифию, говорил он, ту Скифию, мимо которой прежде никто не мог ни безопасно пройти, ни приблизиться к ней. Два царя, Дарий Персидский и Филипп Македонский осмелились было, не покорить, а только войти в Скифию, и с позором бежали, бежали оттуда, откуда теперь мне прислано великое число войска на Римлян”.

Ясно из этих слов, что сильное кочевое племя наших южных степей было обессилено Митридатом окончательно. С той поры слава Скифов умолкла навсегда.

Война со Скифами началась по следующему обстоятельству. Лет за сто до Р. X. корсунские Греки, теснимые Скифами, призвали Митридата на помощь и отдались совсем в его покровительство. Скифы, известно, требовали дани больше прежнего. По этой же причине отдался во власть Митридату и Воспорский князь Перисад, так что Митридат неожиданно сделался властителем всего Крымского полуострова.

У Скифов был тогда царь Скилур, владевший вероятно всею Черноморскою страною, потому что Ольвия печатала его изображение и имя на своих монетах. У него было много сыновей (50 и 80) и старший Палак, именем которого и теперь называется Балаклава. После многих битв и Митридатова похода в самую Скифию, Скифское владычество во всей стране было уничтожено без остатка.

На помощь Скифам в это время приходили и северные их соседи, Роксоланы. Они пришли именно к Палаку в числе 50 тысяч под предводительством своего воеводы Тасия и считались воинственными, как говорит Страбон, но полководец Митридата Диофант, воевавший с ним около Корсуня, разбил их с шестью тысячами своего войска. Большая часть их погибла.

По словам Страбона они были вооружены шлемами из воловьей толстой кожи и такою же бронею; щиты носили плетеные из дерева; оружие имели копья или дротики, лук и меч. Страбон не говорит, что это было конное войско. Судя по вооружению, скорее всего они приходили пешие (VII, 3–17).

Таким образом царство Геродотовских Скифов прекратило свое существование. Но любопытно, что тотчас после Скифов, в этих же странах возникаешь слава Роксолан, так бесславно и неудачно начавших свою историю в союзе со Скифами.

Были ли Роксоланы настоящими кочевниками, об этом до сих пор утвердительно сказать нельзя. Страбон, описавши вооружение Роксолан и сказавши, что с ними сходствует большая часть остальных (их соседей и соплеменников), делает очерк кочевого быта и ни слова не говорит, что именно так жили Роксоланы, а говорит вообще о степняках, кочевавших летом в равнинах, а зимою по болотам Меотиды.

Этот очерк стало быть относится или ко всем упомянутым им прежде народам, или же к одним только Скифам, обитавшим по близости Крыма. Самым северным, перед другими, Роксоланам было очень далеко уходить на зиму к болотам Азовского моря, тем более, что по Страбону же там жили Скифы и Савроматы, см. выше стр. 327. От этого общего очерка кочевого быта географ тотчас переходит к общему же очерку климата этих стран.

Таким образом Страбон ясно и точно не говорит, что Роксоланы были природные кочевники. У Римлян же, как мы заметили, вся Сарматия заключала в себе только кочевников, по той причине, что вся наша равнина представлялась им не иначе, как Скифскою степью.

“В последствии этот Сарматский народ (Роксоланы), говорит Шафарик, часто является в Римской истории, именно до самого конца 4-го столетия, причем жилища их всегда почти показываются на Черноморье, близ устья Днепра”.

В 69 году по Р. X. зимою в своем походе на Римские области они изрубили два римских полка и ворвались в Мизию (теперешняя Сербия). Их было 9 тысяч конницы. Пока они занимались своею добычею, рассеявшись по стране без всякой осторожности, наступило теплое время, пошли дожди и собрались римские войска. Третий легион при пособии вспомогательного войска напал на них врасплох.

Обремененные награбленным имуществом, в наставшую от дождей распутицу, Роксоланы не могли сопротивляться и были по большей части побиты. Тацита при этом рассказывает, что скользкая дорога лишила быстроты их коней. “Весьма чудно, прибавляешь он, что в этом случае вся храбрость Сарматская совсем пропала. Они вовсе не способны к пешим сражениям; когда же поотрядно пускаются в бой на конях, то едва ли какая рать может устоять против них. Но теперь не приносили им пользы ни копья, ни предлинные их мечи, которыми действуют они не иначе как ухватя обеими руками. Лошади их падали и вязли, как и люди, в глубоких и мягких снегах. Кроме того начальники и лучшие воины очень отягчены были своею бронею, которая состояла из железных дощечек или из самой жесткой кожи.

Храбрецов покрытых этою бронею, хотя удары и не проницали, но упавши на землю, во время схватки, они не могли подняться и притом вязли в снегу. Римляне в своих легких латах свободно поражали врагов метательными стрелами или копьями, а когда дело доходило до рукопашной битвы, кололи их вблизи легкими римскими мечами, против которых Сарматы не привыкли защищать себя даже и щитом. Малое число Роксолан, спасшихся от битвы, попряталось в болотах, где они все погибли или от стужи или от ран” {Тацит — история, кн. I, § 79.}.

Тацит в этом рассказе с особенным намерением желает выставить преимущества Римского вооружения и способа войны пред варварским, рисуя при этом Роксолан обычными красками, какими всегда описывались кочевники. Но из его же повествования видно, что на Роксолан, попавших на распутицу с тяжелым бременем различной добычи, врасплох напал целый легион (более 6000 ч.) свежего войска, при помощи свежих же вспомогательных отрядов. Конечно, конницы против пехоты вообще бороться было невозможно, а в распутицу на конях и уйти восвояси также было очень затруднительно.

В описании Тацита Роксоланы походят на истых кочевников, по неуменью продолжать битву пешими, в глубоких и топких снегах. Но зато предлинные их мечи, которыми владеть надо было обеими руками, прямо выводят их из разряда кочевых народов и прямо указываюсь, что прежде всего это были пешие ратники {Известно по Плутарху (в Марие), что длинными тяжелыми мечами работали против Римлян Кимвры.

Древние Киевские мечи, найденные в разное время в самом городе, как и в других Киевских местах, имеют длины около полутора аршина, а недавно открытый меч раскопками Московского Археологического Общества в кургане близ Смоленска, имеет длины около семи четвертей. Он был найден воткнутым в землю между двумя копьями; вблизи находился глиняный горшок с пеплом сожжения покойника. В Венедских-Славянскнх курганах на Балтийском Поморье, в Мекленбурге, в земле древних Варнов, находимые мечи тоже длинные, чем отличают самые могилы, как Славянские. Ж. М. Н. П. 1839, Март.}.

История таким образом свидетельствует, что Роксоланы уже во второй раз были побиты. К сожалению, она ничего не рассказывает о том, каким образом те же побитые Роксоланы стали брать с Рима дань, хотя бы под видом ежегодных подарков, как пишут римские историки, всегда отстраняя нисколько постыдное слово дань. Знаем только из одной надписи, относимой ко времени импер. Веспасиана, 69–79 г. по Р. X., что Римляне возвращают князьям Бастарнов и Роксоланов их сыновей, по всему вероятью бывших у Римлян в талях или в заложниках на случай ссоры и войны. Это показывает, что у Роксолан с Римом были сношения постоянные и притом мирные, союзные.

Знаем еще, что при импер. Адриане (117–138) Сарматы и Роксоланы возмутились против Рима именно за не платеж дани. Царь Роксоланский, говорит Спартиан (гл. 6), жаловался на уменьшение обычных даров, которые получал от Рима. Адриан, разобрав причину его неудовольствия, заключил с ним мир, то есть конечно удовлетворить его надлежащею прибавкою. В римских надписях этого времени упоминается даже имя Роксоланского царя: Распарасан {Если это имя объяснять из туземных звуков и предполагать, что оно составное, то в именах наших земель найдем: озеро Роспу, реки Росонь или Расонь, см. стр. 178, 181.

Припомним имя острова Rosphodusa, находившаяся в Перекопском заливе (Березань), и личное имя Иорнандова вождя Готов в 3-м веке, Респа. Наконец припомним вождя Дунайских Булгар, Аспаруха, который переселился на Дунай с устья Днепра. Птолемей упоминает в верхней Паннонии город Rhispia.}.

При Марке Аврелии на Рим поднялись все пограничные северные народы. Настала так называемая во всемирной истории Маркоманская война (166–180), которая, говорят, страшнее была Пунической. Немецкими учеными эта война только и называется Германскою. Между тем римские же древние писатели называюсь ее особо Германскою, Маркоманскою и особо Сарматскою, или лучше сказать, говорит Канитолин, войною многих народов, по той естественной причине, что Сарматы в ней участвовали, нисколько не меньше, если еще не больше Германцев.

Из Сарматских народов тогда воевали: Сарматы-Языги, Роксоланы, Бастарны, Аланы, Певкины, Костобоки (Капитолин, гл. 22). Страшнее всех были Языги, которые преимущественно перед другими прозываются именем Сарматов. Они продолжали войну и после того, как Германские племена были усмирены, то есть и тогда уже, когда великая Маркоманская или Немецкая война прекратилась. Добрейший Марк Аврелий очень жалел, что не удается ему совсем истребить этот беспокойный народ.

Спустя много лет после войны Языги возвратили Риму 100000 пленных римских (Моммсен V, 204) {Немецкие патриотические идеи никак не хотят допустить в историю той очевидной истины, что в разрушении Римской империи наравне с Германскими племенами участвовали и Славянские или вообще народности нашей Скифии и Сарматии; поэтому Маркоманская война у них именуется даже просто Немецкою, хотя в самом имени Маркоманя скрываются вообще пограничные обитатели севера Германии, в числе которых необходимо находились и Славяне от Одры и Вислы. Каждый исследователь, сколько-нибудь чуждый Немецкому патриотизму и Немецким воззрениям на историю, всегда в своих разысканиях встречается с этою Немецкою неправдою. Вот что заметил г. Дринов о Маркоманской войне: “Читая у Диона Кассия, современника этой войны и единственного источника для ее истории, какую значительную роль играли в ней не Немецкие народы, нельзя не удивляться односторонности тех Немецких историков, которые (Вебер), называя эту войну Немецкою войною, присваивают всю, так сказать, славу ее одним Немецким племенам…. Не Немецкими племенами они пренебрегают совсем, или раздают им какие-то бессмысленные роли, делая из них, если позволено так выразиться, прихвостней, так называемого, Маркоманского союза. Чтения Общ. Истор. 1872, кн. 4, стр. 50.}.

“Языги, говорит Дион Кассий, отделенные Римлянами (после завоевания Дакии) от своих Черноморских братьев, до тех пор воевали с импер. М. Аврелием, пока он не заключил с ними мир и не согласился на свободное сношение их начальников через Дакию с братьями их, Роксоланами, на Черном море” (Шафарик I, кн. II, 122).

По свидетельству Иорнанда, гл. 12, этих Языгов отделяло от Роксолан только русло Дуная, ибо Языги жили вверху реки, а Роксоланы владычествовали в устье, посреди же находилась Дакия, южною границею которой было именно только русло Дуная {Академик Васильевский (Ж. М. Н. Пр. 1882 г. Июль) говорит, что Языги отделяются от Роксолан только рекою Алютою, заимствуя это из текста Иорнанда (Гордана) по изданию Моммсена, где вместо alveo — русло, исправлено Алюта-река, что противоречит натуре и словам Иорнанда. Дакия окруженная горами как венцом (слова Иорнанда) находилась посреди Языгов и Роксолан.

Языги жили по Тейсу на Западе гор, Роксоланы на востоке от Дакии, занимая нижнее течение Дуная с устьми. Верхнее течение Алюты существует тоже с восточной стороны, но среди горного венца Дакии, ограничиваясь теми горами от полей Роксоланских и имея с южной стороны русло Дуная, которое, как поток реки, и составляло непосредственную границу между Языгами и Роксоланами.}. Нет сомнения, что самая причина столь упорной войны заключалась в притеснениях со стороны Римлян, отнимавших свободный проход по Дунаю.

На этом основании, что Языги и Роксоланы называются Сарматами, знаменитый славист Шафарик причисляет их к азиатам кочевникам, разумея в имени Сарматы неотменно только кочевников, вовсе забывая, что в Римскую эпоху имя Сармат сделалось простым географическим именем страны, а не народа, в роде нашей Сибири, обозначавшим все население восточной Европы, и по преимуществу Славян. Вопреки Шафарику многие и очень знаменитые Немецкие ученые не сомневаются, что Сарматы-Языги, были Славяне {Чтения Общ. Истор. 1872, кн. 4, статья г. Дринова, стр. 65.}. Следовательно и Роксоланы, по братству с ними, засвидетельствованному Дионом Кассием, были тоже Славяне.

Наименование Птолемеем по-Дунайских Языгов переселенцами, точно также, как и наименование Скимном Хиоским Бастарнов-Певкинов, на устьях Дуная, пришельцами (Зап. Одес. Общ. III, стр. 136, 137 и т. II, отд. 1, стр. 239) очень хорошо объясняет в своей географии Страбон (Кн. 7, гл. 3, § 17). Он говорит: “за Днестрянами к Днепру живут Языги-Сарматы, так называемые Василии; они живут и вдоль Истра, нередко по обоим его берегам” (где их знал уже Овидий, 7–17 год по Р. X.).

Затем, говоря о Крымском полуострове и приднепровье (глава 4, § 5) Страбон замечает, что из этого края, разоренного от беспрерывных войн, множество народа переходит за Днестр и даже за Дунай и остаются там на житье… Фракийцы, прибавляет географ, давали место переселенцами, где уступая силе, а где покидая землю по ее негодности”. Нет сомнения, что Митридатовы войны со Скифами были одною из первых причин для подобных переселений.

Итак, если, по признанию авторитетных ученых, по-дунайские Языги-Сарматы-переселенцы, были Славяне и были братья Роксоланам, то надо только удивляться, почему мы никак не хотим почитать Роксолан Славянами же нашей Киевской области, где по преимуществу отводят им место все древние писатели.

Коренное гнездо Роксолан может прямо указывать область Киевской реки Роси (по летописям) или Россы (по Щекатову и другим старым географиям и картам), долина которой исполнена речками и селениями, носящими тоже имя (см. выше стр. 176).

По Геродоту на этом самом месте жили Скифы пахари, оратаи, сеявшие хлеб для продажи, а следовательно и торговавшие им и на юг и на север, и на восток и на запад, и торговавшие не только хлебом, но и всеми другими предметами, которые они получали в обмен хлеба.

Развитие нашей страны было, конечно, прежде всего земледельческое, но именно в Киевской стороне, судя по свидетельству Геродота, оно было на половину торговое. И началось оно, по всему вероятию, с той поры, когда по берегам Черного моря, появились греческие колонии, за 700 и 600 лет до Р. X., не упоминая о Финикиянах.

Самые Греки переселились сюда потому, что хорошо знали природное богатство этих земель. Их промышленный, торговый нрав естественно распространялся и внутрь страны и естественно же должен был завязать торговые узлы в местностях, где тому способствовало само природное положение земли, какова именно была Киевская местность. Таким торговым узлам обыкновенно больше всего способствуют устья рек, в которых всегда и свивается торговое гнездо. Если греческая Ольвия, не говоря о других греческих городах нашего юга, находилась в устье двух богатых рек, то и Киев находился тоже в устье столько же богатых рек, сливающихся у его границы в одну еще более богатую и славную реку Днепр.

Киев или его край лежал, собственно, на Днепровом внутреннем устье. Отсюда к югу начинаюсь Поле-Степь-Пустыня, т. е. другой мир жизни, а к северу сплошной Лес, тоже иной мир жизни. Точно такое же положение на волжском северо-востоке занимала Суздальская земля при устье Оки; за нею Болгарская земля, лежавшая при устье Камы, а на Ильменском севере Новгород и Ладога, лежавшие при устье Ильменских рек. Где сливались в одно русло многие реки, там соединялись и многие люди в одну общую жизнь торгового города. Там вскоре являлось и богатство и известная степень образованности.

В Русской стороне развитие города, развитие первоначального общежития, торговли и промысла, а за ними известной степени богатства и образованности, началось в Киевской земле, в которой серединное иоложение занимала река Росса или Рось. Было ли это имя туземным, или, что также могло случиться, оно явилось с приходом в эти места Балтийских Ругов-Рогов-Велетов, поселившихся здесь тоже с торговыми целями, во всяком случае оно очень давнего происхождения и должно относиться по крайней мере ко времени первого появления в истории Роксолан, то есть к первому столетью до Р. X.

Что в начале об этом имени ничего не было слышно — это не удивительно. И о самой Ольвии немного рассказывает История и только поминает изредка одно ее имя. Не сохранись ее монет, надписей и других подобных памятников, наши сведения об Ольвии были бы также скудны, как и обо всей нашей стране. Ни Ольвия, ни наш Росс не отличались военными нравами и жили больше всего работою и торговлею. Приобрести же себе имя в истории возможно было только военным походом; вот почему о Россах под именем Роксолан узнают только тогда, когда Скифы позвали их к себе на помощь против Митридата Великаго. Да и после, как обыкновенно, об них упоминается только по случаю военных походов.

Скифы со времен Геродота жили если не в особой дружбе, то в большом согласии с Греками Днепровцами в Ольвии и Херсонцами в Крыму. Согласие это укреплялось и поддерживалось, конечно, обоюдными выгодами: Скифы наверное брали с Ольвии хорошую дань и за то берегли ее от других степняков и различных врагов, чего одного только и недоставало Грекам.

Точно также и по таким же причинам, Скифы должны были жить в согласии и со северными Днепровскими племенами, с земледельцами Славянами, доставлявшими им под видом дани и торговли хлеб, мед, дорогие меха северных зверей. В таком положении должны были находиться здешние дела в обыкновенную, так сказать, повседневную пору здешней жизни и здешних отношений.

Страбон очень верно обрисовывает это повседневное состояние дел между властителями и подданными. Он говорит: “Кочевники занимаются больше войнами, чем разбоями, а воюют всегда для дани. Предоставив землю тем, которые хотят заниматься земледелием, они довольствуются собиранием за нее условленной дани, да и то умеренной, потому что цель ее не избыток, а удовлетворение повседневных житейских потребностей.

Если дань не платят, они начинаюсь войну. В этом смысле Гомер называет их вместе и справедливейшими и (бедными) живущими Бог знает чем, так как они и не брались бы за оружие, если б им платили дань исправно. Не платят те, которые считают себя довольно сильными, чтобы легко отразить их нашествие или даже и не допустить их до своих земель”.

Эта заметка Страбона выводить нас, так сказать, на Божий свет из тех мрачных понятий, по которым нам всегда представлялось в средней истории, что кочевники вообще были ненасытные разбойники, что под их владычеством и вблизи их невозможно было существовать ни одному земледельческому народу. Если по берегам Черного моря греческие колонии жили покойно и даже процветали, сносясь и торгуя с теми же разбойниками Скифами, то и наши северные земледельцы точно также должны были, если и не процветать, то жить сытно под их покровительством, выплачивая разумеется условленные дани, а в иных случаях и запросные деньги, то есть поборы сверх условий.

Послушаем лучше всего самих Греков, как они рассказывают об этих своих отношениях к Скифам в эпоху нисколько позднее Геродотовой. Их рассказы записаны живьем не на бумаге и не одним человеком, а на мраморах, по определению всего города, по воле совета и народа, на память будущим родам о достославных подвигах на общую пользу славного их гражданина Протогена.

“Во первых, говорит эта мраморная летопись, когда царь Сайтафарн пришел (под Ольвию)… и требовал подарков по случаю своего прибытия (по-русски поклон, поклонные дары), а в городской сумме был недостаток, то, призванный народом на помощь (Протоген) дал 400 золотых монет… (Второе) когда Саии (скифский народ) прибыли во множестве для получения подарков, и народ не был в состоянии дать им, и хотел, чтоб Протоген помог в этом случае, он явился и представил 400 золотых монет…

Потом, когда царь Сайтафарн прибыль для принятия почестей на тот берег, и архонты собрали народ для совещания, где (на вече) извещено было о прибытии царя, равно как и о том, что в городской казне ничего не оставалось, предстал Протоген и предложил 900 золотых монет. Как же скоро послы (царя) получили деньги и Протоген с Аристократом вышли на встречу царю, который, хотя и принял подарки, но был разгневан и вступил в возвратный путь (конца недостает) {Протогенову надпись относят к 200-м годам до Р. X. или же к Митридатовым войнам. Славянские Древности Шафарика, т. I, кн. II, стр. 202.}.

Так жила Ольвия уже в последнее время своего существования, обедневшая и бессильная. Но в это же самое время, по-видимому, не так жили Роксоланы, способные не только защищать себя, но даже и помогать тем же Скифам. История Роксолан, однако, не показывает, что это был народ очень воинственный, очень сильный и могущественный, вроде древних Скпфов. Мы видели, что история знает только их неудачи.

Между тем древняя география и этнография ставят этот народ господствующим в нашей южной стране, а Великий Рим почему-то находить выгодным держать с ними союз и посылать им дары, в роде дани, об уменьшении которой жаловался Роксоланский царь, то есть попросту князь-предводитель. Очевидно, что могущество Роксолан заключалось не столько в их воинственности, сколько в политической силе самой их страны, с которою дружба быть может уравновешивала мирные отношения к другим варварам-соседям придунайских римских провинций.

Известно, что впоследствии владычество Роксоланского имени простиралось до самых Бастарнов или до вершин Днестра и до устьев Дуная. Вблизи этих мест Адриан и сносился с Роксоланским царем, и потому в этих же местах Плиний помещает народ Аорсов, а Птолемей-Арсиетов. Один из тридцати тиранов, самозванных императоров Рима, Региллиан (256–267), во время войны со сарматами, погиб от Роксолан по заговору римского же войска. Это опять указывает на связи Римлян с Роксоланами. Император Аврелиан (270–274), торжествуя свой Триумф, водил в процессии со скованными руками представителей всех побежденных варварских народов, и в том числе Готов, Аланов, Роксоланов, Сарматов, Франков, Свевян, Вандалов и Германцев.

 

—–

 

Так как Роксоланы были соседи с Бастарнами, то их имя нередко поминается рядом. Мы видели, что Страбон отделяет для Бастарнов обширный край к северу от Дуная между Германиею и устьем Днестра. Точно также и Птолемей почитает их одним из главных народов Европейской Сарматии и указываем их место вообще за Дакией к северу, не определяя границ, и упоминая только, что между Певкинами и Бастарнами живут Карпияне (в Карпатских горах); что под Бастарнами близ Дакии живут Тагры и под ними Тирахгеты (Днестровцы); что между Бастарнами и Роксоланами (у Днепра) живут Хуны.

Все эти показания отделяют для Бастарнов весь северо-восточный край Карпатских гор. Плиний тоже говорит, что против Дакии живут Бастарны и “другие германские народы”. При другом случае он прямо помещает их в числе Германских племен, конечно на том же основании, на каком и Тацит причисляет к Германцам Славян-Вендов, то есть обозначаешь, что племена Бастарнов были оседлые, а не кочевые.

Более древние историки, как мы говорили, называют Бастарнов Галатами, Галлами, Гетами, Скифами; на этом основании Шафарик настаивает, что они были Кельты.

Таким образом, сбивчивые показания источников дают полную возможность относить Бастарнов и Певкинов и к Галлам и к Германцам, о чем ученые спорят до сих пор. Историки описывают Бастарнов, что это был народ, отличавшийся огромным ростом, страшный по виду и особенно сильный в коннице {В этом случае, по представлению латинских писателей, они должны бы вполне походить на кочевников-Сарматов, ибо Роксолан потому и причисляют к азиатам, что они выходили воевать конницею. Но по немецким мнениям Бастарны были первым по времени немецким народом, блистательно выступившим на поприще истории и составляли, так сказать, передовой форпост Германства. Вот почему здесь конница уже не должна обозначать кочевников.}.

Бастарны не занимались земледелием, не плавали по морю, не имели стад для своего прокормления. Делом их жизни было сражаться и побеждать врагов. На войне они обладали каким-то удивительным искусством устрашать врага и обманывать его необыкновенными хитростями {Плутарх: Пав. Эмилий.}. Ко всему этому присоединялась жадность к золоту. Когда последний Македонский царь Персей в 170 г. до Р. X. призвал их на помощь против Римлян, они потребовали по 10 золотых на каждого всадника, по 5 на каждого пешего и по 1000 на каждого предводителя. Во времена Митридата за 100 лет до Р. X. Бастарны почитались храбрейшим из всех окрестных народов.

Немецкие ученые, как мы сказали, причисляют их вместе с Певкинами и даже Карпами к германскому племени, основываясь главным образом на свидетельстве Плиния, и особенно на том обстоятельстве, что Бастарны явились к Персею хотя и конницею, но с параватами или пехотинцами, которые по одному находились при каждом конном воине, заступали место убитых всадников и при всяких случаях помогали им.

В известном смысле это были паробки. По описанию Юлия Кесаря точно так воевали Германцы (кн. 1, гл. 48). Но нет сомнения, что точно так воевали и Галлы и другие народы, имевшие у себя пешую рать. Это доказательство еще слишком слабо для того, чтобы причислять их к Германцам. Что Тацит говорит о наречии Бастарнов, что по наречию, по одежде, по образу постройки жилищ, они сходствуют с Германцами, то это обстоятельство также ослабляется его недоумением, куда отнести это племя, к Германцам, или к Сарматам-кочевникам, которое вполне подтверждаете только то, что он не знал хорошо, какой это народ.

Бастарны и Певкины обитали на восточном склоне Карпатских гор до Днестра. Их именами прозывались и самые горы, Альпы Бастарнские, горы Певкинские. Подле них жили и Карпиды — Славяне Хорваты, от которых получил имя и весь Карпатский хребет. Если Бастарны были Германцы и при том по Страбону разделялись на многие племена, то они непременно должны оставить по себе память в именах земли и рек, на которых жили, ибо такая память сохраняется дольше всего. Так память о Галатах в этих местах сохранилась, пожалуй, в имени Русского Галича и Галицкого княжества. Что Галаты здесь жили, на это указывает несомненная надпись на одном Ольвийском мраморе. И очевидно, что эти Галаты суть позднейшие Влахи, с которыми вперемешку всегда жили и Славяне.

Впрочем посмотрим, что осталось на тех самых землях, на которых некогда жили Певкины и Бастарны.

По восточному склону Карпатских гор теперь существует Буковина — земля по преимуществу Славянская, имя которой несомненно звучит в имени огреченных и олатыненных Певкинов. От Буковины прямо к югу тянется хребет, называемый Стерни-гора {Пользуемся картами: Подробной России 1815 г.; Европейской Турции, Париж 1822 г.; Венгрии — Вена 1849 г.}.

От Буковины этот хребет отделяется рекою Быстрицею, которая прозывается Золотою Быстрицею (Goldene Bisztritz, Bisztra) и вытекает из-под горы, называемой Gallatz. Она течет от запада к востоку, поворачивает потом к югу и впадает пониже р. Молдавы в Сереть. Ее именем называется город и уезд. В нее впадает также малая Быстрица, по Валашски Beszterce. Неподалеку с того же хребта к западу в р. Самош течет другая Быстрица, на которой стоит тоже онемеченный город Бистриц, именуемый по Валашски Besztertze, Бестерче.

Это самое место, по указанию древних географов было жилищем Бастарнов, так сказать, их гнездом. Но их славное и чисто Славянское имя распространялось во все стороны Карпатских гор, ибо вся эта местность беспрестанно оглашается Славянским коренным именем Стрый (Быстрый); отсюда и огреченное Тирас. На верху Днестра и почти из одной с ним горы текут в Днестр Быстрица и Стрый, а затем еще две Быстрицы, которые сливаются потом в одну Быстрицу несколько пониже древнего Галича. В этот же поток течет Стримба, впадающая в реку Ворону, и с нею в Быстрицу. Все эти реки текут с гор, с правой стороны Днестра, повыше Буковины.

Можно отыскать несколько и других таких имен, но для нашей цели и этого довольно. Быстрица по Валашски произносится Бестерче, след. и наше Быстрый в древнее время Валахами изменялось в Бастар и Бестер. Нам кажется, что в этих двух именах, Быстрый и Бастар заключается вся история Бастарнов или Бастернов. Это Славянские Быстряне, жившие бок о бок, только через горный хребет с Галатами или Валахами, древними Даками и еще древнейшими Агафирсами, из земли которых по Геродоту текла р. Морошь, берущая начало из западного хребта Стерни-горы, по восточному склону которого против того же места протекает р. Быстрпца, впадающая в Сереть.

Точно также и Тейс берет начало, направляясь к западу, из одной горы с двумя верхними Быстрицами, впадающими в Днестр. Здесь была граница между Скифами и Агафирсами, а из этого ясно также, кого Геродот называл Скифами, да притом еще древними, отделяя их от новых, или, как он же говорит, настоящих Скифов, царующих, свободных, собственно кочевников (IV, гл. 20, 81, 110). Ясно также, что древние Агафирсы оставили свое потомство в нынешних Валахах, Румунах.

Наименование Бастарнов Галатами могло явиться по той причине, что они, в то время владычествовали вместе с Галатами и ходили за одно с ними же в походы, отчего быть может, Днестровское племя Славян стало называться Галичанами, а страна их Галидиею, если не упоминать об Алазонах Геродота.

По Тациту Певкины-Буковинцы и Бастарны один и тот же народ. Птолемей между этими двумя именами помещает третье — Карпы, то есть олатыненное Хорваты (Грбы). Все это несомненно были племена Славянские, потомки которых живут и теперь на своих местах, сохраняя отчасти даже и средневековой образ жизни, каковы напр. нынешние Горалы, обитающие между Дуклою и Станиславовым. Но когда здесь жили Германцы и куда они потом ушли, история об этом ничего не знает, сообщая сведение только о нашествии сюда Готов уже в 3-м веке по Р. X.

Для нашей истории Бастарны примечательны тем, что на их местах впоследствии возникает очень сильное русское Галицкое княжество, и что эти Галаты-Бастарны, по образу своей жизни, уже за 170 лет до Р. X. обнаруживают вполне казацкое бытовое устройство, которое, по-видимому, было общим типом для устройства и других военных дружин, скоплявшихся в разное время не только в Карпатских горах, но и по всем большим рекам нашего Черноморского Юга.

Марконанская и Сарматская война послужила как бы военного школою для всех пограничных Риму северных народов от Рейна до Днепра. Она научила эти народы подниматься на Римские области не в одиночку, а целыми союзами. Она, в чем нет сомнения, воспитала целое племя особых военных дружин, которые с того времени исключительно должны были жить работою меча. Между прочим она же выдвинула на историческую сцену и знаменитых Готов, слава которых при помощи их же историка Иорнанда, как и в новейшее время покрыла тьмою все деяния остальных соседних народов.

Иорнанд рассказывает между многими баснями и то, что Готы вышли будто бы из Скандинавии. Но мы видели, стр. 155, как была просторна Иорнандова Скандинавия. Во времена Тацита, т. е. лет за сто до Германо-Сарматской войны, Готы обитали где-то вблизи Балтийского моря в соседстве со славянами-Венедами. Иорнанд указывает устье Вислы (Готисканция, Гданск, Данциг). Отсюда они стали подвигаться к Траяновой Дакии около 215 г. и после многих побоищ утвердились в ней в 271 году.

По этому случаю немецкие историки уже прямо говорят, что Готы овладели всею страною от Тейса по горам Карпатским, по Черному морю и до самого Дона. Но на поверку выходит, что они владели только западною частью одной Дакии, т. е. областью Тейса, ибо восточная ее часть по нижнему Дунаю и до Днестра искони принадлежала Сарматам, т. е. тутошним Славянским племенам, обитателям Карпатских гор и Днестровской стороны {Чтения в Общ. Истор. 1872, кв. 4. Статья г. Дранова, стр. 52–53.}. Наши Карпы или собственно Хорваты в 237–238 г., совсем независимо от Готов, нападали на Мизию и в добавок почитали себя еще знатнее Готов.

Еще около 230 года Карпы послали послов к губернатору Мизии Менофилу и требовали чтобы Римляне и им платили дань, какую платят Готам. “Почему Готам вы даете деньги, а нам не даете?” спрашивай Карпы. Менофил ответил, что у императора много денег и он дает деньги тем, кто у него просит. “Пусть он и нас считает в числе таких же просителей. Пусть дает и нам деньги. Мы знатнее Готов”, подтвердили Карпы. Но, заручившись союзом с одним врагом, Рим по обычаю презирал остальных соседних варваров, очень верно рассчитывая, что союзник всегда окажет надобное содействие, дабы укротить соседа.

Менофил с должным высокомерием провел Хорватов обещанием донести об их требованиях императору и объявил потом, чтобы они сами отправились в Рим: “Бросьтесь к ногам императора, просите его, вероятно ваша просьба будет услышана” говорил он, оканчивая свои переговоры с Хорватами. Через несколько лет Хорваты действительно бросились опустошать Мизию, как упомянуто (в 245 г.).

Этот анекдот, случайно уцелевший в исторических отрывках, свидетельствует по крайней мере одно, что в половине 3-го века Готы вовсе еще не владели Карпатскою страною.

Открывается также, что и завоевание Готами Дакии совершилось только по случаю особого движения на Рим Хорватов и других соседних Черноморских Славян. В царствование Галла, 251–253 г., на сцену являются вместе с Готами и Карпами, Вораны и Уругунды, которые (Вораны), как говорится по-русски, затыкают за пояс прославленных Готов. По-видимому это был крепкий союз всех южных Славянских племен от Карпат до Днепра и Дона, работавших за одно с Готами, и как потом оказалось, только в их пользу.

Историк Зосим называет этих союзников одним именем, Скифами, в которых западные писатели видят одних Готов. Однако даже и Моммсен замечает, что в сущности было бы более правильно называть эти набеги Скифскими, а не Готскими (V, 216). В них участвовали и Готы, но не выдающимся образом. Историк Зосим очень часто поясняет, что эти Скифы были Готы, Вораны, Уругунды, Карпы, Певкины. По его словам они опустошили все по-Дунайские области империи, разрушили все города, и не только господствовали в Европе, но разоряли все побережье Малой Азии от Кавказа и до Ефеса.

В 255 г. Вораны именно одни Вораны, а не Готы, как настойчиво твердит наука о Готах, попытались сделать набег даже в Азию и легко устроили это при помощи жителей Воспоры, которые из страха перед ними дали им суда и показали путь при переправе. Варвары прежде всего напали на Питиунт (Пицунда), но были отбиты и спаслись на захваченных где могли судах, возвратились восвояси.

В 256 г. Скифы (Вораны) снова переправились в Азию тем же способом на судах Воспорян и опять напали на Питиунт, а потом на Трапезунт, взяли оба города, опустошила всю страну и возвратились с огромным количеством кораблей.

Соседние Скифы, увидав привезенные награбленные богатства возымели желание совершить подобный же набег и стали заготовлять суда. Они не признали полезным предпринять набег одинаковым способом с Воранами, как продолжительный и трудный и по опустошенным уже местам. Дождавшись зимы, они пустились в путь, вместо восточной, по западной стороне Черного моря, при чем пехота шла по берегу, а судовая рать в уровень с нею по морю.

В Византийском проливе Скифы, найдя у рыбаков суда, посадили на них пехоту, переправились все-таки в Азию и взяли Халкидон; затем опустошили города Никомидии и Никэи, в том числе и город Киос.

Для дальнейших набегов, Скифы вступили между собою в соглашение, сплотившись воедино из всякого племени и рода и распространяли свои нашествия по Элладе до самых Афин и в Италию до самого Рима.

Из этих свидетельств видно, что не одни единственные для науки Готфы руководили упоминаемыми набегами, но и соседние с Воранами и остальные Скифы работали сами собою помимо Готов, сплотившись даже в одно целое, которому в это время не доставало только предводителя в роде Аттилы.

Поэтому напрасно покойный академик В. Г. Васильевский с презрением отзывается о загадочных, по его словам, Воранах, как о Славянском (по нашему мнению) народце, под руководством Готов приучавшемся разъезжать по морям подобно будущим Варягам {Ж. М. Н. Пр. 1878, Январь, стр. 96. Статья, Житие Иоанна Готского, написанная крайне односторонне в восхваление Готов.}.

При императоре Галлиене, 259–268 г., никто уже не сопротивлялся этим Воранам, Готам, Карпам, Уругундам, и никакая сторона Империи и верхней Италии не была в безопасности от их набегов. Мы уже высказали предположение, что в имени этих Воранов и Урутундов могут в действительности скрываться те же Балтийские, Тацитовские Варины, Варны и Види-Варии 6-го века, по нашей летописи Варяги.

Иорнанд (гл. 20) рассказывает, что во время упомянутых сейчас набегов предводителями Готов были Респа, Ведуко, Туро и Варо. По обыкновению древних писателей в личных именах очень часто обозначались имена целых племен или самой страны, откуда являлось племя. Поэтому и здесь легко могло случиться, что имя Варо означает дружину Воранов, как имя Туро целое племя наших Туровцев или Стурнов Птолемея.

Во всяком случае наш Тур, пришедший от Варягов, находить в Иорнандовом Туре прямого своего предка. Пршгомним, что у этого писателя не все его Готы были истинными Германскими Готами. У него этим именем покрыты многие войны и движения варваров вовсе не готско-германского происхождения. Он видел своих Готов и в Гетах задунайских и во всех народностях, носивших неопределенное общее имя Скифов и Сарматов.

Заметим также, что движение Готов от Балтийского моря к Черному мимо Карпатсках гор обозначало в сущности общее движение тамошних племен к Черноморскому югу, более богатому и более промышленному, чем их Балтийское поморье. Очень также вероятно, что это движение началось еще по возбужденно Митридата Великого и с особою силою должно было распространиться во время Маркоманской и Сарматской войны с Римом. Поэтому нет ни малейшей причины сомневаться, что предприимчивые балтийские моряки — Варины явились в это время хозяевами и на Черноморском юге, под именем Воранов. Другие помянутые народы, кроме Готов, были тутошние. Это Карпы-Хорваты, Певкины-Буковинцы, Уругунды — Страбоновские Урги (вероятные Булгары) и Герулы.

 

—–

 

Кроме Воранов, особенного внимания заслуживают Герулы. При импер. Галлиене (267 г.) с Меотийских болот на 500 судах они ходили опустошать Архипелага, проникли в самые Афины, и были потом отбиты историком Дексиппом. Затем они участвовали в других общих походах, о которых говорено выше. Их местожительство довольно точно указывает историк Иорнанд. По его словам этот народ населял топкие места вблизи Меотийских болот, называемые у Греков Hele, Илея Геродота, откуда произошло и название Герулов (другие историки именуют их Елурами, Ерулами).

Они отличались быстротою и дерзостью своих набегов, так что и самые их жилища-болота историк обозначает вообще коварными, изменническими. Во время Готского Эрманарика все народы вербовали у них легкую пехоту для войска {Тоже самое говорит о Днепровской стране писатель 16-го века, Михалон-Литвин.

“Киевская область, пишет он, знаменита стечением всяких людей…. Из них одни, убегая от власти отцовской или от рабства, работы, наказаний и долгов, другие отыскивая себе выгоды и лучшего места, приходят сюда, особенно весною…. А познакомившись с удовольствиями этой страны, они никогда уже не возвращаются к своим; в короткое время они делаются опытными охотниками, ходя на медведя и диких быков, а привыкши к этим опасностями становятся смелее, и потому здесь легко добывать множество хороших солдат”. Архив Калачева, кн. 2, половина 2, М. 1854, стр. 69.}.

Те же условия и обстоятельства жизни нашего юга существовали несомненно с незапамятных времен и всегда способствовали нарождению здесь тех вольных дружин, который больше всего нам известны под именем казаков. Сила этих дружин увеличивалась, упадала, совсем исчезала, появлялась снова; дружины, по вызову или по тесноте, переходили в другие страны, переселялись; но дружинное гнездо оставалось по прежнему на своем месте и по прежнему все ему чуждое, если такое приходило, ославянивало народными силами того же южного малоросийского или в собственном смысле Русского племени.

По свидетельству Прокопия, Герулы, жившие уже на Дунае, в своих нравах и обычаях очень отличались от других народов. Они поклонялись многим богам и приносили им человеческие жертвы. Кто приближался к немощной старости или впадал в тяжкую и безнадежную болезнь, тот сам же просил или должен был просить смерти. Тогда родные приготовляли ему костер и на верху костра клали немощное тело. На костер с ножом в руке всходил один из Герулов, не родственник, потому что родственникам это воспрещалось, и умерщвлял ненадобного для жизни.

Родные подкладывали огонь и когда покойник сгорал вместе с костром, собирали его кости и хоронили, покрывали их насыпью или курганом. Точно также, вдова умершего, если хотела показать свою добродетель и сохранить честь и славу вдовы, должна была умереть на могиле мужа. Ее удавливали или удушали. Неисполнившая этого обычая была гонима и ненавидима родными покойника. Герулы вообще имели дикие нравы, то есть, нисколько не уважали власти и со своим владыкой обходились, как с равным, не оказывая ему особого почета. По-видимому это была в полном смысле казацкая дружина.

В 5 веке жилища Герулов обозначаются на север от нижнего Дуная. Те ли это Герулы, которые жили в устье Днепра, или теперь этим же именем прозывается другое уже по-Дунайское племя, неизвестно. Гораздо прежде здесь же упоминаются Кораллы, а гораздо после Горалы. Затем Прокопий рассказывает об их переселении (в 495 году). Одной их дружине пришлось найти себе жилище в Иллирике, другие, пройдя земли многих Славянских народов, достигли великими пустынями страны Варнов и Датчан, а потом морем переплыли в землю Туле, где тамошний народ Гауты, дали им место для поселения. Земля (остров) Туле по понятиям Византийцев означала страну неопределенную, лежавшую далеко на севере за морем.

Это переселение Герулов в Славянскую Балтийскую украйну дает повод предполагать, что они сами были выходцами из той же страны и теперь возвращались только домой. Во всяком случае их путешествие показывает связи Черноморских народов с Балтийскими, связи, которые, быть может, держались по преимуществу только одноплеменностью этих народов.

Оставшиеся над Дунаем Герулы впоследствии, уже в 6 веке, призывали себе князей из этой заморской страны Туле, которая, по всему вероятию, находилась на островах, в устьях Немана. Можно с большим правдоподобием гадать, что Герулы были товарищи Воранов и заодно с ними господствовали в нашей Днепровской стране, как и на всем Черноморье.

Немецкие ученые, конечно, Герулов причисляют к Германскому племени. Но другие (Лелевель) с равным успехом доказывают, что это были древние Литовцы. Очень многое заставляет также полагать, что это былиПиавяне. Имена их вождей звучать не мало по-славянски, каковы: Навловат, Охон (Огонь, по немецки читают Гакон), Свартуа (Swartow) Алоуеф, Олуй (Лой, Лоев), Синдовал, Синдовалд (Sandow, Waldow) (Овентовлад), Аорд (Рад), и другие.

В 6 веке, как увидим, имя Герулов опять поминается, хотя и не ясно, вблизи Меотийского озера, в области нашей древней Тмутаракани, и затем исчезаете со страниц летописей.

 

—–

 

Что касается морских походов, в Азию и даже в Средиземное море, то историк Зосим, прямо говорит, что главными деятелями и руководителями в этом предприятии были Воравы {Именем которых в 10-м веке еще обозначалось одно место на Днепре — Ворион. Лев Дьякон, 193.}.

Историк Зосим продолжает, что так названные им остальные Скифы, ходившие по морю и по суху, прельщенные успехом своего похода, соединились с Герулами, Певкинами и Готами, собрались у р. Тиры в окрестностях Днестра, построили 6000, по другим 2000 кораблей, посадили на них 320 тысяч войска, след. от 50 до 60 человек на каждый корабль, и снова отправились на добычу. Теперь они шли в Геллеспонт, намереваясь пробраться в настоящую Грецию. Но в проливе их настигла буря.

Многие корабли погибли. Оставшиеся подались к Кизику к Малой Азии. Ушедши от бури, они продолжали свой путь и собрались у Афонской горы. Здесь починили суда и потом высадились к городам Кассандрии и Фессалонике для осады. В то время, как сухопутные опустошали внутренние страны, моряки грабили берега Фессалии и Греции (Эллады), опасаясь однако приступать к городам, потому что города были сильно защищены.

И те и другие потом были вытеснены римскими войсками, которыми предводительствовал сам император Клавдий {Он, хвастаясь своими подвигами, писал между прочим Сенату: “Мы разбит триста двадцать тысяч Готфов, потопили две тысячи судов; реки покрыты щитами; по всем берегам валяются дротики и копья; поля исполнены костей; нет ни единой дороги, которая бы чем завалена не была; великое множество телег и колясок оставлено. Женщин столь много в полон взяли, что победу одержавший воин, каждый может их иметь по две или по четыре (Требеллий Поллион о Клавдие, гл. 8). По римским понятиям Готы были такое же географическое имя, как и Скифы.}.

Все это показывает с одной стороны слабость и беззащитность Римской державы, а с другой служить несомненным свидетельством, что в половине 3-го века, на далеком от Рима северо-востоке, в Днестровской области, образовался народный союз, о котором упоминает и Зосим, как говорено выше, готовый сложиться в особое государство и стать весьма опасным соседом для Рима. Требовалось разрушить эту варварскую силу и вот почему импер. Аврелиан в 271 г. заключает с Готами мир и уступает им Дакию, т. е. западную ее часть, которая пока оставалась еще в руках Рима. С этой поры идет иная политика в отношении к варварам. Рим изыскивает все способы ссорить их между собою (272–333 г.).

Готы замолкли, но Карпы, Бастарны и вообще Сарматы-Славяне продолжают свои набеги. Империя ведет с ними долгую и ожесточенную борьбу, переселяет их десятками и даже сотнями тысяч в свои земли. Император Аврелиан (270–275 г.), получивши за свои войны со сарматами титул Сарматского, разбил в 273 г. войска Карпов. Раболепный сенат тотчас наименовал его и Карпиком. Император однако считал победу свою ничтожною и с насмешкою ответил сенату: “Теперь, господа, осталось назвать меня Карпискулом”. Это было название особого рода башмаков. При общем титуле: Сарматский, частные имена конечно уже значили немного. Он именовался Готским, Сарматским, Армянским, Парфянским и т. д.

В 275 г. при импер. Таците поднялись какие-то многие варвары с Меотиды, переправились через озеро, след. от устья Дона и через Понт, совершили набег до Киликии. Они собрались будто еще по призыву Аврелиана в помощь ему на Персидскую войну. Благоразумными советами, при помощи войска, Тацит принудил их возвратиться по домам. Это отрывочное известие поясняет, почему и прежде далекие Роксоланы получали от Рима годовые подарки, стипендии, субсидии. Рим, стало быть, постоянно поддерживал с ними сношения и готовил их всегда про запас на случай войны с востоком.

Особенно много воевал со сарматами император Проб (276–281 г.), титулованный также Сарматским. Еще будучи трибуном, он отличился где-то за Дунаем, за что всенародно был награжден 4 копьями, двумя коронами осыпными, одною короною гражданскою, четырьмя знаменами, двумя золотыми ожерельями, золотою цепью и жертвенною чашею в 5 фунтов. Сделавшись императором, он своими походами навел такой страх на все по-Дунайские Гетические народы, что они покорились и просили мира. По этому случаю он переселил в Римские земли во Фракию сто тысяч Бастарнов.

По смерти Проба Сарматы опять поднялись и угрожали нашествием не только на Иллирик, но и на Фракию и на Италию. Импер. Кар (282–283 г.) усмирил их, побивши на месте, где-то на нижнем Дунае, 16 тысяч и взявши в плен 20 тысяч чел. обоего пола.

Затем Сарматские войны по прежнему продолжались при императорах Галерии и Диоклетиане (284–305 г.). Воюя порознь и вместе, императоры успели наконец совсем покорить Карпов и Бастарнов, из которых великое множество пленных поселили в Римских областях.

С тех пор слава Бастарнов и самое их имя исчезают из Истории; но, конечно, не вследствие только этих побед, но главным образом при помощи той политики, которую теперь особенно стали распространять императоры между своими задунайскими врагами {Впрочем некоторые писатели 5-го века (Юлий Гонорий) еще упоминают, быть может, по книжной памяти, Сарматов, Бастарнов, Карпов, Готов, Дулов и Гепидов. Чтения И. О. И. и Др. 1847, No 5. Сум о Галиции, стр. 8.}.

Импер. Диоклетиан устроил дело так, что варвары оставили Рим в покое и стали с ожесточением истреблять друг друга. Хитрыми происками он натравлял их друг на друга и особенно поддерживал против Сарматов своих друзей Готов. Готы в 290 г. напали на Уругундов, жителей по-Днестровского края, и совсем бы их истребили, если б не получили отпор со стороны пришедших им на защиту соседних племен и Алан.

Так, вероятно, в союзе с Римлянами Готы еще прежде теснили Карпов и Бастарнов, которые по необходимости отдавались в руки Римлян, прося только земель для поселения. Сами Римляне, стало быть, прочищали дорогу Готам для дальнейших завоеваний в Славянских землях.

В царствование Константина Великого, в 321 г., Сарматы, обитавшие у озера Меотиды, под предводительством царя Росимода (Равсимода, Rausimoda) пришли на судах на Дунай и осадили там какой-то город. Сам император поспешил на защиту и, как говорит историк Зосим, когда Росимод снова сел на корабли и переправился через Дунай, Константин пошел по его пятам, напал на его полки, разбил их, при чем был убить и Росимод. Говорят, что эта победа ознаменована была учреждением особых игр, названных в ее память Сарматскими.

Спустя несколько лет, в 332 г., Сарматы, воюя с Готами и стесненные ими, просили у императора помощи. Кочевники конечно не стали бы просить о помощи. Впереди и позади их была вольная степь, куда они непременно бы ушли с тем, чтобы воротиться с новыми ордами и по-новому разделаться с врагами. Ясно, что о помощи просили те Сарматы, которые жили крепкими корнями в своей земле, и старались при помощи императора удержать напор Готов. Константин воспользовался случаем, дабы ослабить соседа, который становился очень сильным и опасным.

Готы были укрощены и лишены дани, которая с давних времен ежегодно им платилась. Но заключенный с ними мир видно не полюбился Сарматам, которые вслед за тем стали опустошать Мизию и Фракию. Император однако усмирил и их и принудил к миру, какой сам предписал; при чем 300 тысяч Сарматов-Языгов добровольно переселились во Фракию, также за устья Дуная, даже в Македонию и Италию {Чтен. Общ. И. и Др. 1872 г.. Статья г. Дринова, стр. 56.}.

Вся предыдущая история очень явственно свидетельствует, что движение Готов к Черному морю и дальше на восток началось при общем восстании против Рима всех прикарпатских и придунайских народов; что сначала Готы были рядовыми в этих полчищах и походах, что потом, ловя в мутной воде рыбу, они вошли в союз с Римом, вследствие чего и овладели западною Дакией.

Утвердившись в этой земле, они пошли дальше, быть может употребляя все меры, чтобы ссорить своих Сарматских соседей с Римом и тем вызывать беспрестанные их войны, который и окончились рассеянием прикарпатского населения, его переселением не только в Римские области, но по всему вероятью и дальше за Днестр, на восток и на север. Мы видели, что дела в этом порядке тянулись целое столетие. Карпы, Бастарны и другие их соседи постепенно ослабевали.

Тем крепче и сильнее становились Готы. Однако последние события при импер. Константине тоже очень явственно свидетельствуют, что в первой половине 4-го века владычество Готов все-таки не простиралось еще до Черного моря, и что они действительно в это время стремились покорить себе Славянские Черноморские племена, с какою целью постоянно с ними и воевали. Вот почему теснота от Готов заставила 300 тысяч Сармат-Языгов покинуть свою родину.

Видимо, что новая Римская политика, старавшаяся обессиливать врагов, защищая и поддерживая того, кто был менее опасен или в известных обстоятельствах наиболее полезен, особенно была выгодна только для одних Готов. Это очень хорошо объясняется тем, что Готы жили с Империей в более близких сношениях, чем наши рассеянные и более удаленные Сарматы. Готы и в Риме всегда были свои люди, служили в Римском войске и умели направлять варварские дела лишь на пользу себе.

 

—–

 

Неизвестно, что происходило в наших краях после смерти Константина Великого, но спустя лет 40 после его счастливой войны с Готами, а потом со сарматами, мы видим, что этих Готов гонит из Сарматии от Днепра новый, до тех пор невиданный и неслыханный народ — Унны. Так были в свое время встречены и Грутунги, как никому неведомое племя.

К этому темному промежутку времени относится и широкая слава Готского героя-завоевателя Эрманарика (332–350), описанная готским историком-патриотом Иорнандом.

Иорнанд, “единственный и драгоценный источник для эпохи переселения народов”, писавший в половине 6-го века о делах Готских 4-го века, следов. после того спустя 200 лет, изобразил историю Готов такими чертами, что перед Готами побледнели все другие народности и самые Скифы. По его рассказам Готы были эти самые Геродотовские Скифы. Они воевали даже с Персидским Киром и конечно уничтожили его.

Все славное, что у древних отнесено к Скифам и обозначено их именем, у Иорнанда является делами Готов {Так по завету Иорнанда понимает эти дела и ученая история, покрывая именем Готов все движения разнородных племен во время их походов в 3-м веке по Р. X., о чем даже Моммсен, записал, что здесь Готы играли роль не выдающуюся.}; или, как справедливо замечает Вельтман: “Там, где дело шло о славных делах Скифов, там Скифы, по Иорнанду, были собственно Готы; там, где собственно Готам, за грехи их, приходилось терпеть беды и бежать от Скифов, там Скифы обращались в неведомых Гуннов, в нечистую силу, с которою человеческим силам невозможно было бороться”.

Такова в сущности характеристика Готской Истории Иорнанда, которую подтверждают, Шафарик и Гильфердинг. Здесь невольно припомнишь ту древнюю истину, что великие люди, как и великие народы, получают себе историческое величие не столько от своих дел, сколько от искусства историков, умеющих хорошо и достославно изобразить эти дела. Понятное дело, что и всякое бесславие человека и целого народа тоже вполне зависит от писателей, умеющих хорошо и достославно выставить на вид только одно бесславие своих героев.

Как бы ни было, но историк Иорнанд во многих случаях один свидетель и мы по необходимости должны верить ему одному.

Если б наш Нестор был столько же знаком с латинскою, а кроме византийской и с древнею греческою письменностью, если бы он был такой же хвастливый патриот и точно также пользовался бы народными песнями и сказками, то несомненно и мы имели бы хорошую, полную и славную историю о тех же знаменитых Скифах под именем Славян. Вдобавок, эта история была бы несравненно ближе к правдоподобию, так как славные Скифы жили в нашей стране бок о бок с нашими Славянами.

Об Эрманарике Иорнанд повествует, что это был Готический Александр Македонский. Он покорил множество северных народов, всю Скифию и Германию. Скифия значит наша сторона. Историк приводить имена покоренных народов. Немецкие ученые Тунман, Шлецер и другие, а за ними Русские стараются прочесть, а теперь по заученному все положительно читают в этой этнографии те именно названия различных северных племен, какие сообщает наш Нестор, писавший свою летопись спустя 700 лет после смерти Эрманарика. Выходить, что Эрманарик владел Чудью, Корсью, Весью, Мерею, Мордвою, даже Черемисою, а в том числе и Роксоланами, о чем прямо говорит сам Иорнанд, и о чем исследователи, стоящие в Норманнском тупике, никак не желают упомянуть, ни под каким видом не желают пропустить Роксолан в их же Русскую историю.

Выходить вообще, что Эрманарик владел таким пространством Европейской России, каким не владела и Славная Русь 11-го века. Историк сверх того говорит, что Эрманарик покорил еще Герулов, живших у Меотийских болот, а потом Венетов (Славян), которые были очень многочисленны, но неопытны в военном деле. Однако, “никакая многочисленность людей невоинственных, прибавляет он, не может устоять против вооруженной силы, особенно если и Бог поможет”. Таким же образом Эрманарик покорил и северный народ Эстов.

И вот по этому сказанию Царство Эрманарика простиралось от Черного моря до Балтийского и даже до Белого моря, потом от Тейса до Волги и устьев Дона.

Шафарик, принимая без оговорки толкование Шлецера о племенах Иорнанда по Нестору и прибавляя к нему новые пояснения, замечает однако: “Впрочем, наверное можно сказать, что Иорнанд, без малейшего зазрения совести, преувеличил подвиги Готов, особенно короля Эрманарика, что все его известие о безмерной огромности Эрманарикова царства основывается или на ошибке или просто, на обмане”.

Справедливее сказать: оно очень естественно основывается на патриотическом чистосердечном хвастовстве готского историка. При этом, его имена северных племен так испорчены, что с такими же основаниями и конечно с большим правдоподобием их можно объяснить именами народностей, живших вблизи Вислы, Одера, Эльбы, Карпатских гор, то есть по соседству со самими Готами, с их настоящим отечеством.

И во всяком случае, если принимать (а мы принимаем это с охотою), что этнография Нестора существовала уже и при Эрманарике, в половине 4-го века, то необходимо же принять, что в ряду Мери, Веси, Мордвы, тогда же существовала и Киевская Русь в имени Роксоланов или Россомонов Иорнанда {В Схолиях к Аристотелю, — к сочиненно о Небе, между прочим сказано, что “Скифы Ρως и другие иперборейские народы живут ближе к арктическому поясу”, близкому к северному полюсу (Д. В. Латышев: Известия древних писателей о Скифии и Кавказе, I, стр. 385). К какому времени относится этот неожиданный Рос? По-видимому известие о нем совпадает с показанием Страбона, что самый северный парод нашей равнины суть Роксоланы. Не они ли Скифы-Росы, как может быть носилось в то время их настоящее правильное имя, измененное грамотеями переписчиками в имя Рокс?}.

Но именно об этой Руси никто и слышать не хочет. При слове Меря, Весь, Мордва и пр. мы долгом почитаем сослаться на Иорнанда и спешим засвидетельствовать, что это имя было уже известно, если не в 4-м, то по крайней мере в 6-м веке, когда писал Иорнанд. Но о слове Русь, под видом Роксолан, в такое отдаленное время, мы ничего не смеем соображать, хотя тот же Иорнанд знает Роксолан лучше Мери и Мордвы, весьма точно указывает их местожительство на восток от Дакии и Днестра и устьев Дуная, и рассказывает даже, как погиб от руки Роксолан его знаменитый Эрманарик. Уже решено, что это были кочевники и потому как же можно их имя присваивать нашей оседлой Киевской Руси, представлявшей в то время еще пустое место, которое впервые должно было огласиться именем Руси только при появлении Родсов-Шведов-Норманнов!

Но как ни были славны завоевания Эрманарика и как ни было велико и обширно основанное им в нашей Русской Земле Готское царство, оно мгновенно разрушилось, как только появились Унны. Естественно заключить, что стало быть эти Унны были чудовища, те сказочные чудовища, перед которыми никакая человеческая сила стоять не может. Так, в самом деле, и изображаешь Уннов Готский историк, а за ним точно также изображаешь их основанная уже на критике и Всемирная История. Поставив на безмерную высоту Готов, она вместе с Иорнандом необходимо должна была выставить в особой яркости и чудовищности и их победителей Уннов, и потому простые варвары, такие же варвары, какими были сами Готы, сделались типом какого-то исторического Лешего.

Послушаем, что рассказывают об этих Уннах писатели-современники их нашествия.

Сколько нам известно, первый упоминает об Уннах и Дионисий Переигет. Описывая северо-западное побережье Каспийского моря, он говорит, что из племен “первые начиная от севера там живут к северу Скифы, которые населяют побережье возле Кронийского моря по устью Каспийского моря, т. е. по устью Волги и до Северного океана. Потом живут Унны, а за ними Каспийцы и пр. Страбон упоминает на этом же месте народ Уитии, Витии, севернее Каспиев. Плиний на тех же местах упоминает Удинов и Утидорсов. Последнее имя указывает и на Страбоновых Аорсов. Эти Утии, Уитии, Витии совпадают с именем Уннов Утургуров VI столетия.

“Где находились Унны, откуда они вышли, как пробежали всю Европу и оттиснули Скифский (Готский) народ, о том никто не сказал ничего ясного”, замечает историк Эвнапий, живший в 347–414 г.

Он очень старался узнать историю Уннов и написал сочинение, которое к сожалению не сохранилось. В оставшемся отрывки он говорит, что собрал об Уннах все то, что казалось ему правдоподобным; заимствовал сведения у древних писателей, разобрал их известия с точностью, чтоб не составить сочинения, наполненного одними вероятностями, и чтоб оно не уклонилось от истины. Не довольствуясь древностью, он собирал и новые свидетельства об этом народе, которые, как видно из его слов, противоречили прежним его свидетельствам; но желая одной истины он оставил в своем труде и эти прежние свидетельства, как историческое мнение {Византийские историки, перев. С. Дестуниса. Спб. 1860 г., стр. 124.}.

Таким образом в труде Эвнапия мы имели бы очень обстоятельную историю Уннов. Но Эвнапий был язычник, восхвалявший Юлиана Отступника и “всякими средствами и беспощадно порицавший и унижавший тех царей, которые украшали престол благочестием, в особенности же Великого Константина” — очевидно, что его сочинения не могли быть уважаемы в Византийском царстве, а напротив преследовались, истреблялись и потому не сохранились. Здесь случилось совсем не то, что в Риме со сочинениями Тацита, император Тацит (275 г.) за то, что историк Тацит назвал его в своем труде сродником Августа, приказал раздать его сочинения во все библиотеки, и чтоб они не пропали каким либо образом по нерадению читателей, приказал каждый год переписывать их по десяти экземпляров и хранить в библиотеках для запаса. (Вописк, гл. 10).

Другой современник Уннов, Филосторгий, (около 365 г. по 425 г.) говорит, что “эти Унны, вероятно тот народ, который древние называли Неврами; они жили у Рипейских гор, из которых катить свои воды Танаид, изливающийся в Меотийское озеро”. Далее Филосторгий говорит, что, одни из Уннов, сначала подчинив себе и опустошив значительную часть Скифии, лежащей за Истром, а затем, перейдя чрез замерзшую реку, вторглись своими полчищами в Римскую землю и пройдя по всей Фракии, разграбили всю Европу. Другие же, жившие восточнее, перейдя через реку Танаид (след. шли от Запада, от Днепровской стороны) и вторгнувшись в восточные области, через Великую Армению ворвались в так называемую Мелетину. Отсюда они напали на Евфратскую область, проникли до Килесирии и пройдя через Киликию, произвели невероятное избиение людей”…

Третий современник, Сократ (около 380 г. по 439 г.), не говоря о нашествии, отмечает только, “что Готы были повоеваны другими соседними варварами так называемыми Уннами. Будучи изгнаны из своей страны, они перебежали на Римскую землю…

Четвертый современник, Созомен, живший в половине 5 века (444 г.) рассказывает следующее: “Готфы, которые раньше жили за рекою Истром и владычествовали над прочими варварами, будучи изгнаны так называемыми Уннами, переправились в римские пределы. Этот народ (Унны), как говорят, до тех пор не был известен жившим по Истру Фракийцам и самим Готфам. Они не знали, что живут по соседству друг с другом так как между ними лежало огромное озеро и те и другие думали, что занимаемая ими страна есть конец суши, а за нею находится море и беспредельное пространство воды”…

“Однажды случилось, что преследоваемый оводом бык перешить через озеро и за ним последовал пастух; увидав противолежащую землю, он сообщил о ней соплеменникам. Другие говорят, что перебежавшая лань показала охотившимся Уннам эту дорогу слегка прекрытую сверху водою… Сначала они с небольшими силами попробовали бороться с Готфами, а потом совершили нашествие с огромными полчищами, победили Готфов в бою и захватили всю их землю. Преследуемые Готфы перешли на Римскую землю”…

Пятый современник Уннов, историк Зосим, живший в конце 5-го века, и в начале 6-го века только сократить сочинение Эвнапия и сказал об Уннах очень немного. Он точно также ничего верного не знает об этом народе. “Неизвестно, говорит он, следует ли называть их (по Геродоту) Скифами царскими или они те люди, про которых Геродот говорит, что живут вдоль Дуная, курносые и не слишком храбрые?

{Летописец Феофан, о смерти императора Валентиниана в 367 г., рассказывает следующее: “Савроматы, народ малорослый и жалкий, восстали было против царя, но, побежденные, прислали просить мира. Валентиниан спросил их послов: “Ужели все Савроматы такого жалкого роста?” — “Ты видишь из них самых лучших”, отвечали послы. Тогда царь всплеснул руками и громко воскликнул: “Ужасное положение Римского царства, кончающего свои дни Валентинианом! И Савроматы, столько презренные, восстают против Римлян!” От напряжения и сильного всплеска руками разорвалась у него жила и он, истекая кровью, помер”. Не об этом ли народе говорит и историк Зосим. Именем Сарматов в 3 и 4 вв. прозывались обыкновенно придунайские Славянские племена. Ссылка на Геродота сделана кажется, наобум.}

Пришли ли они в Европу из Азии, потому что в некоторых историях есть сказание, будто Воспор Киммерийский так занесен был илом из реки Дона, что стало возможным перейти по нем, как посуху: Унны этим воспользовались и перешли. Верно только, что они напали на Скифов (Готов), живущих выше Истра. Живя вечно верхом на лошадях, они едва могли ходить по земле и потому вовсе не умели биться пешими, стоя твердо на ногах. Племя варварское, прежде неизвестное и появившееся внезапно”.

Это говорят греческие писатели. Вот что рассказывает современник же Уннов латинский писатель, Аммиан Марцеллин.

“Об Уннах летописи едва упоминают и то только как о диком и невообразимо свирепом племени, распространенном за Меотийскими болотами на берегах Ледовитого моря”.

В высокой степени примечательно то обстоятельство, что Марцеллин так много рассказывающий о Гуннах, ни слова не говорит и намека не делает, что эти чудовищные Гунны пришли из среднеазиатскпх степей. Хотя и знает эти степи, повествуя о них, что по случаю живущих впереди их Людоедов все эти обширные области тянущиеся на северо-восток до Китая представляются лишь обширными пустынями. Там есть и восточные Аланы (на Кавказе), продолжает он, бесчисленные племена простирающаяся, как ему сказывали, до Индейской реки Ганга. О племенах Уннов нет и помину.

Если знающие люди сказывали ему об этих восточных Аланах, то те же знающие люди должны были рассказать ему что либо о жилищах Уннов, если б таковые жилища были известны тогдашним людям.

Из повествования Марцеллина очень явственно выступает только одно его свидетельство, что о Уннах едва упоминают летописи да и то как о диком народе распространенном на берегах Ледовитого моря за Меотийскими болотами. Берега Ледовитого моря могут обозначать и берега Вендского залива или вообще Балтийского моря, где жили Венды, Ваны, Вены, Хуны, Унны.

Марцеллин продолжает: “Когда родятся у Гуннов дети, мужского пола, то они изрезывают им щеки, чтобы уничтожить всякий зародыш волоса, поэтому все Унны растут и стареются безбородыми, отвратительные и безобразные на вид, как евнухи. Однако у всех у них коренастый стан, члены сильные, шея толстая, голова огромная; спина так сутоловата, что придает строению их тела что-то сверхъестественное. Я сказал бы скорее, что это двуногие животные, а не люди, или каменные столбы, грубо вытесанные в образ человека, которые выставляются на мостах.

Этой отвратительной внешности соответствуют их повадки, свойственные скоту: пищу они едят невареную и ничем не приправленную; взамен обыкновенных съестных припасов, они довольствуются дикими кореньями и мясом первого попавшегося животного, которое кладут себе под сиденье на лошади и так его размягчают. У них нет домов, хотя бы тростниковых шалашей, и никакая кровля их не укрывает. Они живут, кочуя среди лесов и гор, закаленные от холода, голода и жажды. Даже на пути, встретив жилье, они, без крайней необходимости, не переступают за его порога”: в жилье Гунн никогда не почитает себя безопасными. Они носят одежду в роде туники из холста или из меха, и раз продевши в нее голову, не спускают ее с плеч, пока сама не свалится лохмотьями.

Голову покрывают меховыми шапками с опушкою, а свои волосистая ноги обертывают козлиною шкурою. Такая обувь конечно затрудняет ходьбу, отчего они вообще не способны сражаться на ногах пешими. За то на своих лошадях, нескладных, но крепких, они точно прикованы; исправляют на их спине всякого рода дела, иногда сидя по-женски. День и ночь они живут на лошади, на ней продают, и покупаюсь, не слезая ни напиться, ни поесть; так и спят, прилегши только к сухопарой шее своего коня и грезят там преспокойно. На лошадях же они рассуждают сообща о всяких своих делах. Царской власти они не знают, но подчиняются избранным вождям.

“Начиная битву, они разделяются на отряды и поднимая ужасный крик, бросаются на врага, рассыпавшись или соединившись, с быстротою молнии они и нападают и обращаются в бегство. Однако при своей подвижности они бессильны против земляной насыпи или против укрепленного лагеря.

“Но вот что особенно делает их наистрашнейшими воинами на свете: это во-первых их меткие удары стрелами, хотя бы и на далеком расстоянии, у которых вместо железа прикреплены очень искусно заостренные кости; во вторых, когда в схватке, один на один, дерутся мечами, они с необыкновенною ловкостью в одно мгновение накидывают на врага ремень (аркан), и тем лишают его всякого движения.

“Хлебопашеством Унны не занимаются и никто из них не дотрагивается до плуга. Все они без крова, без отчизны, без всякой привычки к оседлому быту, блуждают в пространстве, как будто все бегут дальше, перевозя за собою свои повозки, где их жены работают им одежду, родят и воспитывают их детей. Если спросить Унна, где ты родился? он затруднится дать ответ, потому что перекочевывая с места на место, не помнить своей настоящей родины, как и места своего воспитания.

“Непостоянные и вероломные в договорах, Унны тотчас переменяют свой образ действий, как скоро почуют где прибыль. Они не больше зверей понимают, что честно и что бесчестно. Самый разговор они ведут двусмысленно и загадочно. Никакая религия не связывает их ничем; они ни во что не верят и поклоняются только одному золоту. Нравы их так непостоянны и сварливы, что в один и тот же день они без всякого повода и ссорятся и мирятся”.

По всему видно, что этот портрета Уннов не списан с натуры, а сочинен воображением при помощи книжных источников и ходячих рассказов, отчасти быть может об Уннах, а вообще о кочевом быте тогдашних варваров. Естественно, что разнообразная свидетельства автора во многом противоречат друг другу.

В общем очерке Унны являются коренными степняками, кочевниками; живут вечно на коне (ходячая фраза), вечно будто все бегут дальше, переменяя одно место на другое; в дома даже и входить почитают не безопасным. И в тоже время живут-кочуют среди лесов и гор, а главное живут где-то вблизи Ледовитого моря, за Меотийскими болотами.

Если б Унны пришли с Волги или из-за Волги, как после Дегиня все теперь убеждены, то Марцеллин должен был что либо сказать об этом, потому что он знал Волгу под именем Ра, и даже знал корень, растущий на ее берегах и употребляемый для лекарства, прозванный ее именем, Ревень (Марц., гл. 22). В ходячих слухах об Уннах, какими пользовался этот историк, скорее всего было бы упомянуто о Волге-Ра. Напротив того, видимо, что слухи были другие. Они указывали Ледовитое море, т. е. глубокий север нашей страны.

Затем и самая местность Меотийских болот по тогдашним представлениям была очень неопределенна. По большой части выражение: “за Меотийскими болотами” для древней науки, смотревшей с юга, означало север, а не восток, как обыкновенно толкует это указание теперешняя наука, смотрящая с Запада. Слова Марцеллина: за Меотийскими болотами, у Ледовитого моря, вполне обозначают с какой точки зрения смотрела древность на эти болота. Даже Константин Багрянородный на севере — от Меотийского озера (Азовского моря) помещает Днепр. К тому же под именем болот разумелось не столько Азовское море, сколько Гнилое озеро Сиваш, которое по описанию Страбона, было очень болотисто, в нем ветры легко обнажали, а потом снова заливали топкие мели, вследствие чего оно не было судоходно; и плоты но нем едва проходили. По болотам, говорит Страбон, есть охота за оленями и кабанами.

Послушаем, что рассказывают об Уннах более поздние писатели, которые конечно пользовались свидетельствами и таких современников Уннского нашествия, которых сказания до нас не дошли.

“В преданиях древности вот, что я узнал о происхождении Уннов, говорит историк Готов, Иорнанд (гл. XXIV). Филимер, король Готов, пятый со времени их выхода с острова Сканции (Скандинавии), когда вступил в земли Скифов, то узнал, что среди его народа водятся некие ведьмы, которых на языке своих отцов он сам называл алиорумнами (не русалки ли?). Из опасения, чтоб не случилось чего, он велел их прогнать из своего войска и они были загнаны далеко в пустыню.

Нечистые духи, блуждавшие в пустыне, увидели этих ведьм, совокупились с ними и произвели на свет это самое племя Уннов, свирепейшее из всех. Оно держалось сначала посреди болот. Малорослое, грязное, гнусное, оно едва похоже было на людей и язык его едва напоминал человеческий язык”. Таково было происхождение этих Уннов, которые напали на Готов. Их свирепое племя, как рассказывает историк Приск, жило сначала на том берегу Меотийских болот и занималось только охотою и ничем другим. Размножившись в целый народ, оно стало беспокоить соседей своими грабежами и обманами”.

“Однажды эти охотники, по своему обыкновению отыскивая добычи, вдругь увидели перед собою лань. Они пустились за ней в болото. Лань, то прыгала вперед, то останавливалась и, как бы указывая путь, вела их дальше. Охотники долго гнались за ней и наконец перешли Меотийские болота, как посуху? вовсе не воображая, что можно их перейти, потому что почитали их все равно как море, непроходимыми. Как только увидели они неведомую для них Скифскую землю, лань вдруг исчезла. Я думаю, продолжает Иорнанд, что такую штуку из ненависти к Скифам (Готам) подвели нечистые духи, от которых произошли Унны. Никак не подозревая, чтобы за болотами существовала другая земля, Унны изумились и увидели в открытии этого, прежде неведомого пути, как бы сверхъестественное покровительство. Возвратившись к своим родичам, они рассказали, что случилось, очень расхвалили Скифию и тем подняли весь свой народ. Они все отправились в Скифию по дороге указанной ланью. Всех Скифов они или истребили или поработили. Как вихрь, они увлекли за собою Алипзуров, Альцидзуров, Итимаров, Тункарсов и Боисков, живших на этом берегу Скифии. Они покорили также Аланов, равных им в бою, но имевших больше кротости по чертам лица и в поступках и в образе жизни. Столько же храбрые и воинственные, Аланы не могли однако устоять при виде ужасных Уннских лиц и бежали от них, охваченные смертельным страхом, Действительно эти лица были ужасающей черноты. Если можно так сказать, лицо Унна представляло скорее всего безобразный ком мяса, на котором были не глаза, а дыры, щели”.

После того Иорнанд повторяет, слова Марцеллина о резании щек у детей, чтоб не росли волосы и т. д.

Портрет Уннов, начертанный Ам. Марцеллином и его компилятором-последователем Иорнандом, представляет несколько очень любопытных и существенных очертаний, по которым видимо, что Унны жили за Меотийскими болотами, и по Иорнанду именно в болотах, что они брили бороды; что особенно были страшны меткою стрельбою из лука и ловлею врагов на арван. К этому надо прибавить, что Иорнанд (гл. 5) очень хорошо также знал, что в устьях Днепра и Буга существует страна, покрытая лесами и изменническими болотами.

Все это черты, рисующие быт позднейших наших Запорожцев и Донцов, которые, нет сомнения, унаследовали свои порядки жизни от самых древнейших времен. В 1668 г. нашему послу в Царьграде Турецкий Каймакан жаловался на набеги и грабежи Запорожцев и обозначил их место жительства такими словами: “Запорожские Черкасы живут на Днепре реке, близ Черного моря и около озер, живут в камышах и болотах”. Нет никакого сомнения, что эти понятия Турок о Запорожском гнезде точно также унаследованы от древнейшего времени, ибо в таких же чертах описывается, как видели, жилище Уннов, а впоследствии описывалось жилище Руссов-Тавроскифов.

Обычай Запорожцев брить бороды и даже головы, оставляя только заветную чупрыну, видим еще на портрете Святослава и узнаем, что Булгары, до перехода их вождя, Аспаруха, за Дунай, тоже жили у себя с остриженными головами {Обзор хронографов Русской редакции А. Попова I, стр. 26.}. Мы увидим вскоре, что по свидетельству самого же Иорнанда, эти самые Булгары были настоящие, истинные Унны. Таким образом Ам. Марцеллин говорил правду, что Унны были бритые, безбородые: таким образом, и наши Запорожцы суть прямые потомки этих Уннов, если не по крови, то по обычаю и нраву. Кто, не смотря на нашествия степняков, успел от 10-го века сохранить родные имена родных порогов, тот мог сохранить и обычаи отцов, хотя бы они шли от самых Скифов Геродота.

Сказание Иорнанда во многом поясняет его современники Византиец Прокопий. Он говорит, что в прежнее время Унны прозывались Киммериянами (следовательно были туземцы этой страны), что они жили по другую сторону Меотийских болот. Здесь очень важно определить, откуда смотрел Прокопий на эти болота, и что в его мыслях значило по другую сторону. Судя по его рассказу о географии нашей страны, он смотрит с юга, именно из Закавказья и оттуда ведет описание здешних земель, так что по другую сторону Меотийских болот будет значит на северо-западных берегах Гнилого озера и Азовского моря.

Это подтверждается еще и тем, что в другом месте Прокопий говорит: от города Воспора (Киммерийскаго) до города Херсона (Таврическаго) по всему этому промежутку живут варвары, народы Уннские. Эту страну он называет также Эвлисиею (по Геродоту Илея, где, как видели, см. стр. 377, жили Елуры или Герулы), и говорит, что в его время ее населяли Унны Утургуры, прежние Киммерияне, а далее на север обитал очень многочисленный народ Анты, то есть, как известно, наши Славяне. Ясно, что Прокопий, указывая на жилище Антов, разумеет Днепровскую и Донскую сторону, или северное побережье Гнилого и Азовского моря. Видимо также, что Утургуров он помещает ближе к Дону.

“В том месте, продолжает Прокопий, где начинается канал (пролив Киммерийский, между Черным и Азовским морем), живут Готы, прозванные Тетракситами. Их немного. Они дали название Танаиса-Дона не только проливу, но и ветру, который дует с той стороны (то есть от Дона, от севера). Унны, которых прежде называли Киммериянами, сначала жили под властью одного государя. У этого государя было два сына, один назывался Утургурт, другой Кутургур. По смерти отца сыновья разделили царство и их подданные стали называться по их именам, Утургуры и Кутургуры. Но оба народа жили вместе, сохраняли одни и те же обычаи.

С жителями того берега Меотийских болот они не сообщались и не вели торговлю, думая, что перейти болота невозможно. Говорят, если только это правда, что однажды молодые Киммерияне, охотясь за ланью, которая бросилась от них в болота, стали ее преследовать по этим болотам, и достигли с ней другого берега, где лань мгновенно исчезла. Я думаю, прибавляет Прокопий, что она показалась только на несчастье народов, живших на этом другом берегу.

Молодые люди, ожесточившись от неудачи, возвратились в свою страну с вестью, что болота перейти легко. Унны тотчас повели свои войска и Кутургуры заняли земли Вандалов и Готов, а Утургуры встретились с Готами Тетракситами, которые вооружились и старались остановить нашествие врагов. В том месте, где это случилось, болота Меотийские образуют залив, оставляющий только очень узкий проход (Перекопский или же Арабатская стрелка). Готы, не чувствуя достаточно силы, чтобы выдержать напор врат и зная, что Унны не остановятся, согласились лучше пойти на мир. Было решено, что оба народа перейдут вместе Меотиду, и что Готы останутся жить там, где жили, у пролива, вероятно в городе Воспоре, нынешней Керчи. Таким образом эти Готы сделались друзьями и союзниками Утургуров”.

Вообще из повествования Прокопия, основанного, как по всему видно, на Готских преданиях, очень трудно извлечь что-либо похожее на свидетельство очевидца, или современника этим событиям. Здесь над географией и над историей господствует сказка, не имеющая нужды точно указывать места и ход событий. Ясно одно, что в некоторое время, вероятно в 4-м столетии, Киммерийския, то есть Донские и Днепровские племена, напали на Таврических Готов, переправившись через Азовское море.

Если б они переправились с востока через пролив, то предание упомнило бы это скорее всего, потому что пролив, Воспор Киммерийский, был от самых древнейших времен известен всему Черноморскому миру. К тому же все знали, что зимою он замерзает, и что тогда его можно перейти и посуху. Но предание настойчиво упоминает о Меотийских болотах, прибавляя, как у Зосима, что Унны перешли через Воспорский пролив, который затянуло илом из реки Дона и вообще представляя дело так, что Унны, совсем не думавши, что переправа возможна, перешли через болота чуть не посуху. Зачем было переходить море, когда легче было перейти реку, то есть Дон, если шли с востока?

Можно наверное полагать, что Унны-Утургуры напали на Воспорскпх Готов или переплыв Азовское море из устьев Дона, или направившись к ним через Перекоп и через Гнилое озеро. До договору они оставили Готов на своем месте в Воспоре, а где утвердились сами, неизвестно, но видимо, что с той поры они владычествовали над всею. Воспорскою страною, на европейском и азиатском берегу. Прокопий говорит, что Унны-Утургуры, овладевшие Воспором, отделялись от Еутургуров Меотийскими болотами, следов.

Их гнездо должно было находиться на восточных берегах Азовского моря, между устьями Дона и Кубани. Оно вероятнее всего и находилось в древнем Танаисе, в устье Дона, а также и на Таманском полуострове, в древней Фанагории. Только из этих двух гнезд они и могли владычествовать над страною. Далее Прокопий говорит, что Утургуры управляли своей страной мирно, а это обнаруживает, что они покровительствовали торговле и охраняли ее интересы. В Воспоре и в последующее время происходила у Греков значительная торговля именно с Уннами.

В Истории войн Римлян с Персами Прокопий также упоминает об Уннах, которые владели степями между Азовским и Каспийским морем до северных вершин Кавказа. Он говорит, смотря с юга, что дальше за Каспийскими воротами (Дербент) к северу расстилаются поля ровные и гладкие, орошаемые обильными водами, удобные к содержанию коней. Здесь поселились почти все Уннские племена и простираются до озера Меотиды.

Из числа этих Уннов у Прокопия названо особым именем одно племя, Савиры, которое он помещает за Зихами на вершинах Терека, в стране Пятигор. Это был народ самый воинственный. Он служил и Грекам и Персам, смотря по обстоятельствам.

Общий отзыв Прокопия об Уннах таков, что они были кочевники и жили по-скотски, были черны телом и безобразны лицом. Все это он говорит по сравнению их с Уннами Белыми. Эфталитами, которых однако никто из историков не называет Уннами, а это может объяснять, что и сам Прокопий о племенах Уннов не имел точных сведений и называл Уннами всех кочевников.

Однако из приведенных его свидетельств об Уннах прикавказских, живших между Азовским и Каспийским морями, должно заключить, что это были в действительности кочевые племена каких-либо азиатов. Можно было бы и утвердительно говорит, следуя общему мнению, что здесь-то и находилась настоящая родина известных исторических Уннов, если б сам же Прокопид, не указывал довольно точно эту родину в Донской и Днепровской стороне, между Воспором (Керчью) и Херсоном {Император Юстин (518–526), желая защитить Ивиров от Персов, послать в Воспор посла с большими деньгами, чтобы склонить Уннское войско идти на помощь к Ивирам.

По словам Прокопия Унны обитали между Херсоном и Воспором. Но любопытно, что узлом сношений с Уннами является город Воспор, то есть место по преимуществу торговое — ярмарка, где стало быть скорее всего можно было найти Уннов и завести с ними переговоры.}. И при этом он ни слова не говорит, что эти Унны, жившие вблизи Кавказа и Каспийского моря, некогда перешли на тот берег Азовского моря и прозвались Утургурами и Кутургурами, что здесь было коренное гнездо известных страшных Уннов.

На этом основании можно с большою вероятностью полагать, что Прокопий, называя весь этот край Уннским, обозначаете в сущности только то, что Унны здесь владычествовали, и что поэтому все здешние кочевники носили господствующее имя Уннов. Унны-Утургуры господствовали в древнем Воспорском царстве. Унны, называемые Савирами, господствовали на Тереке.

—–

 

(Итак о происхождении Уннов, об их первом появлении, от их же современников, мы знаем только одни басни, догадки и темные слухи. Положим, что в самом начале их появления трудно было узнать, откуда они пришли? Но после сношений с Уннами Византии и Рима, после многих миров, договоров и войн, продолжавшихся целое столетие, разве нельзя было услышать от самих же Уннов обстоятельного рассказа об их коренном отечестве. Но именно историк Зосим, писавши спустя сто лет от появления Уннов, все-таки не знает, откуда они пришли и передает те же первоначальные басни и свои догадки.

Спустя еще сто лет историк Прокопий, повторяя старые басни, описывает Уннов туземным народом, Киммериянами. По свидетельству Иорнанда, историк Приск говорил будто бы, что Унны первоначально жили на другом берету Меотийских болот. Сам Приск, в оставшихся отрывках его труда, называет Уннов Скифами Царскими, конечно пользуясь словами Геродота и тем указывая настоящее жилище Уннов от Дуная до Дона, то есть над Черноморьем и над Меотийскими болотами, в той именно стране, где после Скифов владычествовали Сарматы-Роксоланы, внезапно пропавшие из истории при появлении Уннов.

Что значит другой берег Меотийских болот, об этом мы уже говорили. Со стороны Воспорских Готов, первых рассказчиков о нашествии Уннов, и вообще с точки зрения древних писателей это значит вообще север, но не восток.

По словам Амм. Марцеллина Унны прежде всего напали на Европейских Алан-Танаитов, т. е. донцов, соседей Готов-Грутунтов. А эти Грутунги (Утургуры?) обитали не слишком далеко от Днестра, где Марцеллин упоминает Грутунгский лес. Победив этих Алан, Унны утвердили с ними союз.

Иорнанд рассказывает, что, перейдя обширное Меотийское болото, Унны покорили Алпилзуров, Алцидзуров, Итимаров, Тункарсов и Воисков, целый рой народов, населявших тот берег Скифии. Затем они завоевали Алан.

Эти имена Иорнанд взял у Приска, у которого читаются только Амилзуры, Итимары, Тоносурсы (иначе: Тонорусы), Воиски. В Амилзурах мы не сомневаемся видеть наших Удичей, обитателей нижнего Днепра, так, как в Воисках видим древних Кестовоков и позднейших Воиков, обитавших над верхним Днестром. Тоносуры или Тонорусы могут обозначать настоящую Русь Днепра и Дона (Рязань), или вообще Танаитов-донцов Марцеллина и наших Северян. Итимары — несомненно переиначенное из Маритимы, приморские или поморцы.

Но важнее всего географические показания Иорнанда. Он пишет, что по берегу Океана (на восток от Вислы) живут Эсты, совсем миролюбивое племя. На юг от них и близ них живут Акатциры, иначе Агатциры (Агафирсы), очень храбрый народ. Под Акатцирами растягиваются над Черным морем Булгары, сделавшиеся к несчастью слишком известными за наши грехи, прибавляет историк. Тут (между Булгарами), воинственные народы Уннов плодились некогда как густая трава, чтоб распространить двойственное и яростное нашествие на народы, ибо Унны распадаются на две ветви и живут в различных странах.

Это Алтциагиры и Савиры; иначе писали Алтциагры, Аулциагиры, Аудциагры, а также Ултциагиры, Ултициагры, Уултциагиры (ultiziagri, uultiziagiri), что прямо уже указывает на имя наших Уличей, с которыми долго воевал Олег. Савиры же несомненно наша Севера, Северяне, восточное племя наших Славян, они же и Танаиты или донцы. Приток Дона — Донец и доселе прозывается Северским.

Эти Аулциагры, по словам Иорнанда, часто ходили в окрестности города Херсона, где жадный купец торговал богатыми произведениями Азии. Что же касается Хугиугуров (иначе Хунугары), прибавляет Иорнанд, то они известны как торговцы куньими мехами. “Там-то живут те Унны, которые стали страшны для людей однако весьма неустрашимых”, то есть для Готов.

Ничего яснее и понятнее нельзя рассказать о коренном местожительстве знаменитых Уннов, об их разделении на две ветви, днепровскую и донскую, Западную и Восточную (о чем говорит и Филосторгий), на Кутургуров и Утургуров Прокопия, как и об их отношениях к Херсону и к древнему Воспору. И наша История застает южное население разделенным на две ветви: Руссы (Киев) и Северо.

Два свидетеля, современники, писавшие один по-латыни на западе, другой по-гречески на востоке, говорят одно и тоже, что Унны были коренные туземцы нашей Русской страны, Киммерияне, то есть такие старожилы этих мест, история которых скрывается в Киммерийском мраке всей человеческой древности.

Хунны, Хуянугары-гуры Иорнанда стало быть жили там же, где отделяет для них место во втором веке по Р. X. Птолемей, а в четвертом Маркиан Гераклейский. В то время это имя еще не было в ходу, не было знаменито. Оно заслонялось славным именем Роксолан, тотчас, как мы говорили, пропавших с лица истории, как только произнесено было имя Уннов.

Историческая критика однако не хочет даже опровергнуть приведенных свидетельств, а всеми мерами, наперекор здравому смыслу, держится за сказочное готское сведение, что Унны пришли с того берега Азовского моря. Она даже не хотела ограничиться и этим коротким указанием и распространила тот берег до северного Урала и до пределов Китая.

Сочинение Дегиня, доказавшего по Китайским летописям, что Унны пришли от Китайских границ, основано ведь только на сходстве имен Хионг-ну, Хиунгну, Хиунийу и Хунны, которому нисколько не противоречит и самое имя Китая — Хина. Но что же значит сходство имен и вся этимология при полнейшем различии свидетельств истории, этнографии, географии? Надо только удивляться, каким образом несообразная догадка Дегиня утвердилась в науке, как непреложная истина {Тэйлор в своей Первобытной Культуре говорит между прочим, что у древних Мексиканцев, месяц назывался Мецтли. Следует ли из этого, что наш месяц прибыл к нам из Америки?}.

С его легкой руки все стали твердить, что Унны были истинные Калмыки и все старались при всяком случае только доказывать и распространять это” поверхностное заключение. Затем Клапрот доказал, а Шафарик подтвердить, что Унны были Уральского происхождения, родственники Башкиров и предки Венгров. Теперь этой новой истине уже никто не противоречит. Почему Венгры старательно утверждают свое родство с Уннами и отыскивают доказательства, странствуя по Уралу, Кавказу и по всей Сибири (Экспедиция Зичи).

Мнение, что они могли быть Славянами, по Венелину — Булгарами, новые исследователи почитают “заброшенным”. Но нам кажется, что в такой темной и вовсе еще неразработанной области, каково время, так называемого, великого переселения народов, никакое мнение нельзя почитать заброшенным, ибо до сих пор здесь все исследования, самые ученые, как и самые фантастическая, основаны только на догадках и соображениях, более или менее удачных, но подобранных каждым исследователем всегда как бы на заданную тему. При таком положении дела весь вопрос должен заключаться в качестве и количестве древних свидетельств: исторических, географических, этнографических, которые, при всем разноличии и разнообразии источников, говорили бы одно.

Мы полагаешь, что каждый читатель, не заучивший множества исследований, если прямо обратится к первым источникам и последует золотому правилу Гроберга, что “в истории, равно как и в географии, чувствуя себя сколько-нибудь способным судить здраво, смело должно полагаться более всего на свои собственный сведения, нежели на чужие”, — каждый читатель в Уннах скорее увидит Славян, чем другую какую либо народность.

Прежде всего на эту простую мысль наводить сама история Уннов. Неведомый народ, Унны, необходимо должен раскрыть себя и свое происхождение своею историею. О чем же и что говорит эта история?

“Гунны, самый свирепый из всех варварских народов, напали на Готов”, говорит готский патриот и историк Иорнанд (гл. 24).

Когда Готы услыхали о движении Уннов, об их завоеваниях, то пришли в ужас и стали держать совет со своим королем, что следует предпринять и как предохранить себя от такого опасного врага? Королем Готов в то время был знаменитый Эрманарик, Готический Александр Македонский.

До сих пор он оставался победителем в борьбе со многими народами; до сих пор его владычество простиралось на всю Скифию и Германию. Но теперь он сам был весьма озабочен, услыхавши о приближении Уннов, а главное увидевши, что ему изменил подвластный, но вероломный народ Росомоны или Роксоланы. А это произошло вот по какому случаю: один из Росомонов, вероятно знатный человек, вероломно покинул короля и, нет сомнения, ушел к Уннам. Но во власти короля осталась жена беглеца, именем Саниелх (Sanielh, иначе: Сонильда, Сванигильда).

Рассвирепевший Эрманарик, за бегство мужа, приказал казнить жену, которую привязали к двум лошадям и она была растерзана на части. Ее родственники, братья мужа, Сарус и Амиус, мстя за смерть неповинной женщины, поразили Эрманарика мечом в бок. После того король, изнуренный раною, влачил печальную жизнь, чем воспользовался король Уннов Баламбер-Валамер и напал на восточных Готов, занявши их земли. К тому еще и западные Готы отделились и оставили Эрманарика одного воевать с Уннами. И от раны, еще больше от горя, что не может совладать с Уннами, он помер однако в глубокой старости, 110 лет.

Амм. Марцеллин говорит, что Эрманарик захваченный врасплох, после долгой борьбы с Уннами, в отчаянии и страхе от неминуемой гибели, сам лишил себя жизни.

После него, по свидетельству Марцеллина, был избран королем Витимир, который, продолжая борьбу, в подкрепление себе, нанял каких то других Уннов и долго воевал против Алан (почему против Алан, когда нападали Унны, ясно, что Аланы и Унны были кровная родня) но после многих поражений, совсем подавленный превосходством врага, в одной битве он погиб. У него остался малолетний сын Видерик на попечении двух старших воевод его отца, Алатея и Сафракса. Когда опекуны увидели, что дальнейшая борьба (с Уннами или с Аланами?) невозможна, они благоразумно отступили со своим питомцем к берегам Днестра. Это рассказывает Марцеллин.

Иорнанд повествует, что по смерти Эрманарика, восточные и западные Готы разделились; первые остались подданными Уннов и продолжали жить в той же стране. Однако их государь, Винитар, сохранил свою власть. Такой же храбрый, как и его предки, но менее счастливый, он нетерпеливо сносил господство Уннов и старался всячески от них освободиться.

Он храбро напал на Антов (несомненные Славяне и Аланы Марцеллина); сначала был побежден, но потом восторжествовал над ними и чтобы навести ужас на врага и предупредить дальнейшие восстания, захватил Антского князя Богша (Вох, Богшь, Богошь, упомянем современное нам имя: Божо Павлович, Черногорский воевода 1876 г.) с его сыновьями и семидесятый старейшинами и велел их всех распять. После этого Винитар спокойно государствовал почти целый год.

Но король Уннов, Валамир призвал к себе Сигизмунда (Гесимунда, сына великого Гуннимунда), который, верный своим клятвам или договорам с Уннами, оставался на их стороне с большою частью Готов и возобновил с Валамиром старый союз. Они оба пошли против Винитара. Война была долгая. Две битвы Винитар выиграл и невозможно себе представить ту ужасную резню, какую он произвел в войске Уннов. В третий раз полки сошлись на р. Ераке (Пруте). Здесь Винитар погиб от стрелы, которую пустил ему в голову сам Валамир. После того Валамир взял себе в жены Валадамарку (Володимерковну?) племянницу Винитара. О тех пор Готский народ без сопротивления покорился Валамиру.

Таким образом были покорены те Готы, которые хотя и управлялись собственными князьями, но оставались во власти Уннов до смерти Аттилы и ходили в Уннских полках даже против своих родичей, западных Готов.

О погоне Уннов за западными Готами Марцеллин рассказывает следующее: “Предводитель Тервингов, Атанарик, приготовился было защищать свою страну и расположил войска вдоль берегов Днестра и Грутунского леса. Унны перехитрили его, обошли и прогнали к горам. Желая однако удержать напор врагов, Атанарик, насыпал высокий земляной вал между Днестром и Прутом и вдоль берегов Прута к Дунаю {Остатки этого вала, называемого Траяновым, существуют и доселе. Вельтмана Начерт. Древн. Истории Бессарабии с картою. М. 1828.}. Он не успел окончить этой работы, как Унны быстро прогнали его и отсюда.

По всем готским областям разнесся слух о появлении неведомого диковинного народа, который то как вихрь спускался с высоких гор, то будто вырастал из земли и все, что ни попадалось на пути, опрокидывал и разрушал. Готы рассудили совсем переселиться за Дунай, во Фракию. “Скифы, говорит историк Эвнапий, побежденные, были истребляемы Уннами. Большинство их погибло совершенно.

Одних ловили и побивали вместе с женами и детьми и жестокости при убиении их не было меры. Толпа же собравшихся и устремившихся к бегству не многим не доходила до двух сот тысяч человек, самых способных к войне. Двинувшись и став на берегу реки Дуная, они издали простирали руки с рыданием и воплем и умоляли о позволении переправиться через реку. Они оплакивали свои бедствия и обещали отдаться Римлянам как союзники”.

Таковы в существенных чертах рассказы Иорнанда и Марцеллина о первом нашествии Уннов.

Видимы ли здесь Калмыки, Монголы, Уральские орды, полчища азиатских степняков? Есть ли здесь что-либо похожее на нашесте хотя бы нашего Батыя, Чингисхана или новейшего Батыя Наполеона?

Дело очень простое. Столетнее движение Готов со северо-запада на юго-восток к Черному морю и к Днепру, завоевания Эрманарика, который, по-видимому овладел уже страною между Днестром и Днепром, все это получает наконец отпор со стороны туземного населения. Покорявшиеся Росомоны изменяют, находят случай порешить со самим Эрманариком, конечно по той причине, что явились на защиту Унны.

Эти Унны, жившие близ Ледовитого моря, за Меотийскими Болотами, покоряют, а вернее соединяют в крепкий союз все население страны, от Дона, где жили Аланы-Танаиты, и до Днестра, где жили Анты. Они одолевают восточных Готов, то есть отнимают у них власть над страною. Но все это делается не вдруг, как бы распорядился Батый или даже Наполеон. Напротив, борьба идет шаг за шагом, как обыкновенно она ведется между оседлыми племенами. Готы падают не столько от силы Уннов, сколько от собственной распри. Западные оставляют восточных, отделяются от них.

Эрманарик погибает, и только тогда Валамир, король Уннов, овладевает его обширным царством. Наследник Эрманарика, продолжая борьбу, нанимает тех же Уннов и воюет с Аланами, из чего видно, что и Аланы были такие же Унны и также гнали Готов вон из своей земли. Если Витимир Марцеллина и Винитар Иорнанда одно и тоже лице, то и Аланы Марцеллина суть Анты Иорнанда и Прокопия, как и быть надлежит по точным указаниям древних историков и географов.

Продолжая борьбу с Уннами, Винитар казнит Антов, которые стало быть те же Унны. После того, около года он спокойно господствует в своей земле. Как же это могло случиться, в виду бесчисленных Калмыцких полчищ Валамира? Наконец этот Калмыцкий хан, чтобы совладать с врагом, вступает в союз с остальными Готами и тогда только чувствует себя сильным и подымается на Винитара. По смерти Винитара он овладевает всею страною восточных Готов, но оставляет им для управления их родных князей. Вот начало Уннского господства. Западных Готов Унны выпроваживают за Дунай, а над восточными владычествуют до смерти Аттилы.

Таким образом простые и очень рядовые действия Валамира нисколько не оправдывают тех заученных исторических фраз, какими обыкновенно историки начинают повествование о нашествии Уннов, расцвечивая это нашествие по басням Иорнанда следующими словами:

“В бесчисленном множестве они перешли Меотийские болота и погнали перед собою народ за народом… Народы стремглав упадали друг на друга, теснили друг друга все дальше к западу… Победив Готов, они разлились словно потоп по южной Руси, Польше, Угрии” и т. д. Все это в сущности ни на чем не основанная риторика. Все это пожалуй могло так казаться западным народам, когда воеводою Уннов явился Аттила.

Но и этот воевода вел на запад европейские же силы, среди которых Фины занимали место не весьма многолюдное. Величавая сила Аттилы утверждалась с одной стороны: на бессилии Западной и Восточной империи, а главным образом на вражде и ненависти между собою европейского населения. На запад он никогда бы и не пошел, если б его не водили туда сами же западные народы, искавшие владычества друг над другом и над Западною Империею.

Кто же на самом деле были эти Унны? Судя по указанию Марцеллина, что их жилища находились вблизи Ледовитого моря, и по указанию Филосторгия, что Унны были Геродотовские Невры, и по свидетельству римского посла к Аттиле, Комита Ромула, что владычество Аттилы распространялось на острова, лежавшие в океане, и хотя бы эти свидетельства были только слухи, все-таки видно, что это был народ северный. Островами океана писатели средних веков почитали не только Скандинавию, но также Курляндию, Эстонию и побережье Балтийское и Финского залива, а вероятнее именем островов обозначался о. Рюген {Круг о Федератах в Чтениях И. А. Н. Кн. I. Спб. 1831.}.

Можно гадать, что имя Уннов получила северная дружина Славянских племен, призванная на помощь южными племенами, при низложении владычества Готов, и собравшаяся в Киеве, так как может быть, что имя Кыева звучит в имени Хунов или Уннов.

Мы видели и из рассказов Иорнанда и Марцеллина, что Унны гонят Готов от Киевской стороны к Днестру и Пруту, по тому самому пространству, где по Птолемею обитали те же Хуны, по Маркиану Хоаны, где по Иорнанду обитали Гуннугары, торговавшие куньими мехами, где находился Гуннивар {Прежде Гунниваром называлась Приднепровская область, ныне, по толкованию Моммсена, оказывается, что не область, а самая река Днепр называлась у Гуннов — Вар. Но в таком случае как объяснить рассеянные по течению Дуная имена населенных мест, каковы: Темесвар, Вуковар, Беловар, Дьяковар, Долвар и др.? (Ж. М. Н. Пр. Апрель 1883 г., стр. 374).}, в который ушли потом сыновья Аттилы, где был Хунигард Гельмольда и т. д.

Летописец Беда Достопочтенный (ум. 735) называет Гуннами Балтийских Славян, именно тех, которые жили подле Датчан и Саксов, то есть Вагиров. Его показания об этих Гуннах относятся к концу 7-го века. Так называют Балтийских Славян и другие писатели, Саксонские, Датские, Скандинавские. Иные именуют Гуннов Сарматами. Все это открывает новую связь Киевских Уннов со своими родичами Гуннами Балтийскими. Невольно рождается предположение, не были ли и тогда уже призваны на помощь Балтийские Варяги.

Не означаете ли имя Унн в греческой форме тех Ванов, которых область прозывалась Ваннома, Ваниана у Плиния, Вантаиб {Быть может Вантеб, как наши Витеб, Дулеб, Сереб и пр.} у Павла Дьякона, и которые иначе назывались Венетами, Виндами, Веннами, даже Унинадами и т. д. {Слав. Древности Шафарика, Том I. Кн. I.} и жили с давних времен по Балтийскому Поморью. Олатыненное имя Гунды перешло к писателям уже от Греков, а Греки свое Унны получили не иначе, как от Готов и по всему вероятью в форме Ванов. Прокопий обозначает Славянское племя тремя именами Гунны, Славяне, Анты.

Иорнанд точно также употребляете три имени, но вместо Гуннов пишете Венеты, Анты, Славяне. Таким образом, звучит ли в имени Уннов имя Кыева, или имя Ванов — это будет все равно. И в том и в другом случае Унны должны обозначать северное Славянство, и туземное, и призванное на помощь с Балтийского мори. Вот причина и объяснение, почему Аттила жил вблизи области Ванов и держал всегда крепкую дружбу с Вандальским королем Гезерихом. Оба они были чистые Славяне и водили в своих полках истое Славянство.

Невиданный, неслыханный, диковинный, чудовищный народ, страшилище всех народов — все это речи Готов, которые, прибежав к Дунаю в числе двухсот тысяч человек, самых способных к войне, и с рыданием и воплем, как пишет Евнапий, простирая руки, прося Римлян о дозволении переправиться на другой берег, конечно не могли же рассказывать, что их прогнали, не только обыкновенные люди, но свои же подвластные люди, напр. Роксоланы. Сколько велика была мера позора и принижения для храбрых людей, настолько выросла и чудовищность их врага, разумеется и невиданного и неслыханного, и происходившего от ведьм и чертей. Так Готы прославили Уннов не только во всей Европе, но и во всей истории и успели вселить свои басни об Уннах в самые ученейшие сочинения даже и нашего времени.

Этот калмыцкий, монгольский, урало-чудский вихрь, ураган, потоп, беспримерное в истории нашествие, все это было ничто иное, как самое простое и обыкновенное дело. Это было простое движение восточного Славянства против наступавшего Германства в лице Готов, завладевших было старинными жилищами Славян-Тиверцов, древних Тиригетов на Днестре, а потом Уличей на Буге и Днепре, носивших в то время имя Кутургуров, Котциагиров, Аульдиагров и т. под., отчего быть может и сами Готы прозвались Тервиягами, западные, и Грутунгами, восточные, или Остроготы.

Если действительно в Киеве собралась дружина Северного, Балтийского или Русского Славянства, подобно тому, как спустя 500 лет она собралась при Олеге, то ее сила, как и в начале нашей истории, развилась и распространилась не в тот год, когда было отнято владычество у Эрманарика и когда были прогнаны западные Готы из земли Тиверцов.

Мы видим большую постепенность в развитии этой силы, что вполне зависело от крепости союза родственных племен, а главное от талантов руководителей и от хорошего умного нрава и обычая самой дружины. Князь Валамир, первоначальный вождь Уннов, повел дела с достойною твердостью и большим уменьем почковаться обстоятельствами. Разделивши силу Готов, он с восточными Готами, по крайней мере с теми, которые ему покорились, остался другом и вместе ходил опустошать Византийские земли.

Точно так, как и Олег не тотчас, а собравшись со силами, пригрозил Константинополю и вырвал у него необходимый для русской торговли договор. Сила Уннов возрастала столько же времени, как и сила Руссов в 10-м веке. Потребовалось около 70 лет, т. е. два поколения, чтобы явился на Руси Святославу или в среде Уннов — Аттила.

История Уннского князя Валамира известна больше всего военными вспоможениями, какие он делал Феодосию в войне с Максимом в 388 г. и Руфину против Аркадия в 395 г., когда они ходили на восток и опустошили страну до Антиохии.

В 401 г. Уннский воевода Улд (Волд) точно также помогаете Аркадию против Готов. В 405 г. Аркадии заключает с ним союз и снова взял Уннов в римскую службу. Но в 408 г. Улд ходил опустошать Мизию и Фракию и приходил вдобавок вместе со сивирами. Предложенный мир не был им принять, а между его полками произошла какая-то смута, так что и сам он с позором побежал обратно за Дунай.

После Улда-Влада над Уннами царствовал Донат, к которому в 412 г. плавал через море послом историк Олимпиодор. Донат, следовательно, жил еще где-либо в приднепровье.

После Доната царствовал Руг, Рог (Роа, Руа, Роила, Ругила) {Припомним, как изменялось имя Славян Ругов, см. стр. 163.}, заставивший восточных Римлян платить ему ежегодную дань, 350 фунтов золота, конечно для того, чтобы жить с ними в мире и помогать своими войсками.

В 421 г. Аэций, знаменитый римский полководец и сам сын Скифа, родившийся в Доростоле-Доростене, на Дунае, призывает 6000 Уннов для поддержки западного императора Иоанна и вообще так дружится с Уннами, что в 430 г. убегает под покровительство к их царю Рогу, а потом, начальствуя в Италии и Галлии, содержите у себя Уннские конные полки, с которыми поражает Германцев, Франков и Бургундов. Для истории Уннов эта личность особенно замечательна. Можно с достоверностью сказать, что если б не было Аэция, никогда бы не случилось и нашествия Уннов на Европу.

Сколько знаменитый полководец, столько же и знаменитый придворный, Аэций, едва ли сам не был Унном или Остроготом, по крайней мере, ничем иным невозможно объяснить его чуть не родственной связи с Уннами. Во всех своих действиях и предприятиях он постоянно опирался на эту силу и постоянно призывал ее к участью в тогдашних европейских смутах. При его руководительстве Унны заходили очень далеко в западную Европу и хорошо ознакомились с людьми и отношениями западных государств.

В этой школе по всем признакам воспитан был и Аттила {Если Рог-Руг именовался также и Ругидой, то очевидно, что и имя Аттииы составлено по тому же складу. Быть может корень его — Тата, Тятя — отец. В числе посольских людей от Аэция к Аттиле встречаем Татула. Впоследствии встречаем короля у восточных Готов Тотилу (542 г.) и в службе у Византийцев некоего Татимера (Татомира 593 г.), участвовавшая в войне со славянами. Известно, что Готы брали имена у Уннов. Так имя первого Уннского князя Валамира стали носить и Готские короли. А Унн Рагнар был вождем восточных Готов, когда уже оканчивалась их слава.

Имена, стало быть, передавались взаимно между Уннами и Готами. Все это ожидает внимания со стороны Русских лингвистов.}, вступивший на царство после Рога, своего дяди, и знавший западные отношения как свои пять пальцев. Словом сказать, Унны в полной мере обязаны Аэцию, что он втолкнул их в историю средневековой Европы и сделал вождями разгромления Западной Империи. По мере того, как усиливался Аэций, вырастал в своем могуществе и Аттила, и это были два человека, некоторое время управлявшие судьбами всей Европы, — один как придворная сила Римской Европы, другой, как военная сила Европы варварской.

Но естественно, что эти две силы не могли долго действовать в одном направлении. Они разошлись в своих интересах и встретились потом на страшном Каталаунском побоище, где в сущности восторжествовало придворное коварство Аэция, так что из воюющих никто не мог наверное сказать, остался ли он победителем или побежденным. Аэций защищал Европу и на его стороне были Вестготы, которых Аттила от души ненавидел и постоянно преследовал. Но Аэций, дружа Вестготам, боялся, чтобы с победою над Уннами не выросло могущество этих, не менее опасных завоевателей.

В виду ослабления такого могущества, он поберег Аттилу. Судя по ходу истории сам Аэций был силен и страшен только могуществом Аттилы, и как скоро погиб коварным путем Аттила, в 453 г., тем же путем погиб и Аэций, в 454 г. Аттила помер на своей свадьбе, будто бы много выпивши, но вероятнее всего выпивши яду. Аэция предательски и собственноручно заколол западный император Валентиан III, не отыскавший другого средства, чтобы избавиться от ума и опеки этого замечательного человека.

Таким образом настоящая сила Уннов заключалась не в их Калмыцкой будто бы бесчисленной орде, а в смутах и интригах западной Европы, которыми руководил Аэций, и которыми очень пользовался гениальный варвар Аттила. А знаменитое прославленное великое нашествие Уннов было в сущности походом одних европейских народностей против других, восточных против западных.

Сами же историки того времени единогласно свидетельствуют, что Аттила не начинал войны без надобности, для одного грабежа и добычи, как бы подобало степному кочевнику и как обыкновенно разрисовывает его походы ученая история. Он только не пропускал случая, дабы пользоваться слабостью обеих империй и всегда знал вперед, когда и как начать свое дело, да и то по большей части ограничивался одними угрозами.

Его политика, которая собрала под его знамена столько народов западной Европы, не говоря о востоке, была очень проста. Кто прибегал под его защиту и становился ему другом, того он умел защитить во всех случаях. Но его власть была снисходительна и благосклонна и никогда не вмешивалась в домашние дела покоренных народов, которых князья оставались вполне самостоятельными владыками в своей земле и помощью Атиллы только больше укрепляли свое владычество. Зато, кто раз покорившись или сделавшись его другом, изменял ему, того он умел найти, куда бы ни скрылся, и умел наказать, конечно, по варварски.

Послушаем очевидца, который сам ездил к страшным Уннам, сам видел Аттилу, обедывал у него и наблюдал и примечал, как живет этот могучий человек. Очевидец этот — Приск, секретарь византийского посольства к Аттиле в 448 г. К сожалению из его сочинения, которое вероятно вполне познакомило бы нас с историею Уннов Аттилы, сохранились только отрывки. Но и в этих отрывках, в отношении бытовой стороны Уннов, мы находим многое, что заслуживает русской памяти по родству и сходству с нашими древними обычаями и нравами, и во всяком случае по той причине, что Унны, хотя бы они были и Калмыки, очень долго жили в дружбе со Славянами и верно многими из своих обычаев с ними поделились.

От Приска мы узнаем, что в 433 г. над Уннами царствовал Руа-Рог. Он решился вести войну с народами, поселившимися на Дунае и прибегавшими к союзу с Римлянами, т. е. решился воевать против своих же беглецов. Требуя этих беглецов, он отправил в Византию послом Ислу. В этот год Руа умер и стал царствовать Аттила с братом Влидой. Новые посольства с обеих сторон съехались у города Марга на Дунае, на устье Моравы.

“Съезд происходил вне города; Скифы сидели верхом на лошадях и хотели вести переговоры, не слезая с них. Византийские посланники, заботясь о своем достоинстве, имели с ними свидание также верхом. Они не считали приличным вести переговоры пешие с людьми, сидевшими на конях”. По-видимому тут ничего особенного нет. Унны не хотели вехать в чужой город и не хотели унижаться перед Римлянами-Греками, а пегому и не слезли с коней. Византийцы поступили точно также.

Но заученная мысль о Калмычестве Уннов находить и здесь явный признак их Монгольского происхождения. Русский переводчик Приска, г. Дестунис, толкует по этому случаю, что здесь мимоходом задевается обычай Уннов вечно жить на коне, подробнее описанный Амм. Марцеллином и т. д. Сказания Бриска, перев. г. Дестуниса, стр. 21, примечание переводчика. Ученые Записки И. А. Н. И Отд., кн. VII, вып. I.{}

Послы утвердили договор, чтоб Уннам были выдаваемы бегущие из Скифии люди; чтоб пленные Римляне, без выкупа бежавшие к своим, были тоже возвращены или же платить за них по 8 золотых за каждого; чтоб Римляне не помогали никакому варварскому народу, с которым Унны вели войну; чтоб торжища между Римлянами и Уннами происходили на равных правах и без всякого опасения.

Этот важный пункт характеристики Уннов их новый историк Амедей Тьерри совсем выпустил в своем сочинении, по той вероятно причине, что он не совсем согласуется с общею картиною Уннского варварства. Наконец за сохранение договора Скифы требовали ежегодно дани по 750 литр золота. Прежде они получали по 350 литр.

Варварам были выданы искавшие убежища у Римлян Унны. В числе их были дети Мамы и Атакама, происходящие из царского рода. В наказание за их бегство Унны их распяли в крепости Карсе (ныне Гиршов в Добрудже).

По заключении мира с Римлянами полководцы Аттилы и Влиды обратились к покорению других народов Скифии и завели войну со соросгами, может быть, с Киевскою Росью или Русью, которая за дальним расстоянием могла искать независимости, или предавалась обычным смутам и междоусобиям.

Аттила постоянно обращался к Византии, все требуя переметчиков или требуя невысланной дани и начинал войну беспощадную, когда его требования не исполнялись. За это самое в 442 г. он опустошил Иллирию и Фракию. В 447 г. он снова воюет по тому же поводу, опустошает не менее 70 городов и принуждает Византью к миру на следующих условиях: “выдать переметчиков, выплатить дань за прежнее время 6000 литр золота, платить вновь ежегодно по 2100 литр; за бежавшего без выкупа пленника платить по 12 золотых или выдавать головою; не принимать к себе никакого варвара”.

Уплата такой дани была так тяжела для Византийцев, что, по словам Приска, даже богатые люди выставляли на продажу уборы жен и свои пожитки, весь город был обобран до конца. В числе выданных переметчиков опять было несколько человек из царского рода, перебежавших к Римлянам, не хотя служить Аттиле.

Требуя постоянно выдачи переметчиков, Аттила пользовался этим случаем и очень часто посылал к Римлянам послов. “Кому из своих любимцев хотел сделать добро, того и отправлял к Римлянам, придумывая к тому разные пустые причины и предлоги”. Послов ведь по обычаю дарили, а угнетенные Римляне были щедры на подарки. Они теперь повиновались всякому его требованию, на всякое с его стороны понуждение смотрели как на приказ повелителя.

Не с ним одним боялись они завести войну, но страшились и Парфян, и Вандалов, и многих азиатских и африканских соседей, уже воевавших или готовившихся воевать. Вот по каким причинам особенно сильным казался Аттила. “Уничиженные Римляне ласкали Аттилу, дабы иметь возможность приготовить отпор другим многочисленным врагам”.

В 448 г. “в Византию опять прибыл посланник Аттилы”. То был Эдикон, Скиф, отличавшийся великими военными подвигами. Аттила прислал к царю грамоты, в которых жаловался, что не выдают беглых; грозил войною, если их не выдадут, и если Римляне не перестанут обрабатывать завоеванную им землю, по правому берегу Дуная, от устья Савы до теперешнего Рущука.

Притом требовал, чтобы торг в Иллирии происходил не по прежнему на берегу Истра, но в городе Наисе (Нисса), который он определял границею Скифской и Римской земли, как город им разоренный. Требовал, чтоб послов к нему посылали людей знатных, консульского достоинства, и что если Римляне опасаются таких посылать, то он сам перейдет через Дунай, в Сардику для их приема.

На этот раз Греки ухитрились войти в тайные сношения с послом Эдиконом и предложили, что осыпят его золотом, если, он тайно изведет Аттилу. Эдикон согласился и для этого дела с ним же было отправлено от императора посольство, в котором находился и Приск, хотя ни сам посол, ни Приск ничего не знали о заговоре.

Отсюда и начинается дневник Прискова посольства. Прибыв в Сардику (ныне София) послы пригласили к себе на обед сопутствовавших им варваров. “За обедом, во время питья, варвары превозносили Аттилу, а мы, говорит Приск, своего государя. При этом один со стороны греков заметил, что неприлично сравнивать божество с человеком; что Аттила человек, а Феодосий божество.

Унны пришли в ярость от таких слов. Послы понемногу обратили речь к другим предметам и всячески старались их успокоить ласковым обхождением, а после обеда задобрили их подарками — шелковыми одеждами и драгоценными каменьями”. Продолжая путь, послы доехали до Дуная, где их встретили перевозчики из варваров, приняли посольство на свои однодеревки и перевезли через реку. Перед тем эти однодеревки перевозили Уннов, собиравшихся в этом месте для назначенной Аттилою охоты.

Послы однако уразумели, что это был только предлог, а на самом деле Аттила готовился воевать за то, что не все беглецы были ему выданы.

На другой день они прибыли к шатрам Аттилы: их было у него много. Послы тоже хотели разбить шатры на одном из холмов; но Скифы им воспретили, говоря, что шатер Аттилы стоит на низменном месте в равнине, и что след. неприлично послам становиться перед ним на горе. Послы остановились там, где им было указано {По случаю этого, весьма простого обстоятельства в посольских приемах, как и по случаю упомянутого выезда Аттилы на охоту, писатели стараются найти здесь характеристику именно азиатских кочевнических обычаев, против чего возражает даже и г. Дестунис: Сказания Приска, 36–37.}.

Аттила уже знал о заговоре на его жизнь: послы же этого не знали, отчего произошло замешательство в начальных переговорах, и им было велено тотчас же убираться домой, если они не скажут главной цели своего посольства.

“Уже мы вьючили скотину, говорит Приск, и хотели по необходимости пуститься в путь ночью, как пришли к нам Скифы и объявили, что Аттила, по случаю ночного времени, приказывает остановиться. Пришли другие Скифы с присланными от Аттилы запасами на ужин — речными рыбами и быком”. На другой день однако сам уже Приск чрез сношения с приближенными к Аттиле устроил дело так, что посольство было принято. Помог Скотт, брат Онигизия (Оногоста).

“Мы вошли в шатер Аттилы, охраняемый многочисленною толпою варваров, продолжает Приск. Аттила сидел на деревянной скамье. Мы стали несколько поодаль, а посол, подойдя к варвару, приветствовал его. Он вручил ему царские грамоты и сказал, что царь желает здоровья ему и всем его домашним. Аттила отвечал: “Пусть с Римлянами будет то, чего они мне желают”.

Затем Аттила вдруг обратил речь к Вигиле, который был одною из пружин заговора. Он называл его бесстыдным животным за то, что решился приехать к нему, тогда как постановлено, чтоб Римские посланники не являлись, пока все беглецы не будут выданы Уннам. Вигила отвечал, что нет у них ни одного беглого из Скифского народа, все выданы. Аттила утверждал, что их у Римлян множество; что за наглость его слов он посадил бы его на кол и отдал бы на съедение птицам, если б не уважал права посольства.

После такого приема Вигила с Ислою был отправлен к дарю в Византию, будто бы собирать беглых, а на самом деле за тем золотом, которое было обещано Эдикону. Послы же отправились следом за Аттилою дальше к северу. На дороге Аттила своротил в одно селение, в котором намеревался сочетаться браком с дочерью Эскамы. Он имел много жен, но хотел теперь жениться и на этой девице, согласно с законом Скифским {Для утверждения, что Унны были Монголы, писатели объясняют здесь, что Аттила женился на своей дочери. Между тем имя Эскам по-гречески не склоняемо и еще неизвестно, как должно понимать; на дочери Эскаме, или на дочери Эскамы. Дестунис, стр. 45.}.

Послы на своем пути переехали несколько значительных рек, Дрикон (Мароз), Тигу и Тифис-Тибискус-Тейс. Явно, что они двигались ближе к Карпатам, к Токаю. Через реки их перевозили береговые жители на однодеревках и на плотах. В селениях отпускали им в пищу, вместо пшеницы-просо, вместо вина, так называемый у туземцев медос — мед, известное Славянское питье. Служители послов получали тоже просо и питье добываемое из ячменя, которое варвары называют камос {По новым исследованиям доказано, что это был особый напиток Кам.}.

В одном месте, близ какого-то озера, послов застигла буря, так что среди наставшего мрака под ливнем люди разбрелись, кто куда, отыскивая с криком друг друга. Все однако сошлись в селении. Из хижин выбежали Скифы и стали зажигать камыши (лучину), которые они употребляют, для разведения огня. При свете камышей объяснилось в чем дело. Жители звали посольских людей к себе, приняли в свои дома и подкладывая много камышу, согрели путников.

Оказалось, что владетельницею селения была одна из жен Влиды, брата Аттилы. Она прислала послам кушанье с красивыми женщинами. Это по Скифски знак уважения. Посты поблагодарили женщин за кушанье, но отказались от дальнейшего с ними обхождения. Они провели ночь в хижинах; на утро собрали свои вещи и весь день прожили в селении, обсушивая пожитки. Отправляясь в путь, послы пошли к царице, приветствовали ее и в благодарность за гостеприимство принесли ей взаимно в подарок три серебряные чаши, несколько красных кож, перцу из Индии, финиковых плодов и других сластей (овощеве разноличные), которые очень ценятся варварами, потому что там их не водится.

Послы ехали дальше и повстречали другое посольство к Аттиле от Аэция и царя Западных Римлян, посланное для укрощения его гнева за какие-то золотые священные сосуды, которые Аттила почитал своею собственностью, так как они составляли принадлежность завоеванного им города. Оба посольства остановились в этом месте и ожидали, пока Аттила проедет вперед, а потом продолжали путь за ним вместе со множеством народа.

“Переехав, через некоторые реки, продолжаешь Приск, мы прибыли в одно огромное селение, в котором был дворец Аттилы. Этот дворец, как уверяли нас, был великолепнее всех дворцов, какие имел Аттила в других местах. Он был построен из бревен и досок, искусно вытесанных и обнесен деревянною оградою, более служащею к украшению, нежели к защите. После дома царского, самый отличный был дом Онигисиев, также с деревянною оградою; но ограда эта не была украшена башнями, как Аттилина. Недалеко от ограды была большая баня, построенная Онигисием, имевшим после Аттилы величайшую силу между Скифами. Он перевез для этой постройки каменья из земли Пеонской (от Савы и Дравы), ибо у варваров, населяющих здешнюю страну, нет ни камня, ни леса; этот материал употребляется у них привозный.

“При везде в селение, Аттила был встречен девами (быть может по случаю его брака), которые шли рядами под тонкими белыми покрывалами. Под каждым из этих длинных покрывал, поддерживаемых руками стоящих по обеим сторонам женщин, было до семи и более дев: а таких рядов было очень много. Сии девы, предшествуя Аттиле, пели Скифские песни. Когда Аттила был подле дома Онигисия, мимо которого пролегала дорога, ведущая к царскому дворцу, супруга Онигисия вышла из дому со многими служителями, из которых одни несли кушанье, а другие вино.

Это у Скифов знак отличнейшего уважения. Она приветствовала Аттилу и просила его вкусить того, что ему подносила, в изъявление своего почтения. В угодность жены своего любимца, Аттила, сидя на коне, ел кушанья со серебряного блюда, высоко поднятого служителями. Вкусив вина из поднесенной ему чаши, он поехал в царский дом, который был выше других и построен на возвышении”.

Послы по назначению остановились в доме Онигисия, были приняты его женою и отличнейшими из его сродников и обедали у него. Сам Онигисий, бывший у Аттилы, не имел времени с ними обедать. Он только что возвратился из похода к Акатирам, где посадил на царство старшего сына Аттилы и доносил государю о своем поручении, а равно и о случившемся несчастии: царевич упал с коня и переломил себе правую руку.

Пообедавши, послы однако раскинули свои шатры близ дворца Аттилы, для того, чтобы быть поближе от посольских совещаний. По этим шатрам можно доказывать, что и они были Калмыки.

На рассвете Приск отправился к Онигисию с дарами и главное, чтобы узнать, как он хочет вести переговоры. Сопровождаемый служителями, несшими подарки, Приск подошел к воротам, но ворота были заперты и посланник стал дожидаться, не выйдет ли кто, чтоб сказать о его приходе.

Между тем, как он прохаживался перед оградою дома, к нему подошел человек, судя по Скифскому платью, варвар. Но он приветствовал Приска на эллинском языке. Это очень удивило посланника. “Скифы, будучи сборищем разных народов, говорит он, сверх собственного своего варварского языка, охотно употребляют язык Уннов, Готов или латинский в сношениях с Римлянами. Но не легко найти между ними человека, знающего эллинский язык, исключая людей уведенных из Фракии или из приморской Иллирии.

Однако таких людей, впавших в несчастие, легко узнать по изодранному платью и по нечесанной голове, а этот человек казался Скифом, живущим в роскоши; он одет был очень хорошо, а голова была острижена в кружок”. Ответствуя на его приветствие, Приск спросил его, кто он таков, откуда пришел в варварскую страну и почему предпочел скифский образ жизни прежнему? Оказалось что это был Грек из Дунайского города Виминакии; был богат и при взятии города Скифами, попал в плен, а за богатство достался при разделе пленных Онигисию, потому что богатые люди, доставались, после Аттилы, на долю его вельможам.

“После я отличался в сражениях против Римлян и Акатиров, говорил Грек, отдал своему господину по закону скифскому, все добытое мною на войне; получил свободу, женился на варварке, прижил детей и теперь благоденствую. Онигисий сажает меня за свои стол и я предпочитаю настоящую свою жизнь прежней, ибо иноземцы, находящееся у Скифов, после войны ведут жизнь спокойную и беззаботную; каждый пользуется тем, что у него есть, ничем нетревожимый”. Грек стал выхвалять скифское житье перед греческим и, подобно нашему Котошихину, описал состояние дел в Византии очень не привлекательными красками.

“Жестокое взимание налогов, притеснения несправедливого, подкупного и бесконечного суда, наглое и непомерное взяточничество, при множестве законов полнейшее беззаконие и тому подобные обычаи просвещенного народа, говорил он, делают жизнь в Византии невыносимою”. Представитель Византии конечно стал ему возражать и доказывать, что он ошибается; что законы греческие для всех равны, что сам царь им повинуется… Под конец разговора Грек заплакал и сказал: “Законы хороши и Римское общество прекрасно устроено; но правители портят и расстраивают его, не поступая так, как поступали древние”.

Пока таким образом у ворот Скифа Греки рассуждали о бедствиях свой земли, или лучше сказать о бедствиях гражданского быта, остающихся и до сих пор живыми, ворота были отперты и Приск, подбежав к домочадцу, спросил: когда может видеть господина? “Подожди немного, он сам выйдет”, отвечал привратник.

В самом деле, немного погодя, Онигисий вышел. Приск приветствовал его от имени посла, представил подарки и золото, присланное от Царя (должно быть особо Онигисию) и спросил, когда и где посол может с ним говорить? Онигисий дал приближенным приказание принять подарки и золото и велел сказать послу, что он сам придет к нему сейчас. Так действительно и случилось.

Не успел Приск воротиться к своим шатрам, как явился и Онигисий. Переговоры со стороны Греков касались того, чтобы Скиф приехал к царю в Византию и разрешил все недоразумения. Видимо они приманивали Скифа на измену Аттиле. Но Скиф объяснил, что он будет им несравненно полезнее, оставаясь при Аттиле, ибо когда случиться, может укрощать его гнев на Римлян. Видимо, что Скиф тоже хитрил в виду подарков и золота.

“На другой день, продолжает Приск, я пошел ко двору Аттилы с подарками для его супруги. Имя ее Крека. Аттила имел от нее трех детей, из которых старший был владетелем Акациров и других народов, занимавших припонтийскую Скифию”, то есть стало быть старший стол всей Скифской земли {По Иорнанду Акацитры жили в Киевской области, а под ним, по северному берегу Черного моря Булгары, называемые иногда Уннами-Котригурами. См. выше, стр. 400.}.

“Внутри ограды (Аттилина двора) было много домов; одни выстроены из досок, красиво соединенных, с резною работою; другие из тесанных и выровненных бревен, вставленных в брусья, образующие круги; начинаясь с пола, они поднимались до некоторой высоты {“Образ постройки дома Креки, говорит Русский переводчик Дестуниис, и в тексте и в переводах мне неясен. Первоначальный текст не давал никакого смысла. Исправленный наугад Контокларом и Беккером он стал потолковее, но все таки неясен”. По всему вероятью затруднительные для понимания круги, обозначают те формы древних Русских построек, которые технически именуются бочками, или в каменном зодчестве закомарами.}.

“Здесь жила супруга Аттилы. Я впущен был стоявшими у дверей варварами и застал Креку, лежащую на мягкой постели. Пол был устлан шерстяными коврами, по которым ходили. Вокруг царицы стояло множество рабов; рабыни, сидя на полу, против нее, испещряли разными красками полотняные покрывала, носимые варварами поверх одежды для красы.

Подошед к Креке, я приветствовал ее, подал ей подарки и вышел. Я пошел к другим хоромам, где имел пребывание Аттила. Я ожидал, когда выйдет Онигисий, который уже находился внутри дворца. Я стоял среди множества людей, и никто мне не мешал, потому что я был известен стражам Аттилы и окружающим его варварам. Я увидел, — что идет толпа; на том месте произошел шум и тревога, в ожидании выхода Аттилы. Он выступил из дому, шел важно, озираясь в разные стороны”.

Здесь Приск в первый раз увидал Аттилу лицом к лицу. Он не описывает его наружности, за то спустя сто лет ее описывает Готф Иорнанд. “Это муж, рожденный на свет для всколебания своего народа, всем странам на ужас, говорит он. По какой то воле рока распространилась о нем страшная молва и он все привел в трепет. Величаво выступая, озирался он на все стороны, так что в самых движениях его видно было могущество лица властного. Любитель бранен, но сам в бою воздержный, он был силен в совещаниях, доступен мольбам, добр и благосклонен к людям, ему отдавшимся. Он был приземистый, коренастный, мал ростом: грудь широкая, голова большая, маленькие глазки, борода редкая, волосы с проседью, черен и курнос, как вся его порода”. Ясно, что портрет написан по сказаниям об Уннах Ам. Марцеллина и Зосима.

“Когда, вышед с Оннгисием, продолжает Приск, Аттила остановился на крыльце дома, многие просители, имевшие между собою тяжбы, подходили к нему и слушали его решения. Он возвратился потом в свои дом, где принимал приехавших к нему варварских посланников”.

Между тем, ожидая Онигисия и оставаясь по этому случаю в ограде Аттилина дворца, Приск встретил здесь и посланников западных Римлян. Начались разговоры, конечно все об Аттиле. Западные Римляне жаловались на непреклонность требований варвара. “Великое счастие Аттилы, говорил посол Ромул, и происходящее от этого счастия могущество до того увлекают его, что он не терпит никаких представлений, как бы они ни были справедливы, если они не клонятся к его пользе.

Никто из тех, которые когда-либо царствовали над Скифиею и над другими странами, не произвел столько великих дел, как Аттила, и в такое короткое время. Его владычество простирается над островами, находящимися на Океане, и не только всех Скифов, но и Римлян заставляем он платить себе дань. Недовольствуясь настоящим владением, он жаждет большего, хочет распространить свою державу и идти на Персов”.

Когда кто-то из присутствующих спросил, по какой дороге Аттила может пройти в Персию? то Ромул объяснил, что Мидия не очень далека от Скифии; что Уннам известна туда дорога; что они давно вторгались в Мидию, в то время, когда у них свирепствовал голод; что в Мидию ходили Васих и Курсих, те самые, которые после приезжали в Рим для заключения союза, мужи царского рода и начальники многочисленного войска.

По их рассказам они проехали степной край, переправились через какое-то озеро, Меотиду, как полагал Ромул, и по прошествии пятнадцати дней, перейдя какие-то горы, вступили в Мидию. Персы потеснили их назад; тогда Скифы, боясь преследования, поворотили по другой дороге (через Дербента), где пламя поднимается из скалы подводной (в Баку), и возвратились в свою страну” {Общий очерк этого пути необходимо дает понятие, что Унны ходили в Мидию или от Дона или от Днепра через Воспор (зимою по льду), и во всяком случае из Киевской или Северской страны, ибо прежде всего проходили степной край.}.

Вообще посланники заботливо рассуждали о великом могуществе Аттилы. “Военная сила у него такая, говорили они, что ни один народ не устоит против него; может случиться, что он завоюет и самый Рим. Од уже сказал, прибавил один, что полководцы Римлян его рабы, а его полководцы равны царям Рима; что настоящее его могущество распространится в скором времени еще больше; что это знаменует ему Бог, явивший меч Марсов, который у Скифских царей почитается священным.

Этот меч уважается ими, как посвященный Богу войны; в древние времена он исчез, а теперь был случайно открыт быком” {Приск рассказывал об этом мече следующее: Какой-то пастух, заметив, что одна корова у него хромала от раны, стал отыскивать причину; он направился по ее кровавым следам и дошел до меча, торчавшего из земли. Меч был выкопан и тотчас отнесен к Аттиле. Ясно, что это сказочный меч-кладенец.}.

В тот же день послы и восточные и западные были приглашены Аттилою на пиршество, которое назначалось в 9 часов дня (с восхождения солнца).

“В назначенное время, говорит Приск, пришли мы и посланники Западных Римлян и стали на пороге комнаты, против Аттилы. Виночерпцы, по обычаю страны своей, подали чашу, дабы и мы помолились, прежде нежели сесть. Сделав это и вкусив из чаши, мы пошли к седалищам, на который надлежало нам сесть и обедать. Скамьи стояли у стен комнаты по обе стороны; в самой средине сидел на ложе Аттила; позади его было другое ложе, за которым несколько ступеней вели к его постели. Она была закрыта тонкими и пестрыми занавесами, для красы, подобными тем, какие в употреблении у Римлян и Эллинов для новобрачных”.

Ложе и постель Аттилы по-видимому представляли нечто в роде трона или царского места посреди скамей или лавок у стен комнаты. Это ложе и постель у новых изыскателей конечно идут в доказательство китайско-азиатского происхождения Гуннов, их монгольских нравов и обычаев. Изыскатели забыли, что у древних Греков, а потом и у Римлян был обычай возлежать за обедом на ложе, и с занавесами, как упоминает Приск.

“Первым местом для обедающих почиталась правая сторона от Аттилы; вторым — левая, на которой сидели мы. Впереди нас сидел Верих, Скиф знатного рода. Онигисий сидел на скамье, на право от ложа царского. Против Онигисия на скамье сидели двое из сыновей Аттилы: старший же сын его сидел на краю его ложа, не близко к нему, из уважения к отцу потупив глаза в землю.

“Когда все расселись по порядку, виночерпец, подошел к Аттиле, поднес ему чашу с вином. Аттила взял ее и приветствовал того, кто был первый в ряду. Тот, кому была оказана честь приветствия, вставал: ему не было позволено сесть прежде, чем Аттила возвратит виночерпцу чашу, выпив вино, или отведав его. Когда он садился, то присутствующее чтили его таким же образом: принимали чаши и приветствовав, вкушали из них вино. При каждом из гостей находилось по одному виночерпцу, который должен был входить в очередь по выходе виночерпца Аттилы.

По оказании такой же почести второму гостю и следующим за ним гостям, Аттила приветствовал и нас наравне с другими по порядку сидения на скамьях. После того, как всем была оказана честь такого приветствия, виночерпцы вышли. Подле стола Аттилы поставлены были столы на трех, четырех или более гостей, так, чтоб каждый мог брать из положенного на блюде кушанья, не выходя из ряда седалищ. С кушаньем первый вошел служитель Аттилы, неся блюдо, наполненное мясом.

За ним прислуживающие другим гостям ставили на столы кушанье и хлеб. Для других варваров и для нас были приготовлены отличные яства, подаваемые на серебряных блюдах; а перед Аттилою ничего более не было, кроме мяса на деревянной тарелке. И во всем прочем он показывал умеренность. Пирующим подносимы были чарки золотые и серебряный, а его чаша была деревянная. Одежда на нем была также простая, и ничем не отличалась, кроме опрятности. Ни висящий при нем меч, ни шнурки варварской обуви, ни узда его лошади не были украшены золотом, каменьями или чем либо драгоценным, как водится у других Скифов.

“После того, как наложенные на первых блюдах кушанья были съедены, мы все встали, и всякий из нас не прежде пришел к своей скамье, как выпив прежним порядком поднесенную ему полную чару вина и пожелав Аттиле здравия. Изъявив ему таким образом почтение, мы сели, а на каждый стол поставлено было второе блюдо, с другими кушаньями. Все брали с блюда, вставали по-прежнему, потом выпив вино, садились.

“С наступлением вечера зажжены были факелы. Два варвара, выступив против Аттилы, пели песни, в которых превозносили его победы и оказанную в боях доблесть. Собеседники смотрели на них: одни тешились, восхищались песнями и стихотворениями, другие воспламенялись, вспоминая о битвах, а те которые от старости телом были слабы, а духом спокойны, проливали слезы.

“После песней, какой-то Скиф юродивый (шут-дурак), выступив вперед, говорил речи странные, вздорные, не имеющие смысла и рассмешил всех.

“За ним предстал собранию горбун Зеркон Маврусий…. Видом своим, одеждою, голосом и смешенно-произносимыми словами, ибо он смешивал язык Латинский с Уннским и Готфским, он развеселил присутствующих и во всех них, кроме Аттилы возбудил неугасимый смех. Аттила один оставался неизменным и непреклонным, и не обнаружил никакого расположения к смеху. Он только потягивал за щеку младшего из своих сыновей, Ирну, вошедшего и ставшего возле него, и глядел на него нежными веселыми глазами (припомним Иорнандовы глаза дыры). Я дивился тому, что Аттила не обращал внимания на других детей своих и только ласкал одного Ирну. Сидевший возле меня варвар, знающий Латинский язык, попросил меня наперед никому не говорить того, что он мне сообщить, и сказал, что прорицатели предсказали Аттиле, что его род падет, но будет восстановлен этим сыном. Так как пированье продолжалось и ночью, то мы потихоньку вышли, не желая долее бражничать”.

На другой день послы стали просить об отпуске. Онигисий сказал им, что и Аттила хочет их отпустить. Потом он держал совет с другими сановниками и сочинял письма, которые надлежало отправить в Византию. При Онигисии были писцы и между прочим один пленный из Мизии, Рустикий, которого по отличному образованию Аттила употреблял для писем.

“Между тем Рекан (Крека), супруга Аттилы, пригласила нас к обеду, продолжает Приск, у Адамия, управлявшая ее делами. Мы пришли к нему вместе с некоторыми знатными Скифами, удостоены были благосклонного и приветливого приема и угощены столом. Каждый из предстоявших, по Скифской учтивости, привстав, подавал нам полную чашу, потом обнимал и целовал выпившего и принимал от него чашу. После обеда мы пошли в свой шатер и легли спать”.

“На другой день Аттила опять пригласил нас на пир. Мы пришли к нему и пировали по-прежнему. На ложе подле Аттилы, сидел уже не старший его сын, а Оиварсий, дядя его по отцу. Во время пиршества Аттила обращал к нам ласковые слова… Мы вышли из пиршества ночью”.

По прошествии трех дней послы были отпущены с приличными дарами.

На возвратном пути они остановились в одном селении. “Тут был пойман Скиф, пришедший из Римской земли в варварскую лазутчиком. Аттила велел посадить его на кол. “На другой день, когда мы, говорит Приск, ехали другими селениями, два человека, бывшие у Скифов в неволе, были приведены со связанными назади руками за то, что убили своих господ, владевших ими по праву войны. Обоих распяли, положив голову на два бруса, с перекладинами”.

После того послам встретился Вигила, участник заговора на жизнь Аттилы, везший теперь золото, назначенное для подкупа Эдикона. Аттила заставил Вигилу все рассказать, как было дело, взял золото (100 литр) и велел привести еще 50 литр для выкупа самого Вигилы.

Затем Аттила послал в Константинополь своего посла Ислу и Ореста, домочадца и писца (дьяка). Оресту было приказано повесить себе на шею мошну, в которой Вигила привез золото для передачи Эдикону; в таком виде предстать пред царя, показать мошну ему и евнуху Хрисафию, первому заводчику заговора, и спросить их: узнают ли они мошну? Послу Исле велено было сказать царю изустно: “ты Феодосий рожден от благородного родителя, и я сам Аттила хорошего происхождения, и наследовав отцу своему Мундиуху, сохранил благородство во всей чистоте. А ты Феодосий, напротив того, лишившись благородства, поработился Аттиле, тем что обязался платить ему дань. Итак ты не хорошо делаешь, что тайными кознями, подобно дурному рабу, посягаешь на того, кто лучше тебя, кого судьба сделала твоим господином”.

Таковы рассказы Приска, свидетеля-очевидца, свидетеля несомненного, достоверного. Насколько в этих рассказах обрисовывается кочевой быть Уннов, надо об этом вопросить здравый смысл.

Все Унны-Скифы, как и сам их царь Аттила живут в селениях. Дворец царя, лучший, находится в огромном, многолюдном селении, другие находятся в других селениях. Дворец этот искусно и красиво построен из дерева, в стране, где ни камня, ни дерева нет и все это должно привозить. Дворец имеет ограду с башнями, ограду, которая служить больше для украшения, чем для защиты. Это даже и не Московский Кремль, а простая усадьба богатого помещика. Дворец царицы на том же дворе, но построенный с большими затеями, с какими-то кругами, которые несомненно были кровли, сведенные в форму бочек, или тех, нам всем известных, полукружий, которые повсюду встречаются на кровлях и под главами наших старинных церквей.

Выехав на охоту, Аттила в поле останавливается в шатрах — вот единственный признак кочевого быта. Но и греческие послы возле двора Аттилы, возле его хором раскидывают для удобства сношений тоже свои шатры, след. и они были кочевники.

Описание пира, столовых обрядов, порядка, в каком гости сидели, переносит нас целиком в Московский дворец 16-го столетия, то есть через пространство времени в 1100 лет и показывает, что формы быта живут несравненно дольше племен и народов.

Положим, что никогда не будет доказано, что Унны были Славяне. Но точно также никогда не будет доказано, что Унны были Монголы, Маджары или другой какой народ, ибо основания для подобных доказательств одни и те же неточные, сбивчивые, неясные показания древних писателей. Одно всегда будет справедливо, что их обычаи, в оное время, господствовали в Славянской земле и именно в земле Славян Восточных, что чьи бы ни были эти обычаи, но они принадлежать, так сказать, самой земле, где уже тысячу лет живут одни Славяне восточной отрасли.

Эти обычаи суть отношения к военнопленным рабам, о которых так подробно рассказывает Приск и о которых тоже самое говорит Прокопий и Маврикий, спустя сто лет.

Многоженство, которое изображено Нестором в лице Владимира, даже с тем указанием, что жены жили в особых селах, как и здесь жена Влиды, угостившая послов, случайно попавших к ней во время бури.

На Руси дороже почета не было, когда жена хозяина выйдет и поднесет гостю чарку вина с обычными поцелуями. Здесь мы видим, что жена первого человека у Аттилы выходить и подносить ему вино и еству. Затем гости на обеде у царицы, выпивши, принимают объятия и поцелуи скифов-хозяев.

Язык, которым говорили приближенные Аттилы, Приск называет Скифским. Мед обличает в этом языке Славянство. Но в другом месте Приск отличает Скифский язык от Уннского, говоря, что “Скифы, будучи сборищем разных народов, сверх собственного своего языка охотно употребляют язык Уннов, Готфов, Латин”. Во всем своем сочинении он однако безразлично употребляет имена Скиф и Унн и чаще всего Скиф. Стало быть, если и существовало различие в языке, то оно было не велико, быть может такое, какое и доселе существует между различными племенами Славян, между Велико и Малорусским.

Унны, как восточная или прибалтийская Славянская ветвь, конечно говорили несколько иначе, чем их прикарпатские братья. Вот почему Приск обозначил этот язык общим именем: Скифский, говоря, что один из пленных иностранцев, писец или дьяк Аттилы, Рустикий, знал Скифский язык, почему он и обратился к нему, как к переводчику, дабы на этом Скифском, а не Уннском, языке вести переговоры с приближенным Аттилы, Скоттою, братом Онигисия. Многие личные имена точно также указывают Славянство этого языка.

Унны пришли от Дона и Ледовитого моря. Аттила владел даже и островами, лежащими на Океане. Старший сын его царствовал над Акатирами, которых Иорнанд прямо помещает в Киевской стране. Унны по их же рассказам нападали на Мидию, пройдя сначала степной край, потом переправлялись через Дон, по другому указанию через лиман — Меотийские болота или Азовское море.

Стало быть, они шли не из степного края, который по указанию этого пути должен находиться все-таки где-либо вблизи Киева. Аттила имеет у себя писцов, дьяков, очень умных и образованных людей из итальянцев, Римлян и Греков. Аттила очень хорошо знает, что делают и даже что говорят в Риме и в Константинополе.

Во всех европейских делах он принимаешь живое участие: заставляет Феодосия выдать богатую невесту за некоего Констанция, отыскивает в Риме, как свою собственность, какие то фиалы — священные сосуды и т. п. Все это показываешь, что Аттила живет с европейским миром одною мыслью, теми же интересами, что его отношения к Римскому и Византийскому дворам таковы же, какими бывали отношения каждого могущественного европейского властителя.

Аттила дарит византийских послов конями, звериными мехами, которыми украшаются Царские Скифы, говорит Приск. Положим, что конь — подарок степной, но меха — подарок северный,

Аттила в договорах с Греками особенно хлопочет о переметчиках, настаивает, чтобы не принимали бегущих от него людей, и в 449 г. говорит, чтобы по крайней мере вперед не принимали этих бегущих. Но столько же он хлопочет и о торгах, чтоб торг был свободный и беспрепятственный. Об этом очень хлопочут и его дети.

“В это время (после 466 г.), пишет Приск, прибыло к царю Леонту посольство от сыновей Аттилы, с предложением о прекращении прежних несогласий, и о заключены мира. Они желали по древнему обычаю съезжаться с Римлянами на берегу Истра, в одном и том же месте; продавать там свои товары и взаимно получать от них те, в которых имели нужду. Их посольство, прибывши с такими предложениями, возвратилось без успеха.

Царь не хотел, чтоб Унны, нанесшие столько вреда его земле, имели участие в Римской торговле. Получив отказ, сыновья Аттилы были между собою в несогласии. Один из них Денгизис, после безуспешного возвращения посланников, хотел идти войною на Римлян; но другой, Ирнах, противился этому намерению, потому что домашняя война отвлекала его от войны с Римлянами”.

Со смертью Аттилы яркая слава Уннов на Западе Европы мгновенно рушилась. Это показывает, что состав его многочисленного войска был по преимуществу разноплеменный, хотя и однородный только в племенах Уннских, которые по всем признакам были племена Славянские. В виду темных сказаний древности и поверхностных исследований ближайшего к нам времени, мы пока не сомневаемся, что именем Уннов в средневековой истории обозначилось движете восточного Славянства против наступавших Готов и занятие им всей той страны или тех Славянских земель, которыми успели завладеть и над которыми владычествовали Готы.

С своим героем Эрманариком Готы сильно забирались к востоку и дошли быть может до гнезда Роксолан, до Днепра, направляясь, без сомнения, к Киеву. Здесь поставлен был предел их наступлению. Отсюда Киевские северные Славяне потеснили их обратно назад, придя на помощь к своим южным братьям и принеся вместе со своими полками самое имя Уннов-Кыан, если это имя идет от Птолемеевых Хунов и Хоанов, или Уннов-Венедов, Балтийских Славян, если это имя может идти от Ванов, Венов, Виннов, Унинов, как именовались Венеды на языке Скандинавов и Готов.

Первый царь, то есть князь Уннов, Валалир, явился представителем Славянского единства в этой стране и очистил Славянские земли от власти Готов, прогнавши совсем за Дунай непокорных, именно Западных Готов. Не с бесчисленными Калмыцкими или Урало-Чудскими полчищами он выступал в поход, а действовал обычным порядком национальной борьбы, также, как действовали и Готы, пользуясь больше всего междоусобными распрями своих врагов.

Дальнейшая погоня за Готами привела Славянских князей на старые жилища Готов, в северную Дакию, а потом и за Дунай, поближе к Латинской и к Греческой империям. Аттила, как видели, жил где-то вверху Тейса, под Карпатскими горами, в нынешней восточной Венгрии, которая по нашей летописи издревле была населена Славянами, несомненными потомками древних Языгов. Аттила, стало быть, ничего больше не сделал, как овладеть старыми Славянскими землями, где и в его время население пило мед и калмыцкий кумыс, приготовляемый однако из ячменя.

В этих обстоятельствах Аттила явился первообразом нашего Святослава, почему-то говорившая), что Переяславец на Дунае (где-то в его устьях) есть середа его земли.

Кочевник Тавроскиф Святослав во многом напоминает кочевника Унна Аттилу. Только не те были времена и историческая обстоятельства, и друг Святослава, Грек Калокир, призвавший его на Дунай, вовсе не был похож на друга Аттилы, знаменитого Аэция, точно также по своим замыслам водившего Уннов воевать на далекий запад.

Как Святослав, в отношении к Византии, так и Аттила, в отношении к Латинской и Греческой империям, становится сильным не столько от собственной силы, сколько от смут, происходивших между народностями запада и в самых империях. Быть может в полках Аттилы находились и чистые кочевники, чистейшие степняки, но по всем сказаниям нигде нельзя заметить, чтобы ядро его войска, главную его силу составляли орды Монголов или тех Калмыцких чудищ, которых так разукрасили на показ читателям Ам. Марцеллин и Иорнанд.

Надо согласиться, что в своих исследованиях об Уннах западная наука нисколько не отошла от тех заученых баснословных оснований, какие были положены в историю Уннов упомянутыми двумя историками. Поэтому, читая и новейшие сказания об Уннах Амед. Тьерри, невольно думаешь, что читаешь Марцеллина или Иорнанда: так разительно сходство в приемах изложения и повествования и во взглядах на предмет.

Пока здравая и всесторонняя критика не коснулась этого любопытного вопроса, пока обстоятельной истории Уннов, можно сказать, еще вовсе не существует, до тех пор позволительно каждому, сколько-нибудь вникавшему в эту историю, сомневаться в достоверности заученных выводов и решений.

Нам кажется, что Славянство Уннов, руководителей варварского и, главное, языческого движения Европы, которым ознаменовано так называемое великое переселение народов, раскрывается не только в начальной истории этого движения, но особенно в тех отношениях, какие Унны имели к разным племенам европейского населения и к тому же Славянству.

Не будем говорить о крепком союзе Аттилы с восточными Готами и Вандалами, о том что храбрые Германские народы, Квады, Маркоманны, Свевы-Швабы, Франки, Туринги, Бургунды с охотою становились под его знамена, — все это, если б мы признали Уннов за Калмыков и настоящих степняков, какими их описывают древние и новые историки, никак не может быть объяснено простым здравым смыслом, простыми здравыми понятиями, не только о народных, но и о повседневных людских отношениях.

Есть ли какая либо сообразность с истиною, что в целой почти Европе, посреди просвещенного юга и храброго и отважного запада и севера, господствовал лет двадцать народ, “не имевший понятий ни о чести, ни о правосудии, не имевший никакой веры, питавшийся диким кореньем и сырым мясом, всегда живший в поле, убегавший домов, как гробов; днем ездивший, а ночью спавший верхом на лошадях; привыкший между собою драться и потом мириться без всякой другой причины, как только по природному зверству и непостоянству”, и т. д., не говоря уже об отвратительном наружном его виде, об этих изрезанных лицах, похожих на безобразный ком мяса, с двумя дырами вместо глаз и т. д.

Есть ли какая либо сообразность, что предводитель такого народа, дикарь Аттпла, был не только страшным воином, но еще более страшнейшим политиком, и не посреди Калмыцких орд, а посреди образованных Греков и Римлян, искусившихся с незапамятных времен в устройстве самых хитрых и тонких политических замыслов, и все-таки не успевавших побеждать политическую хитрость, проницательность и прозорливость дикаря Аттилы {Припомним здесь отметку Погодина, сделанную им в 1830 г. по поводу разбора книги Венелина: “Древние и нынешние Болгаре”. “Смотря на многообразны” наполеоновские действия Аттилы на всех концах Европы, с Восточною и Западною Империями, с Вандалами в Африке, его союзы, переговоры, сношения, — говорит автор, — невольно отвращаешься от мысли, будто он был вождем какого-то дикого, кочевого азиатского племени, как историки утверждают обыкновенно, описывая нам только его кровопролитные войны языком пристрастных летописателей средних времен; такие политические соображения не получаются вдохновением, а бывают только плодом долговечной гражданской жизни”. Моск. Вестник на 1829 год, ч. VI, стр. 141.}.

Есть ли какая либо сообразность с истиною, что восточные Готы, напр., не только долгое время живут вместе с этим свирепым и диким народом, но даже и заимствуют у него личные имена и сами прозываются Уннскимн именами? Об этом прямо говорит Готский же древний историк Иорнанд, гл. 9. И нам кажется, что для доказательств Калмыцкого и Урало-Чудского происхождения Уннов, прежде всего должно побороться с этим свидетельством Иорнанда и раскрыть, какие Калмыцкие и Урало-Чудские личные имена были в употреблении у Готов?

Толки и горячие утверждения о Монгольском и вообще об азиатском происхождении Гуннов основываются главным образом на их портрете, написанном Иорнандом при помощи сказаний Ам. Марцеллина.

“Малорослое, грязное, гнусное это племя едва похоже было на людей и язык его едва напоминал человеческий язык”… “Храбрые и воинственные Аланы не могли устоять при виде ужасных Уннских лиц, бежали от них, охваченные смертельным страхом. Действительно, эти лица были ужасающей черноты”.

Портрета самого Аттилы Иорнанд чертить таким образом. “Он был мал ростом, грудь широкая, голова большая, маленькие глазки, борода редкая, волосы с проседью, черен и курнос, как вся его порода”. Легковерная ученость всячески утверждает, что это описание наружности Аттилы заимствовано у Приска. Но Иорнанд где пользуется Приском всегда упоминает об этом, а здесь он молчит и тем показывает, что портрет сочинен им самим и в своей основе заимствован у Марцеллина. Он ведь таким же образом сочинил и длинную речь Аттилы перед битвою на Каталаунских полях.

У Марцеллина же заимствовали свои описания наружности Гуннов и Римские стихотворцы 5 стол. Клавдиан и Аполлинарий Сидоний.

Главнейшая задача всех этих писателей заключалась в том, чтобы изобразить ненавистных Гуннов, напустивших такой ужас и страх на всю Западную Европу, как наивозможнее в отвратительном виде. Здесь в живейшем образе сказывается известная поговорка, что у страха глаза велики, что эти великие глаза видели в Гуннах племя рожденное от союза ведьм и чертей.

Очевидное дело, что такие люди не могли походить на обыкновенных людей. В этом заключался, можно сказать, литературный старозаветный обычный прием писательства, что если является сильный злодей-враг, то он неотменно не должен походить на обыкновенного человека. И наш летописец 14 ст. описывая грозу от нашествия Тамерлана, выражается о нем точно также, как историки описывали свирепых Гуннов. “Сице реку, говорит он, Темир не имый вида человеча, но весь мерзок и безъобразен”.

Мы слышали, как звенят имена первых Уннов. Это Валамир (Велимир, Волемир) первый князь Уннов, по имени которого прозывались впоследствии и Готские князья. Потом Рог, Руг, Рогила, Ругала; Улд, Волд несомненный Влад; Вледа, быть может тот же Влад или Блед; Исла-Эсла (сравн. город Ислас на Дунае, при впадении Алуты; р. Ославу текущую с Карпат в Галиции); реку Ислачь текущую в верхний Неман. Ислав, Хелхол-Холхлы там же; Скотта; Мама; Крека или Река (сравн. в Крайне и Далмации имена мест и рек Керка, Река, Кокра, и самый Краков; у Балтийских Славян — Креков и т. п. имена по всему Славянству) {Открытые в городище древнего Танаиса мраморные греческие надписи представляют высокий интерес для истории нашего придонского юга. Они изданы Имп. Археологическою Комиссиею (см. ее Отчет за 1870–1871 годы) и ожидают внимания наших уважаемых лингвистов. Надписи принадлежат каким-то религиозным общинам Танаиса и относятся к концу второго и началу третьего века по Р. X. Во множестве, варварских имен, некоторые звучать по-Славянски, таковы: Валодис, Лиагас Валодиоу, Велликос, Дадас Ходиакиоу, Ходонакоу, Симикос и др. Очень часто употребляется имя Самватион, Самвион, указывающее на известное имя Киева, Самватас. Имя Вануноварос напоминает и Ванов и Уннов, и Гуинивар Иорнанла, и т. д.}.

Уптар, Оптар, быть может Тороп или Топор, и т. п. Ученые слависты вообще соглашаются, что “Уннский именослов стоит в непосредственной связи со славянскими, как и многие Уннские обычаи вполне объясняются обычаями Славян.

Должно еще заметить, что вообще мы имеем дело с именами перепорченными произношением и написанием. Стоит только припомнить, как напр. на Западе искажали имя Святополка, из которого выходил Сверопил, Сватекопий и т. п., или у Византийцев Любечь–Телючи, Смоленск–Милиниска, Новгород–Ункрат–Хоровион и т. д. Всякий конечно скажет, что напр. имя Ахмиль звучит по-татарски и напоминает татарского посла Ахмыла (14-го века), между тем, как этим именем величается Богдан Хмельницкий у Алеппского архидьякона Павла, родом Араба. Таким образом в каждом испорченном имени остается всегда еще свойство или народность того языка, на котором имя испортилось.

Грек, Латинянин, Германец и т. д. каждый иноземец, произнося чужое имя, присваивает ему облик своего родного языка, а потому, отыскивая народность того или другого имени, нельзя ограничиваться каким-либо одним избранным языком, но необходимо проверять выводимые заключения и теми языками, какие по истории движения народов могли в известное время существовать на том месте, об именах которого производится исследование.

Уннам присваивают Калмыцкую и Венгерскую народность, но они жили долго в землях Славян и Готов; естественно, что каждое Уннское имя должно быть объясняемо из этих четырех языков. Тоже самое должно заметить о Булгарах, о Руссах и т. д. Знаток одного какого-либо языка, как оказывается, всякое имя легко объясняет из этого самого языка; но такая односторонность исследования ведет только к бесконечным спорам и пререканиям, не доставляя науке твердой опоры.

Когда умер Аттила, на его могиле, по обычаю Уннов, совершен был великий пир (поминки), называемый у них, говорит Иорнанд, страва (покорм). Унны “воспевали славу и подвиги умершего”, и конечно много пили. Они “предавались попеременно противоположным чувствам и в печальный обряд вмешивали разгул общего пиршества”.

Подобным образом Ольга справляла тризну над убитым Игорем. Слово страва явно обличает Славянство и во всем обряде для Русского оно вполне родное и очень понятное слово; но для Германской исследовательности оно звучит больше всего по-готски, а потому и объясняется готскими обычаями, именно тем, что оно будто бы означает костер сожжения, хотя Иорнанд о таковом костре не говорит ни слова {Котляревскаго: О погребальных обычаях языческих Славян, стр. 38–41.}. Точно таким путем обыкновенно объясняют и народность древних собственных имен, особенно тех, которые не выражают слишком явственно звуки своего родного языка.

Об отношениях Уннов к Славянским племенам между которыми по всей видимости они жили и действовали, ученые не мало спорили. Вопрос состоял в том, были ли покорены этими варварами Славяне и ходили ли они в их полках на Римлян и Греков? История об этом крепко молчит и потому остаются одни вероятные догадки, к которым и прибегает Шафарик, веруя, что Унны были племя Урало-Чудское, и доказывая что “Славяне все или по крайности большая часть их были покорены Уннами и платили им дань, и потому несомненно ходили и воевать в их полках”.

Затем упоминая о меде и о том, что тризну по Аттиле Иорнанд обозначил именем стравы, а Прокопий вообще говорит, что Славяне походили на Уннов и нравами и даже приготовлением пищи, знаменитый Сиавист оканчиваете свои разыскания такою заметкою: “Нельзя не заметить каких-то дружеских отношений между Гуннами и Славянами, кои были разумеется следствием старинного товарищества и продолжительные взаимных связей. Слова Прокопия, прибавляете он, мы принимаем в том смысле, что не Славяне от Гуннов, но Гунны от Славян, как грубейшие от образованнейших, подобно последующим Аварам, Булгарам, Варягам и др., заимствовали язык, нравы и обычаи {Слав. Древности, т. I, кп. II, стр. 93, 95, 98. Тоже самое повторяет Гильфердинг, Соч. I, 26.}.

Этим объясняется, продолжает Шафарик, почему не только византийские писатели, но и западные и в том числе Беда Достопочтенный, называют Славян Гуннами. Это же наконец, показывает, отчего Немцы так часто называют Гуннами Славян в своих народных сказаниях и других древних памятниках (приводятся доказательства) {Сравн. также Венелина: Др. Болгаре, II, 239, где приводятся выписи” из Егингарда и Анонима Салисбурского, называющих Паннонских Славян 8 и 9 вв. Гуннами.

Некоторые историки замечают, “что имя народа Гуннов, зашедшее в средневековые германские сказания, прикрепилось в форме Hünen к древним могилам, которые доселе слывут в Германии как Hünengraber — великанские могилы”.}. Эти и многие другие свидетельства, заключает Шафарик, опускаемые нами здесь для краткости, ясно показывают, что иноплеменные народы, потому только называли Славян Гуннами, что они долго соседили и имели связи с Гуннами”. Однако эти связи продолжались не более ста лет (370–470). Около ста лет продолжались Славянские связи и с Готами (270–370), а потом, после Уннов, также сто лет (570–670) с Аварами, но непостижимое дружество обнаруживается только со свирепыми чудищами Уннами!

Не случайно зашло это имя в немецкие сказания, а оно обозначило древний народ Балтийиского Поморья, и именно Славянский Венедский народ носивший у Немцев имя Гуннов или Ваннов в скандинавских сказаниях, откуда может быть явилось и отреченное имя Унны.

В истории Готов и Аваров упоминаются битвы, борьба этих народов со Славянами, между тем, когда наступают Унны, они подчиняют только Алан и потом гонят только Готов, теснивших Славян-Антов. Утвердившись на Дунае, они громят Римлян и Греков и воюют с подунайскими народами (наверное со Славянами) за то, что они, поселившись на Дуяае, передались Грекам. По той же причине Аттила воюет против Акатиров {Только по одному сходству имени исследователи видят в этих Акатирах известных впоследствии Хозар. Приск не указывает их местожительства; но Иорнанд (см. выше, стр. 400) поселяет их сейчас под Эстами, то есть где-либо на верхнем Днепре или вообще к северу от Черноморья, над Булгарами.

Очевидно, что эти Акатиры суть Кутургуры и быть может Катиары Геродотова времени, если не Агафирсы Птолемея и других географов, что одинаково будет показывать их жительство на север от Черного моря вблизи Днепра.}, несомненных Днепровских Славян. “У Акатиров, говорит Приск, было много князей и родоначальников, которым царь Феодосий посылал дары с тем, чтобы они отложились от союза с Аттилою (следов. прежде жили в союзе) и держались бы союза с Византиею.

Дары были розданы не по достоинству. Начальный князь Куридах получил меньше, чем следовало, против других, и позвал на помощь Аттилу. Одни князья были истреблены, другие покорились. Куридах остался в своем владении, а у остального народа Аттила посадил своего старшого сына”. Аттила, как видели, точно царь Иван Васильевичу очень заботился о беглецах, об изменниках своему имени или своей земле и постоянно требовал их у Греков. Стало быть его войны с племенами Славян возникали только по случаю их измены Славянскому единству, которое он так крепко держал в своих руках.

Но вот Унны исчезли, как дым, как грозное привидение. По крайней мере так представляется в истории. На тех самых местах вырастают, как грибы, одни Славяне и имя Уннов очень часто передается Славянам же.

По смерти Аттилы между его сыновьями возникли распри, чего и следовало ожидать. Уннская держава распалась; подвластные народы Германского племени остались независимыми. Но куда разошлись “многочисленные орды” Уннов? Они были прогнаны вместе со сыновьями Аттилы к берегам Понта (Черного моря), где прежде жили Готы, говорит Иорнанд. Он повествует, что число сыновей у Аттилы представляло целый народ, но сам же именует только нескольких, в том числе младшего Ирнаха, который со своим народом занят самые отдаленные части Малой Скифии, так в то время называлась страна, лежавшая около нижнего Днепра.

Другие расселились на нижнем Дунае {Емнедзар и Узиндур в прибрежной Дакии; Уто (река Ут, Утам, ныне Вид), Иекалм (река Эск, Эскам, ныне Искер), долго блуждая, также поселились в империи, судя по имени рек вблизи города Никополя, на правом берегу Дуная. Можно догадываться, что и первый два имени суть названия мест или рек. Емнедзар — река Яломница, Узиндур — река Ардгис (Ardeiscus), впадающие в Дунай с левой стороны, ниже по течению, в той же Булгарии.}.

Затем Иорнанд прибавляет, что вскоре на Остроготов, поселившихся в Паннонии, напали было сыновья Аттилы, но были ими прогнаны в те части Скифии, которые орошаются Днепром и на Уннском языке называются Гунннваром. Это и были вероятно самые отдаленные части Малой Скифии, которая, как известно, простиралась над Меотийскими Болотами, и Малою называлась в отличие от Большой Азиатской Скифии.

Чтобы вполне уразуметь, куда разошлись многочисленный орды Уннов стоит только сравнить нашествие Аттилы на Европу с нашествием Наполеона на Россию. Куда разошлись Наполеоновы двадесять язык?

Они точно также расселились каждый по своим местам, каждый возвратился туда, откуда пришел. Полки Аттилы, собранные из разных земель, ушли обратно в свои места, на свою родину.

 

—–

 

Сыновья Аттилы, то есть настоящие Унны, как мы видели, ушли на Днепр. Здесь было отечество Уннов. Отсюда впервые вышла руководящая дружина с этим именем, которое потом, как всегда случалось в те времена, распространилось на все военные дружины одного и того же племени, одной страны или одного и того же оружия.

Здесь для истории Уннов очень важным показанием становится Роспись Булгарских князей, открытая А. Н. Поповым в древнейшей редакции хронографа {Обзор хронографов Русской редакции, Вып. I, стр. 25.}. Она начинается Авитолохом, который был из рода Дуло и жил 300 лет. Это мифическое показание наводить на мысль, не определяется ли именем

1) Авитохол вообще Автохтон, старожил, вообще время старожитности. Но затем преемником Авитохола является

2) Ирник, который прямо указывает на Ирнаха, любимого сына Аттилы, о котором было предсказано, что он возстановит царское колено. По росписи Ирник жил 108 лет. В 448 г. Ирник был еще мальчиком, след. он мог жить до 540 года. За ним по порядку следовали

3) Гостун, наместник, из рода Ерми;

4) Курт опять из рода Дуло;

5) Безмер; и наконец

6) Исперик-Аспарух тоже из рода Дуло, перешедший со своею дружиною в 678 г. на житье за Дунай и основавши таким образом Булгарское царство. Роспись прибавляет, что эти пять князей держали княженье 515 лет по ту сторону Дуная с остриженными главами. Дальше следует:

7) Тервел-Дуло, потом пропуск 8-го имени, потом

9) Севар-Дуло,

10) Кормисошь-Вокил, переменивший род Дулов: затем опять пропуск 11-го имени;

12) Телец-Угаин,

13) Умор-Укиль.

Умор или Умар упоминается у византийцев в 764–765 г. И вообще почти все имена также упоминаются в византийской истории, соответственно даже хронологическим показаниям, отчего Роспись получает значение весьма достоверного свидетельства {При обозначеньи каждого княжения Роспись употребляет какой-то особый язык, по-видимому Валашский, что очень естественно, если сообразим в каком тесном сожительстве с Валахами пребывали всегда Булгарские Славяне.

Но такова сила научных предубеждений и предрассудков. Для объяснения этих темных речей исследователи прежде всего обратились не к Булгарским сожителям Валахам, а к Остякам, Вогулам и разным Уральским племенам, все толкуя происхождение древних Булгар с Урала и Волги. (Соч. Гидьфердинга, т. I).}. По этому свидетельству мы узнаем, что древние Булгары в действительности были те самые Унны, у которых первым князем был любимый сын Аттилы, Ирна или Ирник.

Мы видели, что сыновья Аттилы посылали в Царьград посольство, прося устроить мир и установить на Дунае старинные торги между Греками и Уннами; мы видели, что им было отказано, что один хотел за это воевать, но другой не согласился, потому что занять был домашнею войною. В Царьграде наверное очень хорошо знали эти домогания дела Уннов, вперед знали, что братья на одном не порешат, и потому отказывали в самой простой и даже очень выгодной просьбе.

Года за три до этого посольства, в 463 г., в Царьград приходили “другие послы” от Сарагуров, Урогов и Оногуров, народов, оставивших свою страну, по случаю тесноты и войны от Савиров, которых в свою очередь теснили Авары, прогнанные со своих мест также какими-то народами жившими на берегах Океана. Историк Приск, передавая это сведение, не указывает места, где передвигались эти народы. Но упоминание о берегах Океана и дальше об Уннах-Акатирах не оставляет никакого сомнения, что все это происходило в нашей Донской и Днепровской стране.

Таким образом в стране Уннов происходила усобица, передвижение, если не племен, то военных дружин. Теснимые Сарагуры пришли к Уннам-Акатирам и требовали у них земли. Те не давали. Сарагуры много дрались, одолели врагов и покинувшие свою страну вследствие туманов и Грифов, поедающих людей, прошли к Грекам, желая вести с ними дружбу. Посланники этих народов были приняты благосклонно, получили подарки от царя и от приближенных и были отпущены. Заручившись этой дружбой, Греки могли уже смело отказывать сыновьям Аттилы.

Около этого времени те же Сарагуры, соединясь с Акатирами и другими народами предприняли поход в Персию. Они сперва пришли к Каспийским вратам (Дербента), но узнав, что здесь стоит персидская стража, пустились по другой дороге, по которой прошли к Ивирам (в Грузию), опустошали их страну и делали набеги на Армянские селения. Это был один из обычных набегов Днепровского и Донского населения на Закавказские богатые страны.

Упомянутые выше Савиры, потеснившие Сарагуров, есть несомненно Савары Птолемея, жившие на восток от Днепра и Савиры Иорнанда, составлявшие вторую, восточную, Донскую ветвь коренных Уннов, а следовательно, наша Севера или Северяне. У Прокопия они зовутся Утургурами.

Овладев по словам Прокопия, Воспором, Утургуры, кажется, овладели всеми степными землями древнего Воспорского царства, то есть всею азовскою страною от устьев Дона до Кавказа {Чем впоследствии овладел Святослав и где княжил потом Мстислав Тмутороканский.}. Вот почему в это время мы находим Уннов-Савиров господствующими на Тереке, начиная от его верховья, у Пятигор. Нет ничего мудреного, что потесненные Аварами, дружины Савир удалились из Донских земель к Тереку, в свою же страну, куда еще в прежнее время, с конца 4-го века, простиралось их владычество от Дона и от Воспора.

По этой же причине историк Прокопий, описывая Кавказ, говорит, что к северу от этих гор поселились почти все Уннские племена. Он описывает и те ущелья, сквозь которые Унны делали свои набеги на Закавказские области.

“Перешед пределы Ивирийские (Грузинские), говорит историк, путник (идя с юга) находить посреди теснин тропу, простирающуюся на 50 стадий (около 8 верст). Это тропа оканчивается местом утесистым и совершенно неприступным: тут не видно никакого прохода; только сама природа образовала дверь, сделанную как будто руками. Это отверстие (Дарьял) издревле названо вратами Каспийскими. Затем далее расстилаются поля ровные и гладкие, орошаемые обильными водами, удобные к содержанию коней. Здесь поселились почти все Уннские племена и простираются до озера Меотиды.

Когда эти Унны нападают на земли Персидские или Римские, через упомянутое выше отверстие, то они отправляются на свежих конях, не делая никаких объездов, и до пределов Ивирии не встречают иных крутых мест, кроме тех которые простираются на 50 стадий. Но когда они обращаются к другим проходам, то должны преодолевать большие трудности и уже не могут употреблять тех же лошадей; ибо им приходится объезжать далекими и притом крутыми местами. Александра сын Филиппов (Македонский), которому это было известно, построил на сказанном месте ворота и укрепление, которое в разные времена занимаемо было многими, между прочим и Унном Амвазуком, другом Римлян и царя Анастасия. По смерти Амвазука вратами овладел Персидский царь Кавад”.

Об этих Савирах в летописи Феофана находим следующие известия. В 508 г. они проникли за Каспийские врата, вторглись в Армению, опустошили Каппадокию (Белую Сирию), Галатию и Понт, то есть почти все Черноморское побережье Малой Азии.

В 513 г. по случаю войны Греков с Персами император Юстин отправил послов с большими дарами к царю Уннов Силигду, и звал его воевать на Персов. Силигд принял предложение и по обычаю отцов дал клятвенное обещание. Персидский царь Кавад со своей стороны также отправил посольство к Силигду и также звал воевать на Греков.

Силигд согласился и с ним, и отправил в помощь Персам 20 тысяч войска. Юстин однако открыл Каваду коварство Унна. Персидский царь наедине спросил Силигда: так ли это, взял ли он с Греков подарки, чтобы воевать против Персов? “Это так, я взял у Греков подарки, отвечал простодушный царь Уннов”. Кавад, быть может, не разобравши в чем дело, рассвирепел, убил Унна и велел истребить все его войско. Кто успел бежать, тот только и воротился на свою родину.

В 520 г. Уннами-Савирами. по смерти их князя Валаха или Малаха, управляла его вдова, по прозванию Воарикс. Под ее властью находилось 100.000 Уннов. Вероятно, это было число всего населения Савиров. Она присоединилась к стороне Греков и завязала с ними тесную дружбу, что конечно было очень естественно после истории со силигдом. Между тем Персидский Кавад склонил на свою сторону двух царей других Уннских племен, живших далее, во внутренних краях, по имени Стиракса и Глониса или Глоа.

Когда эти союзники Кавада с двадцатью тысячами войска проходили в Персию через владения царицы Воарикс, она напала на них, одного, Стиракса, полонила и отослала в оковах в Царьград, а другой погиб в битве {Историк Прокопий в Персид. Войн. I, 12, говоря, кажется, о той же войне Кавада, упоминает, что Кавад послал против Ивиров значительное войско под предводительством Перса Воя, по достоинству уариза, что в совокупности равняется имени Воарикс.}.

Все эти свидетельства указываюсь, что Унны-Савиры, живя по Тереку, занимали очень важный пункт относительно Персии и Закавказских областей Византии. Они жили, так сказать, у Кавказских ворот, открывавших проход в богатые азиатские края для предприимчивых и отважных набегов нашего Черноморского населения. По этой причине и Греки и Персы очень дорожили дружбою со савирами и очень дорого покупали эту дружбу. Савиры служили и тем и другим, смотря по тому, где было выгоднее, или где того требовала собственная политика мести и злобы за какие-либо обиды.

В 530 г. три тысячи Уннов-Савиров служат в войске Персидского Кавада, причем Прокопий отмечает, что это был народ самый воинственный. Из рассказов историка видно также, что Савиры исполняли при войске службу наших казаков, рыская по всем углам для добывания вестей, и лазутчиков.

Имя Уннов-Савиров, сходное с нашими Северянами (Севруки 16 в.), как подтверждают свидетельства Иорнанда и даже Птолемея, останавливает наше внимание особенно по той причине, что в позднейшие времена их местожительство было занято Русским племенем. По крайней мере в 16-м веке еще было живо предание, что “Кабардинские Черкасы — исконивечные холопи государевы, а бежали с Рязанских пределов, из прародительской государя нашего вотчины из Рязанской земли и в горы вселилися”; что “Изначала Кабардинские и Горские Черкасские князи и Шевкальской были холопи наши Рязанских пределов и от нас сбежали с Рязани и вселилися в горы” {Карамзин, X, пр. 298.}.

Это предание сохранялось не только у нас, но и у соседей тех земель, напр. у Ногайцев, мурза которых писал в 1552 г. в Москву, еще до подданства Горских Черкас России, что те Черкасы “Белова князя Русского царя беглые холопи были”. Вот что рассказывает о Пятигорских Черкасах Герберштейн, писавши в начале 16-го века: “В надежде на неприступность своих гор, они не признают власти ни Турок, ни Татар.

По свидетельству Русских, они христиане, управляются своими законами, в исповедании и обрядах сходствуют с Греками, богослужение отправляюсь на языке Славянском, на нем же и говорят. Они самые смелые пираты: на кораблях спускаются в море по течению рек, берущих начало из их гор, и грабят, кого только могут, преимущественно же тех, которые ездят из Кафы в Константинополь”.

Нет сомнения, что и самое это подданство Черкасских князей совершилось на памяти о существовавшем некогда родстве с Русскою землею. Если к этому припомним походы Святослава на Ясов и Касогов и внезапно затем появившееся Тмутороканское княжество со Мстиславом во главе, бравшим дань с Касогов, то восходя дальше в глубь древности, от Святослава всего на 400 лет, можем с немалою вероятностью заключить, что Унны-Савиры действительно явились на Терек из Рязанской земли, то есть из той же области наших Северян, занимавших тогда вершины Дона и Донца {Они назывались также Савиноры, Савинугоры, что еще ближе к Северянам,}.

Стало быть, поход Святослава, разгромивший державу Хозар, восстановлял только древнейшие границы Русского владычества в приазовском крае {Очень любопытен рассказ Московского гостя-купчины Федота Афанасьева Котова, который в 1623 г. ходил в Персидское царство и в Индию и в Урмуз, и описал свое странствование с показанием путей.}.

“От города Дербеня (Дербент–Железные ворота), говорит он, подле моря в верх огорожено стоячими плитами каменными и тут лежат 40 человек; а Бусурманя сказывают и Арменья, что те русские 40 мученик святые; и русские люди, кто не ездит мимо, ходят к ним прощаться, а иные и молебны поют 40 мученикам; а лежат по своим гробницам, и на них по великому камню белому, а резана подпись и никто тое подписи прочесть не умеют, ни Бусурманы, ни Арменья, ни Турки, а подпись резь велика; и тут над ними выросло три деревца.

Да к той же ограде пригорожено также каменем Бусурманское кладбище; а около того великие кладбища старые и на них гробницы и подписи; а сказывают, что де подпись греческая”. Временник О. И. и Др., кн. 15.

Путем таких свидетельств легко объясняется и происхождение нашего до сих пор загадочного Тмутороканского княжества. По всем приметам видно, что оно началось в то еще время, как Унны завладели Воспором и по договору с Готами оставили их в Воспоре или Керчи, а сами поселились на Таманском полуострове в древнейших городах, в Фанагории и в Кипах или Садах, в нынешней Тамани. Вот что рассказывают греческие летописцы:

В 520–527 г. царь Уннов, обитавших близ Воспора, Гордас прибыл в Византию к императору Юстиниану и принял св. крещение. Он совсем покорился Грекам, обещал охранять на Воспоре греческое владычество и доставлять положенную дань с Уннов быками. Император щедро его наградил и, отпуская домой, послал с ним вместе трибунов для охранения города и собирания дани.

Возвратившись в свою страну ревностным христианином, Гордас рассказал обо всем, своему брату Муагеру, выхваляя любовь и щедрость императора. Затем, ревнуя по вере, он собрал истуканы, которым поклонялись Унны, и перелил их, ибо они были серебряные и электровые (смесь золота со серебром). Унны воспламенились на него яростью и, в заговоре с его братом, убили его, а брата посадили на место его на княженье. Потом они овладели городом Воспором, избив там греческое войско, умертвив и трибуна.

Император, услыхав об этом, собрал многочисленное вспомогательное войско из Скифов и отправил его частью даже по сухому пути, именно от Одиссоса-Варны. Однако до войны кажется не дошло, ибо Уины бежали и исчезли. На Воспоре водворился мир и с той поры Греки владычествовали там уже без всякой опасности {В 540 г. Армяне, жалуясь вообще на завоевание Юстиниана, между прочим говорили, что он покорил Воспоритов, подвластных Уннам, не имея на то никакого права. Прокопий: Персид. Воин. II, 3.}.

Рядом с этим сказанием у византийцев стоит другое, весьма похожее. В том же году царь Елуров, по имени Гретис пришел в Царьград с большою свитою и просил Юстиниана крестить его. В день Богоявления император крестил его и сам был восприемником. С ним вместе крестились его бояре и 12 родственников. С радостью он отправился в свою землю, обещавши царю дружбу и помощь, какой бы от него ни потребовали.

Нам кажется, что это одно и тоже событие, заимствованное летописцами только из двух различных источников. Оно проливает свет и на историю Елуров, которые по Иорнанду населяли топкие места вблизи Меотийских болот, см. выше стр. 377. По местожительству, Елуры, оказываются тоже Уннами и немудрено, что один писатель разумел их под именем Елуров, а другой под именем Уннов; один их князя называл Грет, другой — Горд.

Занимаясь политикою, один указал теперешнее их место жительства, другой не сказал об этом ничего, потому что интересовался только их крещением. Несомненно, что эти самые Елуры, живя в 3-м веке в топких местах у Меотийских болот, то есть в Олешье, на нижнем Днепре, в 4-м веке под именем Уннов-Утургуров изгнали с нашего юга Готов и овладели всеми землями древнего Воспорского царства, основавши свое пребывание на Таманском полуострове. При Юстиниане от собственных междоусобий они потеряли владычество над Воспорскою страною. Часть их, преданная Грекам, переселилась на Дунай, где император отвел им земли.

Другие Унны бежали и исчезли. Но они, как увидим, скоро появятся у стен самого Царьграда и тем, без сомнения, засвидетельствуют, что изгнание их из Воспора было одною из причин ужаснейших бедствий для восточной империи.

Вслед за бегством Воспорских Уннов стали ослабевать и Савиры. В 576 г. греческие полководцы напали на Алванию, взяли заложников от Савиров и других народов, и воротились в Царьград, думая, что тем обуздали этих варваров. Но Савиры немедленно же сбросили со себя греческое господство, так что воротившиеся воеводы должны были переселить их дружины еще южнее за реку Кур, в собственную область империи.

К концу 6-го века их славное имя совсем исчезло в Кавказской стране {В высшей степени любопытно то обстоятельство, что в курганах, находящихся в Пятигорской стороне, в верховьях Кумы и Терека, находят во множестве точно такие же погребальный вещи какими изобилуют курганы и внутренней России, относимые по арабским монетам к 8–11 векам. Вещи эти бронзовые. Некоторые из них изображены в Записках Ими. Археолог. Общества, т. IX, вып. 1, Спб. 1856, с заметками покойного Савельева. “Сходство этих Кавказских вещей с вещами северной России, не случайное, говорит Савельев; оно проявляется не только в форме, но и в стиле вещей”. Все это, по его словам, наводить на мысль, что была эпоха (от 8 до 11 столетия), когда, от Вологодской губернии до подошвы Кавказа и от Нижегородской до Балтийского побережья, господствовал более или менее общий стиль изделий, частью местной работы, частью византийской или восточной, или подделки под последние… Принадлежа, по стилю, к одному разряду с находимыми в Великороссии, эти кавказские находки могут быть впрочем по времени несколькими столетиями древнее их. И это даже можно бы утверждать положительно, если бы было доказано, что между ними никогда не находили железных вещей. Такие же вещи находят и в области Кура.}.

Но к этому времени п все другие племена Уннов были тоже окончательно ослаблены и укрощены.

Таков был ход Уннской истории в восточных краях. Теперь посмотрим, что делалось после Аттилы вблизи Дуная. На западе яркая слава Уннов исчезла вслед за смертью Аттилы. Сменилось поколение и об Уннах никто уже не помнил.

Новые писатели, при нашествии варваров из за устьев Дуная, припоминают теперь о Скифах и Гетах, повторяя разумеется имена заученные в книгах, на школьной скамье. Однако рядом с этими классическими именами они приводят и этнографические имена, начинавшие свою славу только с этого времени.

Так в 493 г. и в 517 г. византийские земли по сказанию историков опустошают Геты, которым император Анастасий посылает 1000 ф. золота для выкупа пленных. На эту сумму Геты отпустили столько пленных, сколько следовало по их расчету; остальных всех умертвили.

В тоже время (в 487, 493 и 499 г.) упоминается другой народ, разорявший Фракию; это Булгары, которые еще в 482 г. помогали императору Зинону против Готов, причем были побеждены Готским Теодориком Великим, а дотоле, говорит его панегирист Еннодий, считались непобедимыми, не знавшими никакого сопротивления {Очень любопытно, что Армянский историк 5-го века Моисей Хоренский поминает о Булгарах в событиях, случившихся за 120 лет до Р. X. По его словам, Булгар, именем Венд, Вент, в это время переселился в Армению, занявши земли к северу от Аракса. Эта дружина переселенцев называлась Вехендур, что может соответствовать имени Утургуров. Страна их названа потом Ванандом. Таким образом, встречаем одно и тоже имя вблизи Печорского устья на севере (см. стр. 182) и вблизи Аракса на юге. История Армении Моисея Хоренского, перев. Ямина. М. 1858, стр. 81, 87, 383.}.

Очевидно, что эти Геты, приходили из Гетской (Днестровской) пустыни и потому, по книжному, названы Гетами. Очевидно также, что Булгары не задолго перед тем носили имя Уннов, потому что только недавней памяти об Уннах можно было сказать, что они дотоле считались непобедимыми и не знали никакого сопротивления, ибо Булгары только что явились на сцену истории и дотоле об них ничего не было слышно.

По другим, хотя и позднейшим писателям, эти Геты прямо обозначаются Булгарами, а вместе с тем и Славянами, при чем отмечается, что Геты есть древнейшее имя Славян: а в географическом смысле это можно толковать, что Гетская пустыня есть древнейшее обиталище Славян.

В царствование Анастасия (491–518 г.) орда Булгар, как выражаются исследователи, сильно беспокоила Восточную Империю. Император для защиты Царяграда от этих варваров построил даже стену от Мраморного до Черного моря названную потом Долгой.

Если Булгары были Унны, как их и называют современные им писатели, то они должны были приходить из своей древней родины, от Днепра. Историк Агафий называет их прямо Уннами-Котригурами. По Иорнанду Котригуры, или его Акатиры, Котциагиры жили на Днепре же, только севернее Булгар, след. в Киевской стороне. Унны-Булгары, по его же сказанию, распадались на две ветви, Аульциагров и Савиров (по нашей летописи, Уличи и Севера). Таким образом Булгары не одно и тоже с Гетами. Первые были жители Днепра, вторые жители Днестра. Но очевидно, что и те и другие были Славяне, как их и не различают Византийские историки, ибо один (Агафий) говорит: это Унны-Котригуры, другой (Виктор Туннуненский) говорит, что это Булгары; третий (Феофан) свидетельствует, что это Унны и Славяне; а четвертый (Кедрин) уверяет, что это были все Славяне {Чтения Общ. Истор. 1872 г. Кн. IV. Исслед. г. Дринова: Заселение Балканского полуострова Славянами, стр. 91, 92, 101.}.

В это самое время, в конце 5-го и в начале 6-го в., историки впервые произносят и имя Славян. Имя это, как собственное у них обозначает только западную ветвь Славянства до верхнего Днестра. Иорнанд говорит, что восточную отрасль тех же Венедов составляли Анты, храбрейшие из всех, жившие между Днестром и Днепром. Историк Прокопий к этому прибавляет, что над Уннами Утургурами, обитавшими над Азовским морем дальнейшие края на север занимают бесчисленные народы Антов. Иорнанд, как видели, в этих краях помещает своих Акациров, Кутциагиров, которые по Приску были Унны Акатиры. Таким образом селения Антов и северных Уннов совпадают.

Но быть может имя Антов книжным путем испорчено из Страбоновых Атмонов и означает Монтанов-Горцев или по славянски Горалов, к которым принадлежали древние Карпы-Хорваты, Певкины-Буковинцы и Бастарны, то есть все население. Карпатских гор. За Карпатами, по Птолемею, обитали Траномонтаны, или Загорцы. С другой стороны можно гадать, что имя Антов, обозначает тех же книжных Гетов. Объясняют их (Гильфердинг) и именем Венетов. Шафарик дает им корень Уть, от которого, конечно, по прямой линии ведут свой род настоящие Унны Утургуры, Вятичи.

Ни Прокопий, ни Иорнанд не причисляют Уннов к Славянам, что конечно может служить утверждением, что Унны были особое, не славянское племя. Прокопий говорит только, что Славяне и Анты в простоте нравов много походили на Уннов. Нам кажется, что оба писателя об Уннах знали очень мало, да и то по слухам; а эти слухи рассказывали только о войнах и не касались этнографии. Славяне и Анты были ближайшие соседи Византии и сведения о них собрать было легче. О далеких Уннах только и можно было сказать, что на них много походят и Славяне и Анты.

Теперь эти три имени оглашаются в Истории вместо прежних Скифов, Сарматов, Бастарнов, Роксоланов, вместо Гетов, Карпов, Готов, Уругундов, Воранов и т. д.

В царствование Юстиниапа I, 527–562 г., не проходило почти ни одного года, в который не случилось бы набега на земли империи Уннов, Славян и Антов. Они постоянно опустошали Иллирик, всю Фракию, Грецию-Элладу, Херсонес (Византийский), все страны от Ионического моря и до самых стен столицы. По словам Прокопия, все эти земли пришли в конечное запустение, потому что при каждом таком нашествии Византия теряла до 200 тысяч жителей, или избиваемых, или уводимых в плен. Цифра очень преувеличенная; но она показывает, какой страх и какие бедствия распространили эти варварские набеги Славян.

В первый же год царствования Юстиниана Анты переправились было через Дунай, но были так разбиты фракийским воеводою Германом, что после и другие Славяне очень боялись одного его имени. Однако это нисколько не остановило их набегов. Преемник Германа Хильвуд, сам родом Ант, крепко удерживал эти набеги и сам не раз ходил за Дунай в Славянские земли. В одном таком походе он и погиб с большею частью своего войска. Это случилось в 534 г.

После того Византия оставалась совсем беззащитною со стороны Дуная и варвары трех имен: Унны, Славяне, Анты свободно переходили, где хотели, эту живую границу и производили свои опустошения по всем углам греческого царства. “В это время, говорит Прокопий, никакая местность, никакая гора, ни пещера, ни один уголок Римской (Византийской) Земли не остался в безопасности. Многим странам случалось быть опустошенными и по пяти раз”.

Это говорится вообще о царствовании Юстиниана. Обратимся к некоторым частным событиям. Но прежде заметим, что все нашествия обозначаемые историками именем Славян не должно смешивать с нашествиями Уннов и Антов. Славянские походы принадлежали собственно обитателям западной стороны Карпатских гор и среднего Дуная. Набеги Антов разносились с восточной стороны тех же гор и из нижнего Дуная.

Нашествия Уннов совершались от Днепровской стороны. Но видимо, что по временам все эти три имени Славян действовали союзом, за одно, хотя, быть может, и обозначались одним именем главных предводителей. Заметим также, что открывшаяся для истории своя воля Славян и опять таки по преимуществу восточных, это своя воля не дававшая покою Византийской империи, показывала, что позади их, в их тылу в эту пору не существовало никакого сильного степняка, в роде Геродотовых Скифов, которых, как видели, совсем доконал еще Митридат. После Митридатова Скифского погрома на сцену истории вышли Роксоланы, державшие всю эту страну до нашествия Готов, с 1 века до Р. X. по 6 в. по Р. X.

При Готах Роксоланы исчезли, зато явились Унны, а теперь, после Аттилы, эти самые Унны, воюют Византию рядом, — шаг в шаг, со Славянами и Антами, след. они не господа Славян, а их товарищи. Других страшных степняков, покорителей и поработителей, подле Славян не существует.

 

—–

 

Для нашей истории более важны набеги Уннов. “В это время (в 540 г.), говорит историк Прокопий, явилась звезда, комета, которая сперва казалась величиною с рослого человека, в последствии еще больше. Ее конец обращен был к западу, начало к востоку; она следовала за течением солнца. Когда солнце было у козерога, комета была у стрельца. Одни называли ее мечем — ибо она была продолговатая и с одного конца весьма острая; другие — бородатою. Она была видима более сорока дней. Сведущие в этих делах люди во мнениях о ней были несогласны и говорили различно о том, что эта звезда предзнаменовала. Что касается до меня, то я, описывая события, предоставляю каждому на волю судить по самым событиям”.

“Немедленно за появлением этой кометы, Уннское войско, перешед реку Истр, наводнило всю Европу. Это самое случалось уже много раз прежде: но столь многие, столь ужасные бедствия, как теперь, никогда не постигали людей того края. Вся страна, от залива Ионийского до самых предместий Византии, была опустошена варварами; в Иллирии взяли они тридцать два замка: городом Касандриею, который в древности, сколько нам известно, назывался Потидея, овладели силою, хотя до того времени не умели они делать приступов к укрепленным городам.

С захваченною добычею и со ста двадцатью тысячами пленных, они пошли обратно в свою страну, не встретив нигде никакого сопротивления. В последствии много раз вторгались они в эти места, нанося Римлянам неисправимый бедствия. Они напали на Херсонис, сбили защищавших укрепления, и обошед морем стену, простирающуюся до так называемого залива Мелана, ворвались внутрь длинных стен, напали внезапно на находившихся внутри Херсониса Римлян, многих убили, других почти всех полонили.

Некоторые из неприятелей в незначительном числе, переправились через пролив, находящейся между Систом и Авидом, ограбили селения в Азии и потом, возвратившись в Херсонис, отправились восвояси с остальным войском и с забранною добычей. При другом вторжении, они ограбили Иллириян и Фессалов, хотели напасть на Фермопилы; но как войско защищало крепость с великою твердостью, то они, осмотрев окрестные проходы, нашли против чаяния тропинку, ведущую на гору, которая возвышается над Фермопилами. Затем, истребив почти всех Эллинов, кроме жителей Пелопониса, они ушли назад”.

В 558 г. несметная сила варваров заполонила Фракию, потом разделилась на три полка, из которых один направился через Македонию в Элладу и прошел до Фермопил, другие два опустошали земли на пути к Цареграду. Этих варваров одни называют Уннами Котригурами, другие Булгарами, иные говорят, что полчища состояли из Уннов и Славян, иные, более поздние писатели, свидетельствуют, что все это были Славяне, которые также и Уннами назывались (Кедрин). Предводителем того полчища, которое грозило разорить самый Царьград, был Заверган или Замерган {Не он ли Безмер, по росписи древних булгарских князей, которому предшествовал Курт, быть может давший ими Котригурам. И тот и другой по хронологии этой росписи совпадают и в указанный год.}.

В это время при защите Царьграда были поставлены на ноги все, не только войско, но и мещане и окрестные крестьяне. Старый Велисарий сам принял начальство и успел одолеть неприятеля одною только хитростью, причем Заверган получил за выкуп пленных огромную сумму денег и отошел дальше к Дунаю.

Но в тоже время Юстиниан, полагая, что Котригуры опять придут опустошать Фракию, не давал отдыха вождю Утигуров, Сандилху, подстрекая его частыми посольствами и другими способами, во что бы то ни стало, воевать против Завергана. К увещаниям император присоединить и обещание, что передаст Сандилху то жалованье, какое от Римской державы назначено было Завергану, если только Сандилх одолеет Котригуров. Сандилх хотя только и желал быть в дружеских сношениях с Римлянами, однако ж так писал к царю: “Было бы неприлично и притом беззаконно конец истребить наших единоплеменников, не только говорящих одним языком с нами, ведущих одинакий образ жизни, носящих одну с нами одежду; но притом и родственников наших, хотя и подвластных другим вождям. При всем том (так как того требует Юстиниан!), я отниму у Котригуров коней и присвою их себе, чтоб им не на чем было ездить и невозможно было вредить Римлянам”.

Однако посольства и переговоры имели полный успех. Вождь Утургуров вторгнулся в Кутургурские земли, напал на Завергана, только что воротившегося от Дуная, и отнял у него всю добычу. По другим свидетельствам, почти тоже самое случилось еще прежде в 551 г., когда Сандилх в союзе с 2000 таврических Готов тоже напал на Кутургуров, захватил множество пленных и тоже с богатою добычею возвратился восвояси.

Тогда Кутургуры заключили с Греками мир, обещавшись, что теперь никогда не будут нападать на греческие земли. При этом несколько тысяч их совсем ушло из отечества. Юстиниан поселил их во Фракии {Имя Сандилха с его борьбою против Котригуров напоминает Свенальда, Свенгельда, Свиндела наших летописей, который вытеснил Уличей с нижнего Днепра к Днестру, стоявши три года под их Днепровским городом Пересеченом. Свидетельство о Свинделе находим в позднейших летописных сборниках, которые, судя по их известиям об Оскольде, по-видимому, пользовались весьма древними записками и могли, даже по преданию, приставить к годам Игоря событие 6 века о Сандилхе. Могло случиться также, что Свиндел Игоря носил имя древнего Сандилха.}.

По-видимому, это рассказ об одном и том же событии. Греки таким образом достигли своей цели: для собственного спокойствия перессорили врагов. С тех пор, говорят историки, началась долговременная война между этими двумя племенами, которая привела их обоих в полное бессилие и окончилась тем, что ими овладели Авары.

Но надо заметить, что Греков так действовать надоумили Крымские Готы. Эти Готы, называемые Тетракситами, как говорено выше, стр. 395, еще в конце 4 века, при завоевании Уннами Воспорского царства, остались на своих местах по уговору со своими победителями, Уннами Утургурами. Теперь они были уже христианами и потому очень дружили с Греками. Мы видели выше, стр. 444, что в 520-х годах Воспорские Унны тоже принимают Христианство, из-за чего у них происходить междоусобие и Воспором овладевают Греки, а Унны исчезают, направляя свои силы прямо на Византию. Но по-видимому, они не забывали, что Тмутороканская страна — их старое владенье.

Поэтому Готы, испытывая быть может частые набеги со стороны Уннов и вообще опасаясь их силы, стали изыскивать способы совсем избавиться от них. С этою целью, в 547 г. они отправили в Константинополь послов, которые на публичном представлении императору Юстиниану просили только дать им епископа, на место прежнего умершего; но, из опасения перед Уннами, в тайных переговорах объясняли, что великая была бы польза, если б император употребил старание всячески поддерживать вражду и ненависть между Уннами Утургурамиа и Кутургурами, то есть собственно между Днепром и Доном, так как Днепровские Кутургуры очень беспокоили Византию, а Донские и Воспорские, Тмутороканские Утургуры, не мало безпокоили самих Готов.

В этом случае очень примечательным является и то обстоятельство, что Готы опасались публично объявлять свои коварные намерения против Уннов. Это обнаруживает, что при византийском Дворе находились сторонники, или друзья Уннов, которые могли сообщать им надобные сведения. Император Юстиниан по происхождению сам был Славянин и при его Дворе, конечно, находилось не мало Славян. Посольство, как видели, имело полный успех и 2000 Готов уже помогали Утургурам в войне против их родичей.

Нет никакого сомнения, что для обуздания Славян и особенно этих Уннов, Юстиниан очень старался найти им общего врага, который мог бы не только попленить их землю, но и постоянно держать их под своим игом. С этою целью на далеком востоке, где-то у Каспийского моря, заведены были переговоры с одним из туркских кочевых племен, Аварами. Современник события, Менандр рассказывает об этом довольно обстоятельно, хотя по обычаю Византийцев и вероятно в виду императорской и общественной цензуры не совсем прямо. Он пишет следующее: “Авары (558 г.), после долгого скитания пришли к Аланам, и просили их вождя Саросия, чтоб он познакомил их с Римлянами.

Саросий через ближайшего греческого воеводу известил об этом императора, который и позвал аварских послов к себе в Византию. Первым послом был некто Кандих. Представ пред императора, он сказал: “К тебе приходит самый великий и сильный из народов. Племя аварское неодолимо. Оно способно легко отразить и истребить противников. И потому полезно будет тебе принять Аваров в союзники и приобресть себе в них отличных защитников; но они только в таком случае будут в дружеских связях с Римскою державою, если будут получать от тебя драгоценные подарки и деньги ежегодно, и будут поселены тобою на плодоносной земле”.

Ясно, что здесь дело идет не о войне против Византии, а о предложении ей услуг воевать против ее врагов. Между прочим Менандр объясняет, что Император, по старости лет желая больше всего спокойствия, решился отразить неприятельскую силу другим способом, не войною: “быв решительно не в силах справиться с Аварами, пошел другими путями, то есть решился на обманы”.

“Царь говорил речь в собрании, продолжает Менандр. Священный совет хвалил его проницательность. Вскоре посланы были в подарок Аварам цепочки, украшенные золотом, и ложа (седалища), и шелковые одежды, и множество других вещей, которые могли бы смягчить души, исполненные надменности. Притом отправлен был к Аварам посланником Валентин, один из царских мечников. Ему предписано было ввести то племя в союз с Римлянами и заставить их действовать против Римских врагов. Такие меры, по моему мнению, были придуманы царем весьма разумно, потому что, победят ли Авары, или будут побеждены, и в том и в другом случае выгода будет на стороне Римлян. Валентин по прибытии к Аварам отдал подарки и передал им все то, что было ему предписано царем. Авары вскоре завели войну с Утигурами, на Дону, потом с Залами, по р. Салу, которые Уннского племени, и сокрушили силы Савиров”.

Укротив восточное Уннское племя, называемое Утигурами, Авары покорили своему игу и западных их родичей, Котригуров, которых, как выше упомянуто, вполне можно признавать за Славян Булгар, живших между Днепром и Днестром.

О борьбе Аваров с Днестровскими Славянами один отрывок из истории Менандра рассказывает следующее: “Владетели Антские приведены были в бедственное положение и утратили свои надежды. Авары грабили и опустошали их землю. Угнетаемые набегами неприятелей, Анты отправили к Аварам посланником Мезамира, сына Идаризиева, брата Келагастова, и просили допустить их выкупить некоторых пленников из своего народа. Посланник Мезамир, пустослов и хвастун, по прибытии к Аварам, закидал их надменными и даже дерзкими речами.

Тогда Котрагиг, который был связан родством с Аварами и подавал против Антов самые неприязненные советы, слыша что Мезамир говорит надменнее, нежели как прилично посланнику, сказал Хагану: “Этот человек имеет великое влияние между Антами и может сильно действовать против тех, которые сколько-нибудь его неприятели. Нужно убить его, а потом без всякого страха напасть на неприятельскую землю”. Авары, убежденные словами Котрагига, уклонились от должного к лицу посланника уважения, пренебрегли правами, и убили Мезамира. С тех пор пуще прежнего стали Авары разорять землю Антов, не переставали грабить ее, и порабощать жителей”.

Об этом времени сохранилось предание и в нашей летописи. Она рассказывает, что Обры некогда воевали Славян и примучили Дулебов-Бужан, творя большое насилье их женам. Когда случалось Обрину куда либо поехать, он не запрягал в телегу лошадей или волов, а впрягал Дулебских женщин тройкою, четверткою или и пятериком, так и ездил, куда было надо: так мучили Авары Дулебов (Бужан) {Имя Дулебов было известно еще в 5 в. Писатель того времени Юлий Гонорин, перечисляя народы от Дуная до Балтийского моря, называет Сарматов, Бастарнов, Карпов, Готов, Дулов и Гепидов. См. Чтен. О. И. и Др. 1847. No 5, статья Сума о Галиции, стр. 6. Припомним также, что из рода Дуло были Булгарские князья.}.

Однако после, в спорах и переговорах с Греками, Аварский Хаган (Ваян, в 568 г.) ни разу не хвастал, что он поработил Антов или Славян. Он напротив того хвастает, что поработил Кутригуров и Утигуров, и долгое время требует от Византип тех обычных денег, которые при Юстиниане она ежегодно платила этим двум народам. Он требовать этих денег за все предыдущие годы, так как вероятно, что Греки прекратили эту дань тотчас же, как начали свое дело Авары. Хаган, покоривши Уннов, конечно почитал своею собственностью все дани и пошлины, какие принадлежали побежденным.

Победа над Утигурами по-видимому была так славна, что ею же хвастал перед греческими послами на далеком Востоке властитель Турков, почитавший Аваров своими рабами, а их завоевания своими победами. Это было в 576 году. Надо заметить, что Авары, туркское племя, находились в зависимости от своего корня, кочевавшего где-то у Золотой горы, т. е. у Алтая. Их переход в Европу, по приглашению Греков, освободил их от этой зависимости. Однако туркские властители по прежнему почитали их своими рабами, присваивали себе и все их завоевания. Вот почему союз Греков с Аварами очень не нравился Туркам, тем более, что имп. Юстин дал было слово не принимать Аваров, а Тиверий напротив в 570 г. заключил с ними мир и отвел им земли для поселения.

Когда греческие послы явились к туркскому властителю Турксанфу, он встретил их следующею достопамятною речью, которая вполне обличает обычную политику византийцев: “Не вы ли те самые Римляне, употребляющие десять языков и один обман?” произнес Турксанф. Выговорив эти слова, он заткнул себе рот десятью пальцами, потом продолжал: “Как у меня теперь во рту десять пальцев, так и у вас, у Римлян, множество языков. Одним вы обманываете меня, другим моих рабов Вархонитов. Просто сказать, лаская все народы и обольщая их искусством речей и коварством души, вы пренебрегаете ими, когда они ввергнутся в беду головой, а пользу от того получаете сами. И вы, посланники, приезжаете ко мне облеченные ложью, да и сам пославший вас обманщик. Я вас убью, без малейшего отлагательства, сейчас же. Чуждо и несвойственно туркскому человеку лгать. Ваш же царь в надлежащее время получит наказание за то, что он со мною ведет речи дружественные, а с Вархонитами (он разумел Аваров), рабами моими, бежавшими от господ своих, заключил договор. Но Вархониты, как подданные Турков, придут ко мне, когда я захочу; и только увидят посланную к ним лошадиную плеть мою, убегут в преисподнюю. Коли осмелятся взглянуть на нас, так не мечами будут убиты: они будут растоптаны копытами наших коней и раздавлены, как муравьи. Так знайте же это наверное, в рассуждении Вархонитов. Зачем вы, Римляне, отправляющихся в Византию посланников моих ведете через Кавказ, уверяя меня, что нет другой дороги, по которой бы им ехать? Вы для того это делаете, чтоб я по трудности этой дорога отказался от нападения на Римские области. Однако мни в точности известно, где река Данапр, куда впадает Истр, где течет Эвр, и какими путями мои рабы Вархониты прошли в Римскую землю. Не безызвестна мне и сила ваша. Мне же преклоняется вся земля, начиная от первых лучей солнца и оканчиваясь пределами Запада. Посмотрите, несчастные, на Аланские народы, да еще на племена Утигуров, которые были одушевлены безмерною бодростью, полагались на свои силы и осмелились противустать непобедимому народу туркскому; но они были обмануты в своих надеждах. Зато они и в подданстве у нас, стали нашими рабами”!

Таким образом нашествие Аваров на земли Утигуров и Котригуров положило конец стремлению восточного Славянства на Византию, а равно и на Кавказ. Теперь беспокойными ее врагами оставались только западные ветви Славян, жившие вблизи Дуная. С ними не со всеми могла сладить орда Аваров, зашедшая так далеко от своего родного корня и едва ли получавшая от него новые подкрепления. Как видели, она и не особенно слушалась своих восточных повелителей и вероятно действовала только собственными силами. Вот почему ее владычество не особенно было внушительно и для Славян. Утвердившись в Паннонии, Аварский Хаган послал к Славянскому князю Добрите и к другим князьям с требованием, чтоб покорились и платили ежегодную дань. Славяне так ответили Аварским послам: “Еще не родился на свет и не ходить под солнцем тот человек, который бы мог одолеть нашу силу. Наш обычай отвоевывать чужие земли, а своей не отдадим в неволю никому, пока есть на свете меч и война”.

Такой надменный ответ могли дать только известные уже нам Карниды-Хорваты, обитатели Карпатских гор. Не менее хвастливо говорили и Авары. Затем последовали ругательства и взаимный оскорбления и дело окончилось тем, что Аварские послы были убиты. Хаган в ту пору так и оставил храбрецов в покое. Намереваясь пойти на них войною и ведя об этом переговоры с Греками, он объяснял между прочим, что хочет напасть на этих Славян еще и потому, что их земля изобилует деньгами, что они издавна грабили Грецию, а их земля не была разорена никаким другим народом.

Это показывает, что далеко не все Славянские племена подчинялись игу Авар, и что вообще знаменитое Аварское Царство и даже Империя, как его называют некоторые историки, распространялось только вдоль по северному берегу Дуная, который Авары и почитали своею границею между Византийскими и своими землями. Но эта граница нисколько не останавливала обычных Славянских набегов. Они по прежнему в свое время переходили ее свободно и разгуливали во Фракии, как у себя дома, простирая свои походы до самой Эллады. В то самое время, как владычествовали Авары, столько же владычествовали над Византией своими набегами и Славяне. Они действовали самостоятельно и ни от кого независимо, поэтому не один раз воевали за одно с Греками против Аваров, за одно с Аварами против Греков, так точно, как и Авары ходили со славянами против Греков и с Греками против Славян.

Один из историков, Иоанн Ефесский, писавший в 584 г., рисует тогдашнее могущество по-Дунайского Славянства следующими словами: “И до нынешнего дня Славяне живут, сидят и покоятся в Римских областях без заботы и страха, грабя их и разоряя огнем и мечем. Они разбогатели, приобрели золото, серебро, табуны коней и множество оружия, которым научились владеть, лучше чем Римляне”.

Все эти Славянские грозы проносились главным образом из древней Дакии, с Карпатских гор, из тех самых мест, где за несколько столетий перед тем обитали Карпиды, Бастарны, Певкины, а потом Унны. Особенно страшен был восточный угол Карпата, где по преимуществу владычествовали некогда одни Бастарны. В нашей истории вся эта сторона от истоков Вислы до верхнего Днестра и Буга прозывалась Хорватиею, Галициею, и искони была населена одними Славянами.

Никаких Немцев, кроме Дакийских Готов, здесь история не помнить и ничего не говорит о том, куда вдруг исчезли Немцы-Бастарны и Немцы-Певкины. Все, напротив, убеждает, что этот край с незапамятных времен всегда был Славянским, что если и преходили по нем чуждые народности, если в иных случаях он и ослабевал народною силою, то все-таки, в другое, более благоприятное время, опять вставал и под другими именами прославлял свою Славянскую мощь и силу. В сущности весь этот Карпатский край всегда служил очень надежною опорою для Славянского разлива в греческие земли, как по западной стороне, так и по восточной.

В этом восточном углу, за нижнем Дунаем, по Страбону, тотчас начиналась Гетская пустыня. И теперь, в конце 6 века Греки здешних Славян точно также называют Гетами. Теперь ими руководит воевода Радагаст (584–594), а князем их является Мусокий, Мусук, Мусакий. По указанию места {В 50 парасангах (250 верст) от реки Еливакии, которою можно признать в нынешней Яломнице, текущее от Карпата в Дунай.}, столица этого князя находилась где-то на верху Серета, быть может на устье Быстрицы, впадающей в Сереть с западной стороны, с Карпатских гор, то есть там, где жили Бастарны или Быстряне. В 593 г. Греки, разбивши Радагаста, пошли дальше на этого Мусокия, и напали на него где-то вблизи реки Паспирия (Быстрица?), в полночь, врасплох, когда Мусокий, отправляя по своему обычаю поминки по умершем брате, был очень пьян. Он погиб вместе со всею своею дружиною. Однако такой случай был устроен посредством одного христианина-Геспида, жившего у Славян, и очень хорошо знавшего все обстоятельства, как надо было устроить засаду. При этом историки рассказывают, что перед тем Греки захватили в плен нескольких Славян, которых самыми жесточайшими муками не могли заставить, чтоб они сказали, кто они таковы? Историки объясняют также, что Мусокий, желая дать помощь Радагасту, отрядил с изменником Гепидом 30 судов и 150 человек гребцов, дабы перевезти остаток Радагастовой дружины через реку Паспирий. Свидетельство очень важное, в виду норманнских притязаний, по которому можно весьма основательно заключать, что Славяне вообще на всех реках, впадающих в Дунай и в Черное море, имели по естественной необходимости свои флоты из речных судов; что только при помощи этих то судов они и могли совершать свои внезапный и быстрые нашествия на греческую землю; что такие флоты существовали еще со времен Митридата Великого и в 3-м веке могли выставлять по шести тысяч или по две тысячи военных лодок, перевозя на них примерно по 50 человек военной дружины. После Радагаста воевал с Греками в этих местах другой воевода, именем Пирагаст.

Само собою разумеется, что во время больших, так сказать, общих Славянских нашествий на Грецию, какие случались нередко, и по числу войска доходили иногда до 100 тысяч, во время таких нашествий дружины собирались не из одного прикарпатского угла, но со всех ближайших к нему мест, а особенно с восточной стороны, с берегов Днестра, Буга и самого Днепра. Поэтому необходимо предположить, что если конные шли сухим путем, то пешие из тех же рек всегда отправлялись в лодках. Вот почему на Дунае и вырастала внезапно несметная рать.

Нет сомнения, что Авары в своих войнах с Греками, призывали себе на помощь и подчиненных им Славян, которые, как хорошие плотники, очень помогали им при переправах через реки постройкою судов и мостов. Есть свидетельство, что Авары будто бы посылали за помощью и к далеким северным Славянским племенам. В 591 г. импер. Маврикий, предупреждая новый набег Аваров, сам вышел во Фракию собирать войско. “Тут попались его телохранителям трое Славян, без всякого оружия и только с одними гуслями. Их схватили и стали допрашивать, какие они люди, откуда и зачем пришли в Греческую землю? “Мы Славяне, отвечали гусляры. Живем на самом краю западного Океана. Хаган Аварский прислал к нашим князьям богатые дары, и просил помощи на Греков. Наши князья дары-то взяли, но помощи прислать не хотят. Очень труден и очень далек путь из нашей земли. Князья послали нас сказать об этом хагану. Мы сами шли сюда 15 месяцев. А хаган, нарушив посольские обычаи, задержал нас и домой не отпускает. Услыхали мы о безмерном богатстве и человеколюбии Греков и нашли случай уйти от хагана к вам. Гусли со собою носим потому, что не носим оружия. Да и край наш тихий и мирный; в нашей стороне нет и железа. Не умея играть на трубах (по военному), играем на гуслях, и совсем не зная воины, любим музыку и почитаем ее лучшим занятием”. Императору очень понравились эти гусляры. Он угостил их на славу, много дивился их дородству и крепости тела и однако отослал их под охрану в какой-то город. Были ли это настоящее посты или только соглядатаи соседних с Грециею Славян, неизвестно. Последнее кажется вероятнее. Под такими предлогами в качестве гусляров, Славяне могли для своих целей осматривать греческую землю, чтобы знать, в какое время безопаснее сделать набег.

Как бы ни было, но в 626 году Аварский хаган с помощью Славян-моряков осаждал даже самый Царьград. Это было известное нашествие на Царьград персидского царя Хозроя вместе с Аварами и Славянами. По уговору с хаганом, одна часть Славянского войска, в латах, действовала со сухого пути, другая же, на многочисленных моноксилах, или лодках одно-деревках, должна была по данному знаку напасть на столицу с моря. Она наполнила своими однодеревками всю Гератскую Пазуху, или залив Золотой Рог. Но Греки вовремя узнали об этом замысле, предупредили врагов, и выведя свой флота разгромили все Славянские однодеревки, причем между убитыми и потопшими найдены были и трупы женщин. Пишут также, что много помогла и наставшая в это время буря. Кое-как спасшийся остаток вплавь пустился к берегу и собрался в стан Аварскаго хагана. Но хаган в негодовании на неудачу, или “быть может подозревая измену, приказал их всех переказнить. Тогда сухопутные Славянские дружины, узнав об этом зверстве, оставили хаганово войско и пошли по домам, отчего и хаган принужден был тоже пойти прочь от города.

Это событие и именно то важнейшее обстоятельство, что бесчисленный флот однодеревок был уничтожен в виду Цареградского храма Влахернской Богородицы, занесено тогда же в церковные летописи, как святое и чудное дело заступления Богоматери, причем установлена была и особая в честь ел церковная служба, которую совершают церковным пением во всю ночь, стоя. Эта служба именуется Акафист, что значит неседален.

Нам любопытно знать, какие это были Славяне и откуда собралось столько моноксил-однодеревок? Летописцы не говорят точно, откуда прибыль этот Славянский флот. Одни называют весь этот поход Скифским, другие говорят, что с Аварами приходили Булгары, третьи упоминают только одних Аваров, наконец позднейшие, Манассия, именует Скифов, Аваров и Тавроскифов. Тавроскифами в 10–12 веках прозывались по преимуществу только Русские Славяне. Стало быть в этом имени дается по крайней мере сведение, что однодеревки принадлежали между прочим и Днепровским Славянам. И это было очень естественно, так как восточный Славянский край в начале 7-го века находился в зависимости у Аваров, ибо, как видели, был ими покорен окончательно. Во всяком случае, в зависимости ли от Аваров, или по их призыву и приглашению поделить вместе добычу войны, Днепровские мореходы необходимо участвовали в этом походе уже по той причине, что Авары, замышляя нападение на Царьград, конечно, воспользовались всеми наличными средствами, находившимися у них в руках или под рукой. Летописец Манассия повествует между прочим, что “в это время на Греков возбуждены были все народы, обитающие вокруг Тавра (Крыма)… Князья неистовых Тавроскифов, собрав корабли с бессметным числом воинов, покрыли все море ладиями-однодеревками. Перс был подобен колючему скорпию, злобный Скиф (Славяне Дунайские) — ядовитому змию, Тавроскиф — саранче, что ходит и летает”, то есть плавает на кораблях.

Этот Аварский поход на Византию был последний. С той поры и самое имя Аваров мало помалу совсем исчезает из истории. Напоследях, этим именем иногда прозывают в разных местах тех же Славян.

Византийские историки рассказывают вслед затем, что Авары были прогнаны вновь появившимся народом Булгарами, пришедшим конечно оттуда же, откуда приходили и где нарождались все северные варвары, именно с Меотийских Болот.

Дело было так. Куврат, иначе Кровать, князь Унногундурский, восстал против Аваров и выгнал их из своей земли с великим стыдом и поношением. Затем он заключает мир с императором Ираклием. Это случилось в 634 году, след. спустя только 8 лет после осады Царьграда и ссоры Славян с Аварами за зверскую казнь их соплеменников.

У Кровата, государя Булгарского, было пять сыновей, пять Хроватов. Умирая, он завещал им жить в союзе нераздельно, грозя в противном случае, что если разделятся, то обессилеют и не в состоянии будут защищать свою землю от врагов. Но прошло немного времени, сыновья отделились друг от друга. Только старший брат Ватвай остался в прежнем своем жилище за рекою Доном.

Другой брат Котраг (сравн. Котрагич, который действовал с Аварами против Антов) поселился насупротив, на западном берегу Дона, четвертый и пятый, которым имен нет, пошли дальше, на запад, — четвертый поселился в Паннонии, покорился Аварам; пятый ушел в Италию и получил себе жилище в окрестности Равенской, под христианским владычеством.

Третий брат Аспарух поселился между реками Днепром, Онглом и Днестром. Этот Аспарух вскоре является особенно беспокойным соседом Византии. Он часто воевал по Дунаю, а потом в 678 г. совсем перебрался через реку и поселился на южном ее берегу, вблизи устьев, а на юг до Варны (старая скифская страна). Эту страну населяли уже семь Славянских племен, над которыми Аспарух сталь владычествовать. С Царьградом он заключил выгодный для себя мир, причем Греки обещали ему платить ежегодную дань. Так основалось Булгарское царство.

Очень явственно, что этот рассказ записан в византийскую летопись из народных Булгарских преданий и есть отголосок той истории, которая некогда проходила в восточных Славянских землях, между Днепром и Карпатами. Предание это соответствует нашим преданиям о Кие, Щеке и Хориве; о Рюрике, Синеусе и Труворе; о пяти братьях и двух сестрах Хорватских и т. п.

Это предание очень важно и любопытно для нашей истории. Оно во-первых показывает, что вся область южной или Черноморской Руси, от Карпат до Днепра и Дона, искони с незапамятных времен сознавала свое кровное родство или так сказать однородность своего происхождения; что в то же время она сознавала и коренной недуг своей жизни, племенную раздельность и вражду друг к другу, а стало быть и все выгоды дружного братства и единства.

Кровать называется братом Органы, тоже князя Унногундуров, который принял крещение. И Кроват и Аспарух поминаются также в росписи древних Булгарских князей, первый под именем Курта, второй под именем Исперика. Но можно также полагать, что их имена суть имена племен, которыми эти лица руководили. Можно полагать, что Кровать есть просто Хорвата, древний Карп-Бастарн-Певкин, истинный отец всей страны, мужественно державший ее независимость в течение многих столетий. Он же, по известью Константина Багрянородного, выгнал Аваров из той земли, в которой потом сам поселился, из Далмации. Хорваты, по его словам, частью совсем истребили Аваров, а остальных поработили, т. е. в действительности уничтожили их господство по всей Славянской земле. Имя Хорватов, говорит Багрянородный, означает на Славянском языке людей, великое пространство земли населяющих. Таким образом, отец Кровать может означать все восточное племя Славян до самого Днепра или всю южную Русскую народность, как особое племя.

Четвертый и Пятый сыновья Кровата, общего Хорватского отца, ушедшие из отечества в чужие земли, есть в самой действительности переселившиеея со своих мест в 7 веке Хорваты и Сербы.

Старший сын, самый восточный из братьев, называется Ватвай. Это имя может быть тоже племенное или местное географическое. Оно родственно Утургурам, и Вятичам (?), даже Витичеву холку, очень важному месту на Днепре, которое в 10 веке служило сборным пунктом для всех Днепровских судов при отправлении их в Царьград. Нет сомнения, что здесь могло существовать весьма значительное Днепровское поселение. Кроме того вблизи Киева находим реку Вету, Ветову могилу, селение Уветичи. Самое прозвание Киева Самват тоже по звукам на половину родственно этому Вату, Вяту, Вету. Все это заставляете полагать, что имя Ватвай есть родное в указанных местах, а в глубокой древности оно могло распространяться, как мы говорили, на всевосточное Заднепровье, и вся северская область по теченью северского Донца могла носить тоже самое имя Вятичей или Ватвая, как произносили Греки.

Против Ватвая, с западной стороны Дона, собственно Днепра, жил Котраг. С западной же стороны этой реки поселился и третий брат Аспарух. Но Котрагь видимо жил севернее Аспаруха. Имя Котраг, напоминает Кутургуров, Котригуров, да и Булгары прямо называются Котрагами. По Птолемею в той же стороне, выше нижнего Днестра, обитали Тагры. Выше, стр. 448, мы обозначили сходство Котригуров с именем Акатиров, Акациров, Котцагиров, от которых, по всему вероятью, осталось имя селения Кочиер, вблизи города Новые Дубоссары, где находятся Роги — монастырь и гора, вся изрытая пещерами, и где вообще Днестровский берег представляет много замечательного в топографическом отношении и показывает, что необходимо здесь существовали значительные поселения со самой глубокой древности.

Третий брат Аспарух, жил между Днепром и Днестром на Онгле, т. е. на Ингуле. В его имени Аспарух, Спарух, слышится общеславянское имя, о котором говорит Прокопий, Споры. Оно же очень родственно древнему Роксоланскому царю Распарасану и вождю Готов Респу. Все эти видоизменения имени встречаются на одном и том же месте, где обитал Булгарский Аспарух.

Мнение, об Уральском происхождении древних Дунайских Булгар опирается на одном этом же сказочном свидетельстве византийских историков о Кровате и расселении его сыновей, а главным образом, на смешении сведений и понятий о Болгарах Волги и о Булгарах Дуная. В сказке о расселении Дунайских Булгар историки сообщают, что в старину Булгары жили в северных странах, выше Черного моря и при Меотисе, в который впадает великая река, текущая от северного Океана по Сарматской земле, называемая Атель (Итиль, Волга). В нее впадает Дон река, текущая с Кавказа, от Ивирских (Грузинских) ворот-ущелий. Атель, соединившись с Доном, протекает дальше в Меотиду. Из той же области, или из соединения этих рек, так как они выше Меотиса текут каждая особо и представляют как бы вилы, течет река Куфис и впадает в Понт, в Черное море, позади Некропил, под мысом, который именуется Бараньим Лбом (на южном берегу Крыма мыс Аюдаг).

Об этой географии еще Байер заметил, что “великое есть бедствие, когда попадаем на авторов сему подобных”. В сущности это описание похоже “на то, если б кто рассказал, что в Черное море течет великая река Нева, в которую впадает р. Москва, текущая с Кавказских гор и т. д. Вообще древнюю, Великую Булгарию помещали около Меотийского озера, подле реки Куфиса; от Меотийского залива до реки Куфиса; при Меотийском заливе по ту сторону реки Кофинуса.

Куфисом в то время прозывалась р. Кубань, впадавшая действительно в Азовское море. Она же именовалась прежде Ипанисом, а Ипанисом по Геродоту назывался также и Буг, впадающий в Днепровский Лиман. Уже Страбон заметил, что эти обе реки именовались Ипанисом неправильно, а Плиний отнес к большому заблуждению, что Ипанис помещают в Азии. Но в стране, где протекал наш Ипанис Буг, по свидетельству Константина Багрянородного, протекала и река Куфис, след. это имя существовало и подле Буга, и именно рядом, как указывает Багрянородный. Если принять р. Атель за Днепр, а р. Дон за Буг, то течение обеих рек будет очень понятно. Они, соединяясь, вливаются днепровским Лиманом в Черное море, именно у Некропил, греческого города, находившаяся здесь неподалеку, в 4 милях от Днепра. При слиянии Буга и Днепра находился также и Мыс Ипполаев, на котором в древности стоял храм Деметры, и который, в показании Феофана, является уже мысом южного Крымского берега, Константин Багрянородный говорит также, что залив Меотиды достигает Некропил и соединяется с ними каналом, что теперь называется Перекоп. Его Куфис, или Кофинус, по всему вероятию, обозначает Геродотовскую реку Пантикапу, теперешнюю Конку, течение которой перемежается со самым Днепром. Таким образом, этот набор географических имен в сущности имеет весьма правильную сеть, по которой выходит, что древняя Булгария находилась в устьях Днепра, Ингульца и Буга, и занимала все Олешье, или Геродотову Илею, то есть вообще ту местность, которую ей указывает в 6 веке Иорнанд, говоря прямо что здесь живут Булгары.

После всего сказанного гораздо правдоподобнее и естественнее заключить, что ни в какое время Булгары с Волги не приходили, что повесть об их далеком походе сочинена книжным человеком, который знал имена значительных рек восточной Европы, но не знал, где и как они текут.

Во всяком случае на этой повести, на половину сказочной, на половину ученой, основывать ничего нельзя, особенно в виду ясных свидетельств, что Булгары искони обитали между Днестром и Днепром, именно на Буге, Ингуле и Ингульце. Мы видели, что по Страбону в этой стороне жили Языги-Урги; Приск упоминает здесь же Урогов; Зосим 5 века Уругундов, Агафий 6 века Вуругундов; Павел Дьякон 8 века Вургунтаиб. Согласно этому произношению и нынешние Греки называют Булгар Вургерами, Вургарами. Естественно, что отсюда же происходить умягченное имя Улгары, Вулгары, как вообще писали византийцы. Таким образом это имя образовалось само собою в течение столетий из древнейшего имени Ургов Геродотовских Георгов и не имеет ничего общего с именем Болгар Волжских. Только позднейшие писатели, основываясь на сходстве имен, стали объяснять и происхождение народа с Волги же. И до сих пор история Волжских Болгар постоянно смешивается без малейшего различия с историею Дунайских Булгар.

Передвижение этих Булгар в конце 7 века с устья Днепра на Дунай может быть объяснено тем, что к этому времени стало распространяться владычество Хозар, которые, как говорит повесть о расселении сыновей Кровата, подчинили себе старшего из них Ватвая, то есть племя Вятичей с Полянами и Северянами, иначе все жилище прежних Утургуров по восточной стороне Днепра. Историк Феофан, писавший это и писавший в начале 9 века, говорит что племя Ватвая с того времени платило дань Хозарам и до его дней, и что Хозары овладели страною до Черного моря. Аспарух, живший на нижнем Днепре, по-видимому не захотел работать новому врагу, и может быть, опасаясь нового нашествия в роде Аварского, удалился со своею дружиною поближе к Византии, на Дунай, в земли своих же родичей, поселившихся там еще по распадении владычества Аттилы (см. выше стр. 437). Нет сомнения, что это переселение было даже устроено по призыву Дунайских Славян, пожелавших охранить свою независимость и от Греков и от соседних Славян и Валахов.

Аспарух нашел здесь семь Славянских племен, а в том числе и Северян. Он соединил их в одно государство, которое вскоре становится страшною силою для Византии. Эти семь племен приводят на память одно обстоятельство из истории Уннов. В 433 г. царь Уннов Руг вел войну против Амилзуров (Уличей), Итимаров (приморцев), Тоносуров (Танаиты — Савиры-Северяне), Воисков (из Галиции) и других народов, поселившихся на Истре и прибегавших к союзу с Греками. Вот начальная история упомянутых семи племен. Видимо, что это были беглецы из русской страны, удалившиеся сюда от домашних усобиц еще быть может во время борьбы Уннов с Готами. Когда они передались на сторону Греков, владыка Уннов, почитавший их своими родичами или по крайней мере подданными, поднял на них войну и у Греков постоянно требовал выдачи беглецов, в числе которых бывали люди царского рода. Припомним, что именно в этих местах, на нижнем Дунае, и в стране, которую занял Аспарух, поселились со своими дружинами дети Аттилы (см. выше стр. 437). Аспарух таким образом занял только достояние своих отцов, отчего так скоро и создал сильное государство.

Итак в половине 6 века политикою воспорских Готов и византийского императора Юстиниана Днепровские и Донские племена Уннов, т. е. древних Роксолан, вступили друг с другом в междоусобную войну и в конец истребили свои дружины. На обессиленных собственною враждою, на них были призваны еще Авары, которые в это время конечно уже очень легко могли завладеть всем краем, от Дона до Дуная. Однако покорение этих Уннов было достигнуто после долгой и упорной борьбы, особенно со стороны Днестровских Антов. Турецкий властитель хвалился, перед византийским послом, что укротил и поработил племена Утигуров и народы Аланов, то есть всю страну вокруг Азовского моря до Днепра. Можем из этого заключить, что нашествие Аваров было поддержано и другими племенами этих Алтайских Турок и что завоеванная Аварами наша страна тогда же подчинилась далекому Алтайскому Хагану между тем, как сами Авары прошли за Днепр дальше к Западу, где по Дунаю и утвердили свое особое владычество, В тоже время, в 576 г., был завоеван Турками у Греков и город Воспор, а следов. и вся Воспорская страна. Турки таким образом овладели всеми землями, где лет за 50 перед тем господствовали одни Унны.

Неизвестно, были ли эти Турки те самые Хозары, тоже Турецкое племя, которые вслед за тем распространяют свое владычество и имя в тех же местах. По всему вероятию, переменилось только имя, но завоеватель, державший в своих руках страну, был тот же самый.

По словам самих же Турок они разделялись на четыре ветви. По-видимому, та ветвь, которая утвердилась по северо-западным берегам Каспийского моря и в устьях Волги прозывалась Хозарами быть может по имени владык всей этой страны. Припомним, что Персидский царь Хозрой Великий (532–580 г.) строил здесь много городов и в том числе построил самую столицу Хозар на Волге, Балангиал. Таким образом имя Хозар могло распространиться от владыки Хозроя. По свидетельству Плиния (VI, 19) Скифы Персов называли Хорсарами.

Надо вообще заметить, что в устьях Волги с незапамятных времен существовало торговое гнездо, созданное конечно живыми силами народных потребностей и связей по всей окрестности Каспийского моря, где Персы господствовали с древнейшего времени. Могущество Персов колебалось; по временам приходили новые господа; но Каспийская торговля была непобедима. Она мало помалу во всех бойких перекрестных местах по берегам моря должна была создать свое особое племя, особый народ, не принадлежавший ни к Персам, ни к Туркам и ни к каким подобными народностями а состоявший из промышленников и торговцев всех окрестных племен и государств. Особенно такая смесь всяких народностей с большими выгодами и удобствами для независимости могла легко гнездиться в устьях нашей Волги. Вот почему это Волжское торговое гнездо никогда не могли одолеть и окончательно разорить никакие варварские нашествия и никакие военные дружины. В этом месте завоеватель естественно уступал силе вещей и сам подчинялся жизненным целям завоеванной страны, т. е. целям торговых связей и сношений.

Но зато, хотя бы и варварская, военная дружина, попадавшая в среду купцов и промышленников, тотчас приобретала значение и силу, какими никогда не могла пользоваться в своих степных обиталищах. Становясь охранителем торга и промысла, поддерживаемая довольством и богатством, она скоро вырастала могущественным государством, способным держать в своих руках страну не одним военным порабощением, но и выгодами торга и промысла.

Точно такое же гнездо существовало на Воспоре Киммерийском, где военная власть сменялась много раз, разоряла и опустошала города, но ни в одном случае не могла совсем истребить тамошнего могущества, которое снова становилось господствующим и всегда приводило эту власть себе же на службу. В таком порядке, по всем вероятностям, проходила история и на устьях Волги. Завоеватель и там скоро становился первым слугою не военного, а по преимуществу торгового могущества, и потому варвары-Турки, овладевшие страною, скоро сделались Хозарами, народом ярмарки, состоявшим из смеси различных племен и народностей.

Должно полагать, что самым умным, дельным и сильным из всех разноплеменных промышленников, владевших устьями Волги, были Евреи. По крайней мере Арабы свидетельствуют, что династия Хозарских владык была из Еврейского племени и что все знатные начальные люди были тоже Евреи (Караимы).

К концу 7 столетия Хозары владеют уже всею страною от Западных берегов Каспийского моря и до Днепра, владеют прикавказскою страною Кубани и Терека и Крымским полуостровом, так что Азовское море составляет внутреннее озеро их владений. Теперь вся эта страна именуется уже Хозариею. Самое Каспийское море тоже прозывается морем Хозарским. Теперь в имени Хозарии исчезают все имена приазовских и приднепровских народностей, вследствие чего они исчезают и из Истории.

До половины 7 столетия столицею Хозарии был город Семендер, ныне Тарху, откуда Хозарские хаганы были вытеснены нашествием Арабов и перенесли свое местопребывание на устье Волги, в город Итиль или Атель, городище которого находится несколько ниже Астрахани.

По всему видимо, что главная сила Хозарского Государства находилась в руках промышленных Евреев и вообще в руках торгового сословия, которое, живя посреди кочевников и под влиянием восточного деспотизма, не могло образовать из себя сильной общины в европейской форме, но устроилось тоже по-Турецки, с деспотом-хаганом во главе, который назывался Хозар-Хакан, и власть которого однако была во всем ограничена царем. По арабским сказаниям 9 и 10 века, этот Хозар-Хакан представлял из себя какую-то правительственную святыню. Он жил особо со своим двором и военною свитою и очень редко показывался перед народом. Когда он выезжал, а это случалось в четыре месяца один раз, встречавшийся народ падал ниц и поднимался только по проезде своего владыки. Доступ к хагану, кроме нескольких ближайших чиновников, никому не был возможешь, разве только в случае величайшей необходимости. Явившийся перед его лице, повергался также на землю и потом уже вставал и ожидал повелений. Сам царь-наместник входил к хагану с босыми ногами и по какому то обряду держа в руках лучину какого то дерева, которую тут же зажигал. Такое поклонение предержащей власти принадлежало к обычаям древней Персии. Могущество хагана было таково, что если он кому из знатных приказывать: поди умри, тот неизменно исполнял его волю и убивал себя.

Арабы говорят, что достоинство хагана принадлежало одному роду, несильному и небогатому, но который находился в общем уважении. Наследником умиравшего хагана избирали даже очень бедных людей, лишь бы они были из царского рода.

Главным действователем управления и всей власти оставался наместник-царь. Он судить народ со семью судьями, из которых двое были для Мусульмане двое для Евреев, двое для Христиан, и один для Славян и Руссов и для других идолопоклонников. Можно предполагать, что эти судьи были выборные каждым вероисповеданием особо.

Он предводительствовал войсками, начинал войну, заключал миры, повелевал подвластными странами, решал все дела и был в настоящем смысле полным государем. К сожалению, неизвестно какого достоинства и как, из каких лиц избирался этот действующий царь? Но можно полагать, что он был представителем той городской и по преимуществу еврейской аристократе, которая в его лице управляла государством. Поэтому лице самого хагана носило только облик собственно Турецкого владычества, которое напоминало всем зависимым народам прежнего Алтайского владыку. Вообще в устройстве Хозарского правительства очень приметно слияние этих двух начал государственной власти: одного, воспитанного степными кочевыми нравами, и другого, возникшего от городской промысловой торговой жизни. Первое поддерживало в стране страх восточного деспотизма, второе открывало терпимость и свободу веры для всех ее обитателей. Царь Хозарский, сам бывши Иудеем, не давал в обиду никакой веры: случилось однажды, что магометане разорили христианскую церковь, он тотчас повелел разрушить минарет магометанского храма и казнить ретивых проповедников своей веры. Такая справедливость в отношении чужой веры обнаруживаете, что состав Хозарской народности был не племенной, а гражданский, смешанный, как мы сказали, из многих чуждых друг другу народностей. Поэтому и самая народность Хозар, как особого племени, едва ли когда будет определена с надлежащею точностью. Они были Турки, потому что большинство населения их страны и военная сила принадлежали к Турецкому племени. Они были Евреи, потому что это племя, хотя и составляло меньшинство, но всегда господствовало в управлении страною. Можно относить их к Финскому, Татарскому и к другим приволжским племенам, потому что в устьях Волги с незапамятных времен теснилось промышленное население от Финского Севера.

Столица Хозарии, город Итиль, был расположен на обоих берегах Волги. На западном берегу жил Хакан Великий, то есть Хозар-Хакан. Хакан-Бег (князь) и все власти; на восточном жили только купцы разных племен и различных исповеданий, и находились амбары с товарами. Эта торговая сторона города прозывалась Хазераном, что быть может определяло и самое имя Хозар, как вообще торгового сборного народа из всяких мест и племен.

Народ жил в войлочных палатках, подобно кочевникам, и в летнюю пору действительно переселялся в степь. Достаточные люди строили себе хаты-мазанки из глины и только один царь жил в кирпичных палатах. Город охранялся постоянным войском, в роде царской гвардии, называемой Ларсия, число которой неизменно состояло из 12 или 10 тысяч способных воинов. Хозарское войско уже потому было храбро, что по уставу каждый ратник, побежавший с битвы, лишался жизни. Сверх постоянного войска, находившагося на жалованьи самого царя, все зажиточные и богатые обязаны были поставлять и содержать всадников, сколько могут, по количеству своего имущества и по успеху своих промыслов. Войско выступало в поход в полном вооружении, с знаменами и копьями и в хороших бронях. Военную добычу собирали в лагерь: царь выбирал себе что любо, а остальное делили между собою воины.

Могущество Хозар в наших южных краях основывалось по-видимому на том обстоятельстве, что от конца 7 до половины 9 века обессиленная страна не была способна выставить им хорошего противника. Лучшие военные дружины ушли от нижнего Днепра и основали на Дунае Булгарское царство. Оставшийся Ватвай, то есть все земледельческое население принуждено было платить дань Хозарам. Греки с Хозарами постоянно держали тесную дружбу. Греческие цари вступали с их хаганами в родство, решались отдавать им в замужество своих дочерей или сами женились на Хозарках (Юстиниан II-й, Константин Копроним). Мы видели, что в 6-м веке Греки употребляли все усилия, чтобы обуздать и по возможности совсем истребить всегда опасные для них военные дружины Днепра и Дона. Для этого были призваны Авары; для этого же поддерживалась и тесная дружба с Хозарами, которые после Турок сделались господами Каспийскаго приволжскаго угла. С другой стороны могущество Хозар в этой стране очень было надобно и для обуздания Персов, всегда тоже опасных соседей для Закавказских земель Византии. Особенная дружба с Хозарами и началась по случаю войны Ираклия с Персидским Хозроем (626 г.), когда Авары за одно со славянами осаждали самый Царьград, и когда имя Хозар впервые появилось в греческих летописях.

Естественно предполагать, что с той поры сами же Греки способствовали распространению и утверждению Хозарской силы не только в Каспийском углу, но и на Киммерийском Воспоре. С тои поры нашествия Уннов от Меотийских Болот совсем умолки и Византия жила покойно до перваго набега Руссов. Она целые сто лет (731–834 г.) не упомивает в своих писаниях даже самое имя Хозар и потом упоминает об них только по случаю постройки для их же защиты крепости Саркела на среднем Дону (вероятно где либо у впадения р. Иловли).

Таким образом наставшая тишина вокруг Меотийских Болот, страшных некогда и коварных, как говорил Готский историк Иорнанд, была приобретена коварною же, но очень успешною политикою Византии, всегда натравлявшей одних своих врагов на других, а теперь в торговых Хозарах нашедшей себе самых лучших друзей и охранителей ее спокойствия.

Прошло двести лет, пока Днепровские и Донские племена могли взойти в прежнюю силу и по прежнему стали работать на Черном море не одною торговлею, но и грозною войною.

 

—–

 

Когда таким ходом дел темная история нашего Днепровского и Донского юга приближалась к появлению Руссов, во множестве народных имен превозгласилось наконец и собственное имя Славян. Это случилось еще в начале 6-го века. Беспрерывные набеги Славян на Греческие земли заставили Византийских писателей обратить на них особое внимание, заставили Историю говорить об этом народе и сохранить несколько сведений о Славянском быте, о Славянских нравах, порядках жизни, и о разных случаях, в которых более или менее объясняется характер Славянства вообще. Нет сомнения, что и о Славянах существовали значительно подробные сказания, как можно судить, напр., по отрывкам Истории Менандра, но к сожалению они утрачены навсегда. Точно также навсегда утрачены и те книжные материалы, из которых Птолемей составлял свое описание Европейской Сарматии, и в которых, конечно, находилось много подробностей даже о нашем Северном Славянстве, об этих Ставанах и Алаунах. Но будем благодарны и тому, что записали Византийцы 6 века.

Византийцы, хотя и называли себя Римлянами, но это не были уже те Римляне, среди которых являлись Тациты. Поэтому в их сказаниях мы не встретим такой полной и прочувствованной картины варварскаго быта, какая написана Тацитом о Германцах. В виду широко развившагося Цесарского деспотизма и его непреложных последствий, всеобщаго развращения и семейных и гражданских нравов, Тацитова гражданская и человечная скорбь нашла себе в этой картине сердечную отраду и потому изобразила ее с тем увлечением, какое мы испытываем, читая Американские романы Купера. Тацит, подобно Куперу, поэтическим чувством понял сущность Германскаго варварства — эту простую первобытную, можно сказать, еще девственную природу человека-варвара, то есть дикого в глазах Римской цивилизации.

Мы отчасти видели, что и утомленные своею цивилизациею античные Греки точно также, хотя и не полной картиной, идеализировали быт Черноморских Скифов, страну блаженных Гипербореев. Нельзя не заметить, что в самой Германской картине Тацита многое принадлежит не исключительно одним Германцам, но общим идеалам, или, так сказать общим местам литературных мнений, какими греческая и римская древность украшала вообще варварский быт малоизвестных ей народов. И о Черноморских Скифах она не без скорби писала, что это был народ, в своем природном варварстве во многом стоявший выше просвещенных Греков, что напр. “правосудие у него напечатлено было в умах, а не в законах, что воровство у него было редко и считалось важнее всех преступлений, что золото и серебро Скифы столько же презирали, сколько прочие смертные желали оного. В пище и одежде были умеренны, не знали дорогих тканей, а покрывались только шкурами зверей и полевых мышей. Их воздержность сохраняла правоту их нравов, потому что ничего чужого они не домогались. Они ничего не приобретали, что можно было бы потерять; в победах не искали ничего, кроме одной славы”. Вообще философская древность очень завидовала Скифской бедности и ставила ее корнем всех варварских добродетелей, каких именно и не доставало образованным Грекам. “Весьма удивительно, говорит Юстин, что природа снабдила Скифов всем тем, чего Греки не могли достигнуть долговременным учением мудрецов и наставлениями философов, и при сравнении образованных нравов с диким их варварством нельзя не видеть преимущества в этом последнем. В Скифах гораздо больше действовала неизвестность пороков, чем в Греках знание добродетели”.

Такими разсуждениями и подобными заметками древность очень часто сопровождала свои сказания о варварах. Помпоний Мела рассказывает об Аксиаках, как назывались жители Днестра, Буга, что они не знают воровства, а потому своего не стерегут и до чужого не касаются. Мы видели из сказания Приска (выше стр. 419), сколько похвалы заслужили обычаи Уннов.

Византийская литература впрочем стояла уже на других основаниях и в ней меньше всего должно искать и поэтическаго чувства и художественнаго образа.

Однако и здесь такие писатели, как Прокопий и импер. Маврикий, в своих по преимуществу деловых сочинениях, очерчивая быт Славянского варварства, не без сочувствия отмечают некоторые черты, слишком разительные для их современников.

Надо заметить, что Прокопий и Маврикий описывают быт Славян придунайских и прикарпатских, ближайших и самых беспокойных своих соседей. Они, как упомянуто, распределяют их на две ветви, или на два племени, из которых западное было им известно под собственным именем Славян, а восточное они называют Антами. Маврикий собственно говорит об этой восточной ветви. Прокопию, по месту его пребывания в Италии, известнее были западные Славяне, но он обобщает свои показания и рисует одними чертами и то и другое племя.

Первое, что обратило его особое внимание, и что вообще для императорскаго Грека бросалось в глаза, это политическое устройство славянских племен. “Славяне и Анты, говорит Прокопий, не повинуются единодержавной влаети, а издревле держат управление народное и о своих пользах и нуждах рассуждают и совещаются сообща, всенародно, общественно. Так и во всем остальном эти народы сходны между собою и живут по уставам, какие у них существуют исстари”.

“Племена Славян и Антов, пишет Маврикий, ведут образ жизни одинаковый, имеют одинакие нравы, любят свободу и не выносят ига рабства и повиновения. Они особенно храбры и мужественны в своей стране и способны ко всяким трудам и лишениям. Они легко переносят и жар и холод, и наготу тела, и всевозможныя неудобства и недостатки. Очень ласковы к чужестранцам, о безопасности которых заботятся больше всего: провожают их от места до места и поставляют себе священным законом, что сосед должен мстить соседу и идти на него войную, если тот, по своей беспечности, вместо охраны, допустит какой либо случай, где чужеземец потерпит несчастие”. Стало быть гость, приходящий в страну Славян, почитался у них святынею; но здесь должно разуметь прежде всего не простого гостя-странника, или вообще чужого человека, а того гостя, с именем которого соединены были сношения промышленные и торговые. Такой гость для земледельческаго племени был всегда особенно дорогим и надобным, и нет сомнения, что Маврикий говорит здесь о тех Греках, которые с торговыми целями безопасно ходили по Славянской стране. Другим гостям очень трудно было проникать в Славянскую глушь, как об этом засвидетельствовал тот же писатель.

“Пленники у Славян, продолжает Маврикий, не так как у прочих народов, не навсегда остаются в рабстве, но определяется им известное время, после которого, внеся выкуп, вольны или возвратиться в отечество, или остаться у них друзьями и свободными”.

“Соблюдают целомудрие, продолжает Маврикий, и жены их чрезвычаино привязаны к своим мужьям, так что многие из них, лишась мужей, ищут утешения в смерти и сами себя убивают, не желая влачить вдовьей жизни”.

Прокопий присовокупляет, что Славяне и Анты совсем были не злобны и не лукавы и в простоте нравов много походили наУннов. “Они веровали в творца молнии, и почитали его богом единым и господом мира. В жертву ему приносили волов и всяких других животных. Судьбы (в греческом языческом смысле) совсем не признавали и не приписывали ей никакой власти над людьми. Если в болезни или на войне предвидели близкую смерть, то давали обет богу принести за спасение жертву, которую потом приносили и верили, что сохранили жизнь этою жертвою. Покланялись также рекам, нимфам (берегиням, русалкам) и некоторым другим духам (демонам), которым точно также жертвовали и притом гадали о будущем”.

“Оба народа, говорит Прокопий, живут в худых (конечно в сравнении с греческими домами) порознь разсеянных хижинах (хатах) и часто переселяются”. “Живут, продолжает Маврикий, в лесах, при реках, болотах и озерах, в местах неприступных. В жилищах устроивают многие выходы для разных непредвиденных случаев. Необходимые вещи зарывают в землю, ничего излишнего не оставляют наружи и живут, как разбойники. Так как селения Славян, замечает Маврикий, всегда лежат при реках, которые так часты (особенно по восточному берегу Днестра), что между ними не остается никакого значительного промежутка, и к тому же вся их страна покрыта лесами, болотами и тростником, то обыкновенно бывает, что предпринимающие против них войну, принуждены останавливаться у самаго предела их страны, имея перед собою одни леса густые и неоглядные поля, между тем, как Славяне чуют приближение неприятеля и мгновенно укрываются от их нападения. Для сражения с неприятелем избирают они места неприступные, тесные и обильные засадами (ущельями, яругами, оврагами). Часто делают набеги, нечаянные нападения и различные хитрости, днем и ночью, и так сказать, играют войною”. Припомним здесь, что говорил Плутарх о Бастарнах, см. выше стр. 368.

“Величайшее их искусство состоит в том, что они умеют прятатъся в реках под водою. Никто другой не может оставаться так долго в воде, как они, Часто, застигнутые неприятелем, они лежат очень долго на дне и дышат помощию длинных тростниковых трубок, коих одно отверстие берут в рот, а другое высовывают на поверхность воды и таким образом укрываются неприметно в глубине. Кто даже заприметит эти трости, тот, не зная такой хитрости, сочтет их самородными. Опытные узнают их по отрезу или по положению и тогда или придавливают их ко рту, или выдергивают и тем заставляют хитреца всплыть наверх”.

“В бой ходят по большой части пеши и лат никогда не носят, замечает Прокопий. Иные без рубах и не имея другого одеяния в одних штанах вступают в сражение. Каждый вооружаетея двумя копьями-дротиками; иногда носят щиты весьма крепкие, но очень тяжелые, которые трудно переносить. Употребляют также деревянные луки и легкие стрелы, напитанные очень сильным ядом. Если раненый не примет фериака или других лекарств, доставляемых искусными врачами, то умирает. Иногда вырезывается вся рана, чтобы яд не разлился далее и не заразил бы всего тела”.

“Никакой власти не терпят и друг к другу питают ненависть”, продолжает Маврикий. Оттого “не знают порядка, не сражаются соединенными силами, и не смеют показываться на местах открытых и ровных”. Вообще Маврикий говорит, что у Славян и Антов господствовали постоянные несогласия: чего хотели одни, на то не соглашались другие, и никто не хотел повиноваться чужой власти. Руководителями их были князья (царьки), которых было много и они-то по-видимому, были первою причиною раздоров и несогласий, чем особенно и пользовались греки, привлекая иных на свою сторону. Это мы видели еще при Аттиле, когда импер. Феодосий, желая расстроить его силу, посылал дары к Акатирам, жителям Днепровской стороны и приманивал их к союзу с Византиею, см. стр. 437.

“Оба народа, по замечанию Прокопия, говорили одним языком, который весьма странен был (греческому) слуху, и в наружных телесных качествах не имели и малейшаго различия, все были дородны и членами безмерно крепки. Телом не очень белы, волосом ни светлы, ни черны, но все русоваты. Питались как и Массагеты, одною сухою и простою пищею (вероятно в походе больше всего сухарями и толокном) и сходствовали с ними же всегдашнею нечистотою”.

Однако Маврикий свидетельствует, что в стране этих Славян (он разумеет больше всего восточных Антов) множество всякого скота и земных произрастений, особливо птеницы и проса, которые для сохранения они ссыпают в ямы.

По другим сведениям открывается, что Славяне и восточные их роды, Анты и Унны, нередко служат в Греческих войсках особыми дружинами и воюют даже в Италии против Готов, под предводительством Велисария; что такия дружины бывали даже конные. Однажды. в 540 г., именно во время войны с Готами, Велисарий пожелал поймать живого Гота и поручил это дело никому другому, как одному из Славян, которые, говорит Прокопий, обладали особым искусством ловить неприятелей, спрятавшись за кустами или в траве. Живя по Дунаю, они часто употребляли это искусство против Греков и других своих соседей. Случалось, что Славяне появлялись на битву и в бронях. Они вообще славились повсюду в Греческой земле, как искусные стрелки из лука: против меткости их ударов ничто не могло стоять.

Само собою разумеется, что в своих отважных набегах, они производили величайшие жестокости, которые однако не составляли какую либо особую черту Славянского характера, а принадлежали болъше всего характеру века, потому что образованные христиане-Греки не только не уступали в этом всем соседним варварам, но по большой части и превосходили их. Варвары выучивались у тех же Греков некоторым тонкостям и великой изобретательности их искусства казнить и терзать своего врага разнообразнейшими мучениями. Варвары Славяне тоже вырезывали из спины ремяи, сажали на кол, иных привязывали за руки и за ноги к четырем воткнутым в землю деревянным снастям и били их до смерти дубинами по голове, или заперши в сарай вместе со скотом, если, ополонившись, его уже невозможно было увести со собою, сожигали и людей и скотину.

Вообще же свойство Славянской войны было таково, что Греки ни при Юстиниане, ни “при Маврикии, не могли придумать никаких средств, дабы защитить от варваров свои границы. Юстиниан строил много крепостей по Дунаю. Маврикий намерен был за Дунаем основать всегдашнюю военную стоянку для наблюдения за варварами. Но этом самый замысел Маврикия показывал, что Юстиниановы укрепления не помогали, а Маврикиево дело погибло от своеволия греческого войска в соединении с придворными интригами, жертвою которых был сам имератор. Укротить Славян очень трудно было по той причине, что государства у них не было, жили они особыми племенами и дружинами, каждый сам по себе: ни союзов, ни договоров заключать было не с кем; никто за другого не отвечал, а веякий, выждав случай и собравшись со силамн, действовал по своему разсуждению и без малейшего повода, как говорят Греки, не объявляя о войне, бросался на греческие земли и добывал себе, что было нужно. О переговорах, о перемирии и вообще о каком либо разговоре с неприятелем во время такого нападения нельзя было и думать. Так в 551 г. Славяне произвели большой погром в Империи, вторгнувшись дружиною только в числе 3000 человек. Эта дружина, разделившись надвое, в 1800 и 1200 человек, достигла в своем походе в одну сторону, на юг, до Эгейскаго моря, в другую, на запад, до Иллирии. Разбивая на пути греческие войска, захватывая в свои руки целые города, она с бесчисленным множеством пленных, особенно жен и детей, благополучно возвратилась по домам. Очень вероятно, что все такие набеги совершалпсь даже при помощи и тех Славян, которые в это время густо уже населяли греческие земли. Все это показывало, что в прикарпатском Славянском населении византийские Греки имели своего рода наш Кавказ, с которым совладать даже и мирными договорами не представлялось никакой возможности, именно по отсутствию в нем общей единой власти. Это не были Авары, которыми руководил в лице Хагана восточный деспотизм, с которыми поэтому, как с особым государством, всегда возможны были всякие уговоры и переговоры.

Таковы были коренные начала придунайской и прикарпатской славянской жизни. Они явно обозначали, что здесь существовало множество особых союзов, которые управлялись сами собою и действовали каждый сам по себе. Едва ли можно сомневаться, что в начале эти союзы были на самом деле только особые роды, жившие на своих особых местах и владевшие у себя каждый независимо от других. На это указывает и Роспись древних Булгарских князей, тщательно обозначающая к какому роду принадлежал тот или другой князь. Родство было естественною связью первых людей.

Но прикарпатское население, повидимому, очень рано сложилось уже в дружины, которые по бытовому началу во многом походили на позднейших казаков. Само собою разумеется, что такому складу жизни во многом содействовала сама природа страны. Горы не были способны накормить человека досыта, и потому он по необходимости искал кормления по сторонам. Наиболее прибыльный промысел в этом случае представляла только война, которая и была первою основою для развития дружинного казацкаго быта. В конце 2 столетия до Р. X. здесь живут Бастарны, по описанию Плутарха, истые казаки. Допустим, что Бастарны были Германское племя, или, как доказывает Шафарик, Кельты, но они, как одно имя, подобно многим именам народов, исчезли без следа, и на их месте в 6 ст. по Р. X. живут одни Анты, чистые Славяне, и живут по описанию Маврикия точно также, как Бастарны. Стало быть образ жизни здесь не переменялся; проходили долгие века, поколения вырастали и сменялись другими, а положение дел и обстоятельства жизни оставались одни и те же. История нисколько не изменяла ни своего хода, ни своего облика, и только в иное время выдвигала очень вперед какого либо героя-предводителя, даровитого, сильного, отважного и храброго, которого Римляне и Греки по своим понятиям обыкновенно называли царем, а он в сущности, в кругу своего положения и своих действий, бывал только Богданом Хмельницким или Сагайдачным.

И по Черноморскому нашему югу от Днестра до Дона, а особенно в устье Днепра, где находилась родина чудовищных для Европы Гуннов, точно также с незапамятных времен и постоянно скоплялись казацкие дружины, по решительной невозможности существовать иначе, как только военным же промыслом. Если в горах хорошего кормленья не давала сама земля, то здесь, в обширных степях, спокойно кормиться было невозможно от бойкости и беззащитности самого места. Здесь прочно и крепко сидеть возможно было только в известных Меотийских болотах, то есть именно там, где и впоследствии всегда устраивались Запорожские Сечи, или Осеки.

Здешние дружины, по пребыванию в степях, являются пред глазами истории по большей части в облике азиатов-кочевников. Но этому верить вполне невозможно. Надо помнить, что и по нижнему течению здешних рек, а тем более дальше к северу искони жили земледельческие племена, впоследствии оказавшияся истыми Славянами. Уже от одного приплода в собственном населении эти племена должны были выделять известный избыток, который необходимо искал дела и корма где либо вне домашнего крова и спускался ближе к морю в широкие неоглядные степи, или охотиться за зверем, или воевать со степным врагом, чистым кочевником, отнимавшим дороги к рыбной ловле и к запасам соли в приморских местах.

Черноморская и Азовская рыбная ловля, еще со времен античных Греков должна была неизменно и неудержимо привлекать в эту поморскую страну всех отважных рыболовов, живших выше по Бугу, по Днепру и по Дону, должна была отделять от северного населения особые рыболовные охотничьи станицы, которые для собственной же защиты необходимо становились казаками и необходимо устраивали военные казацкие дружины, как защиту своих промыслов. Быть может такия промышленные цели послужили первою основою для сбора сюда всяких людей и для развития дружинного быта. Время от времени эти казацкие дружины могли вырастать в могущественные сильные союзы, которые, как особая народность, делались страшными не только для соседей, но и для далекой Византии. Промысл рыболовный и охотничий, связавши людей, выводил их потом на промысл войны, на промысл хитрого и внезапного набега в богатые заморские страны, где можно было добывать не только зипуны, но и золото; можно было забирать в плен не только жен и детей, но и таких людей, для выкупа которых золота давалось очень много. Охота за рыбою и зверем сама собою перерождалась в охоту на Греков и Римлян, как и вообще на всяких иноземцев, которыми ведь можно было также торговать, как соленою и сушеною рыбою.

Истории известен был только этот один промысл наших южных дружин. Она вовсе не поминает о том, что эти дружины необходимо должны были покровительствовать всем другим, так сказать, ежедневным и мирным Черноморским промыслам, каковы были и земледелие, и рыболовство и добывание соли в Меотийских же болотах; должны были необходимо защищать такие промыслы и конечно собирать с них свою долю. Можно, наверное полагать, что и многие походы на Византию, как и в другие Черноморские земли Малой Азии, начинались из-за обид и притеснений самих же Греков, о чем Греки обыкновенно умалчивают, но что с ясностью выступает, когда дело разбирается подробнее.

Как бы ни было, но от начала исторических веков военный промысл составлял задачу жизни всей нашей южной, приморской Украйны. Пусть история рассказывает, что здесь обитали одни кочевники: но мы по многим соображениям и по ее же указаниям за достоверное можем полагать, что здесь же жили Славянские дружины казацкого устройства, которые поэтому самому в греческих глазах всегда представлялись кочевниками и тем более, что древним и вся наша страна представлялась беспредельною степью. Хитрости и опасности войны воспитывали в этой Украйне свои добродетели и, конечно, свои пороки, или свои особые нравы, которые налагали на все здешнее племя особый облик, во многом очень различный от остального славянского населения. Беззаветная храбрость и отвага, уносившая этих Славян далеко за пределы их страны, хитрая и коварная засада врагу, славное искусство ловить людей живьем, спрятавшись где либо за кустом или в траве, уменье спрятаться от врага даже в воде — все это обнаруживало такую бойкость и изворотливость жизни, какую мы напрасно стали бы искать в других Славяиских странах, особенно в лесах и болотах далекаго севера.

Военный промысл способствовал и той славе, которую прикарпатские Славяне под собственным именем завоевали наконец у историков 6 века. Не будь этот век так близок к нам и не разскажи историки, что Анты и Славяне один и тот же род, то мы непременно почитали бы этих Антов, Атмонов Страбона, Немцами, тем больше, что Анты выросли, как грибы, на земле Бастарнов, а Бастарны, как уверяют, неизменно были Германцы.

От конца 5 и до конца 7 века прикарпатское и Черноморское племя Славян под именами Славян, Антов и Уннов сильно беспокоит Византию и наконец отделяет от себя дружину за дружиною, переходя дальше на юг, за Дунай, даже к Адриатическому морю. В конце 7 века оно садится в Греческих землях на постоянное житье и образует несколько особых государств, Булгарское, Хорватское, Сербское, у которых подданными являются Славяне же, давно уже занявшие эти земли.

Само собою рождается очень вероятное предположение, что основатели этих Славянских государств, дружины Булгар, Хорватов, Сербов, были попросту призваны Славянским населением Византийской империи для защиты и охраны от ее же императорского правительства, что Славянское население империи, призывая к себе военные дружины, искало только своей самостоятельности и независимости от соседей-Греков. Историки об этом ничего не знают и пишут, что Хорватов и Сербов пригласил на житье импер. Ираклий, а Булгары сами пришли, произвели, так сказать, нашествие, почему они и изображаются диким племенем кочевников. Но историки никак не могли знать ежедневных сношений и отношений Славян между собою. Те же Хорваты, Сербы, Булгары, под именем Славян, Антов и Уннов, нападая беспрестанно на греческие земли, по всему вероятию во многих случаях действовали заодно со своими родичами, которые с давнего времени жили уже под властью греческого закона в Греческой стране {Все это весьма основательно раскрыто в сочинении г. Дринова: “Заселение Балканского полуострова Славянами” (Чтения О. И. и Др. 1872 г., кн. 4). Почтенный автор, следуя установившемуся мнению, отрицает только славянство Уннов, почитая такое мнение заброшенным. Но указанное сочинение автора некоторыми общими своими выводами и соображениями дает новые подтверждения именно тому мнению, что Унны вообще были Славянское племя.}.

С другой стороны переселение этих дружин на помощь к своим родичам может указывать, что Славянство греческой земли искони находило постоянную точку опоры в тех же дружинах, то есть вообще в Славянском населении прикарпатском и Черноморском, откуда оно само приходило селиться на греческой земле и куда, без сомнения, убегало, если случались обстоятельства, что жить между Греками было невозможно.

В Черноморской области Днестра, Буга и Днепра Русская история из числа древних кочевников застает еще неукротимых Уличей, которые в 6 веке называются Уннами, Аулциаграми, Ултинцурами и т. п. Они живут внизу Днепра. В 10 веке, кроме других городов, у них существует город Пересечен, напоминающий своим именем позднейшую Запорожскую Сечу. Под этим городом Русский воевода Свентелд сидел три года и едва мог его взять, следовательно в действительности это могла быть Сеча, подобная Запорожской. После того Уличи переселились в местность между Бугом и Днестром, то есть от Днепра передвинулись к западу за Буг. Историю Уличей, по их местожительству, на низу Днепра, можно начать, как мы упоминали, от Геродотовой Илеи, или Скифской Лесной земли, имя которой звучит и в самом имени Уличей, как оно звучало в имени Елуров Иорнанда, в имени Улгар или Булгар Аспаруха и т. п.

На Днестре Русская история застает Тиверцов, по древнему Тиригетов, которых Летопись прозывает Толковинами. Слово о полку Игоревом тоже упоминает о Толковинах, обозначая их погаными, то есть язычниками, степняками, и повидимому разумея в этом имени Ковуев, которые первые побежали в Игоревом полку, отчего проиграна была и битва. Не обозначались ли этим именем Толковин вообще казацкие дружины, какими по всем вероятностям были Бродники, Коуи, Берендеи, Черные Клобуки, превратившиеся потом в Черкасов.

Все это сбродное, смешанное из разных племен и народностей должно было существовать в наших степных приморских местах с незапамятных времен. Но видимо, что господствующим народом в этом сброде было Славянство, приходившее сюда от разных Славянских сторон, которое после всех превратностей истории, претворив в собственное существо все инородное, чужое, по необходимости осталось владетелем своих древних мест и сделалось известным уже под именем Запорожцев и Донцов, таких же Уннов Кутургуров и Утургуров, таких же Роксолан с берегов реки Роси, где по большой части обитали и упомянутые дружины Черных Клобуков, а потом Черкас.

Говоря вообще, внимательное изучение древних географических и этнографических свидетельств о нашей стране приводит к той непоколебимой истине, что от Новгородского севера и до Черноморского и Каспийского юга, как и на запад от Урала и до границ Германии наша равнина от глубокой древности (первые века до Р. X. и по Р. X.) была заселена где густо, где редко Славянским племенем, скрываемым для истории многими чуждыми именами. Все эти Скифы, Сарматы, северные Агафирсы, Акатиры, Аланы, Роксоланы, Языги, Унны, Кутургуры, Утургуры и пр. мало помалу в приближении к позднейшим временам являются чистыми Славянами, которые, также мало помалу своею промышленною деятельностью при помощи меча, в пределах древней Сарматии, создают Русскую Землю, готовую область для постройки Русского Государства.

 

 

 

При перепечатке просьба вставлять активные ссылки на ruolden.ru
Copyright oslogic.ru © 2022 . All Rights Reserved.