📑 Природа русской страны. Забелин И. Е.

   

Природа русской страны

История Русской жизни с древнейших времен.
Сочинение Ивана Забелина. Часть 1. Глава 1.

Понятия древних о нашей стране. Ее различие от остальная материка Европы. Грудь русской равнины. Русский вид — ландшафта. Русский мороз. Лес и Поле — Степь. Свойства жизни в поле и в лесу. Народные пути-дороги из нашей равнины в приморские и заморские страны юга, севера и востока. Значение речного угла Оки и Волги.

   Обширный восток Европы — Русская Страна уже в глубокой древности отделялась от остальных европейских земель, как особый своеобразный, совсем иной мир. Это была Скифия и Сарматия, безмерная и беспредельная пустыня, уходившая далеко к северу, где скрывался ужасный приют холода, где вечно шел хлопьями снег и страшно зияли ледяные пещеры бурных северных ветров. Там, вверху этой пустыни, по общему мнению древности, покоились крюки-замычки мира и оканчивался круг, по которому вращались небесные светила. Там солнце восходило только раз в год и день продолжался шесть месяцев; затем солнце заходило и наставала одна ночь, продолжавшаяся столько же времени.

Счастливые обитатели той страны, Гиперборейцы, как рассказывали, сеяли хлеб обыкновенно утром, жали в полдень, убирали плоды при закате солнца, а ночь проводили в пещерах. У этих Гиперборейцев, на конце знаемого мира, древние помещали свои радужные мечты о счастливой и блаженной жизни и рисовали их страну и их быт теми блаженными свойствами, каких всегда себе желает и отыскивает человеческое воображение. Гиперборейцы обитали в приятнейшем климате, в стране изобильной всякими древами, цветами, плодами; жили в священных дубравах, не ведали ни скуки, ни скорби, ни болезни, ни раздоров; вечно веселились и радовались и умирали добровольно, лишь тогда, как вполне пресыщались жизнью: от роскошного стола, покрытого яствами и благовониями, пресыщенные старцы уходили на скалу и бросались в море.

Поэтам и стихотворцам вся наша страна представлялась покрытою вечным туманом, парами и облаками, сквозь которые никогда не проглядывало солнце и царствовала повсюду одна “гибельная” ночь. Свои понятая о свойствах природы на глубокою севере они распространяли на всю страну и утверждали басню о киммерийском мраке, покрыв этим мраком даже светлую область Черноморья, где собственно и жили древние Киммерияне.

Несмотря на поэзию, древние однако достоверно знали, что далекий север нашей страны представлял в сущности мерзлую пустыню, покрытую ледяными скалами, что в средней полосе находились безмерные болота и леса, а южный край расстилался беспредельною степью, в которой обитали Скифы, народ славный, мудрый, непобедимый, обладавший чудным искусством в войне, ибо догнать и найти его в степи было невозможно, равно как невозможно было и уйти от него. В этом коротком очерке Скифской войны вполне и очень наглядно выразилось, так сказать, военное существо наших степей да и всей нашей страны, откуда не могли выбраться со славою ни Дарий Персидский, воевавший со Скифами, ни Наполеон, предводитель Галлов, двадесяти язык, воевавший с Русскими.

Древние хорошо также знали, что страна наша очень богата такими дарами природы, каких всегда не доставало образованному и промышленному югу. В их время отсюда, от Уральских гор, приходило к ним даже золото. Они знали, что Днепровские и другие окрестные места славились чрезвычайным плодородием своей почвы и служили для них всегдашнею житницею; что в устьях больших рек и особенно в Азовском море, которое прозывалось Матерью Понта, т. е. Черного моря, ловилось невероятное множество рыбы, которая также составляла важнейший прибыток греческой торговли; что подальше на севере в лесах водилось столько пчел, что, по рассказам, они заграждали пути к дальнейшим краям севера; а от пчел приносилось новое изобилие меда и воска, доставлявшее точно также великие прибытки южной торговле.

Дальний север больше всего славился мехами пушных зверей, которых там водилось такое же множество, как и пчел, и меха которых роскошными людьми пенились очень дорого, ибо употреблялись не только для богатой теплой одежды, но и для украшения одежд опушкою наравне с золотом. От устьев Дуная и до устья Дона наши берега были можно сказать усыпаны греческими поселками и городами, которые все и существовали и богатели только торговлею с нашим же краем. Словом сказать, с незапамятной древности природный богатства нашей страны не только привлекали к ней торговую промышленность образованного юга, но и служили красками для невероятных рассказов, рисовавших особый, незнаемый в других странах свойства нашего климата и нашей природы.

Скифия была особый мир, имевший свой особый людской нрав, свое особое небо, свой воздух, свои земные дары, свой особый нрав природы. Вот почему у древних Греков в Афинах с жадностью целый день на торжищах слушали дивные рассказы приезжих от устьев Борисфена, как тогда прозывайся наш славный Днепр, и конечно с большими преувеличениями, дабы сильнее тронуть любопытство и произвести потрясающее впечатление, в чем повинен не мало и Геродот.

Точно также и новейшая наука признает, что Русская Страна, в своей географии, есть особое существо, нисколько не похожее на остальную Европу, а вместе с тем не похожее и на Азию. Это глубокое различие раскрывается уже при первом взгляд на географическую карту Европы. Мы видим, что весь европейский материк очень явственно распадается на два отдела или на две половины. Западная половина, можно сказать, вся состоит из морских берегов, из полуостровов и островов, да из горных цепей, которые служат как бы костями этого полуостровья, настоящими хребтами для всех этих раздельных и самостоятельных тел материка.

При этом берега каждого полуострова и острова изрезаны морем тоже на мелкие отдельные части и разделены между собою заливами, морями, проливами. Горные хребты точно также отделены друг от друга и малыми и великими долинами и низменностями. Все это вместе образует такую раздельность, особность и дробность частей, какой не встречаем нигде в других странах земного шара. Здесь повсюду самою природою устроены самые привлекательные и уютные помещения, как бы особые комнаты, в отдельности для каждого народа и племени, и во всем характере страны господствует линия точных естественных границ или со стороны суши, или со стороны моря.

Эта географическая особность в распределении европейских народностей несомненно имела прямое влияние и на исторические начала западной жизни, особенно на широкое развитие начала индивидуальности и начала самобытности не только для каждого народа, но и для каждого человека. Как легко было найти между этих морей и заливов, посреди этих гор и долин, посреди всех этих отчетливых, ясных, резких и крепких изгородей природы, уютное местечко или для неприступного замка, или для свободного города и зажить особою и независимою ни от кого жизнью. Как легко было создавать здесь государство, сосредоточивать, прикреплять к месту, объединять жизнь человека и тем увеличивать, возвышать и распространять всяческие силы его развитая. Вот главная причина, почему на западе Европы существует столько государств, сильных и могущественных всеми дарами человеческого развития.

К этому присоединилось и еще великое счастье. Природа, разгородивши для западного европейского человечества прелестный, покойные, уютные помещения, как добрый хозяин, позаботилась и о том, чтобы эти помещения были наделены на большую часть года светлым небом и теплою погодою. Она не заморозила своего любимца лютым холодом и не сожгла его зноем азиатского или африканского солнца; она наградила его климатом умеренным и благорастворенным, который давал столько облегчений для жизни человека, что его свобода ни одного часу не оставалась в темном порабощении от простых физических препон существования. Западный человек никогда не был угнетен непрестанною работою круглый год лишь для того, чтобы быть только сытым, одеться, обуться, спастись от непогоды, устроиться в жилище так, чтобы не замерзнуть от стужи, чтоб не потонуть в грязи, чтобы заживо не быть погребенным в сугробах снега. Западный человек не знал и половины тех забот и трудов, какие порабощают и почти отупляют человека в борьбе с порядками природы, более скупой и суровой.

Все это, конечно, служило первою причиною, почему западный отдел Европы, этот сильно расчлененный ветвистый полуостров, сделался с древнейшего времени средоточием и гнездом культурной жизни всего человечества.

—–

   Совсем другое строение, другой склад материка и другой характер климата представляет восточная половина Европы, служащая основанием и как бы корнем для всего европейского полуостровья. Этот восток Европы заключает в себе обширную, почти круглую равнину, у которой горные цепи, Карпаты, Кавказ, Урал, как и морские берега у морей Балтийского, Каспийского, Белого, Азовского и Черного существуют только на далеких окраинах, так что все существо этой равнины уже географически представляет нечто весьма однородное, однообразное и нераздельное.

Равнина со всех сторон, особенно от берегов морей постепенно возвышается к своей средине. Здесь она образует как бы широкую грудь, обширную, однако вовсе незаметную высоту, с которой во все стороны изливаются большие и малые реки. В некотором смысле это наши Альпы, которые точно так же, как и в гористой Европе, делят всю страну на четыре довольно отличные друг от друга части, упадающие по странам света, на Север и Юг, на Восток и Запад. По справедливости эту возвышенность называют теперь Волжскою, именем самой большой реки, берущей отсюда свое начало, величайшей реки не только в нашей стране, но и в целой Европе.

В древности эта возвышенность была известна под именем Алаунских или Аланских гор, где жил народ Алауны, а по нашей летописи она прозывалась Оковским, Воковским, иначе Волковским {Оковской, но чаще Воковской и Волковьской, потом Влъковской и Волоковской. П. С. Р. Л. I, 3; V, 83; VII, 262. Позднее Волконской. Сравн. заметку Шледера (Нестор 1, 69), что “Олкос у Фукидида называется орудие для перетаскивания кораблей по сухому пути” (Волок).} Лесом. Можно толковать, что это был лес Волоков или перевалов из одной речной области в другую, так как, при сообщениях, суда и лодки обыкновенно волоклись, переволакивались здесь сухим путем, на колесах или на плечах.

Волга со своим бесчисленным семейством больших и малых рек и речек, служащих ей притоками, опускает равнину на восток к пределам Азии, к Каспийскому морю; Западная Двина — на запад — к Балтийскому морю; Днепр, а рядом с ним Дон опускают равнину в южные степи, к Черному и Азовскому морю; Северная Двина, текущая из северных озер, за верхнею Волгою, опускает весь северный край в северные степи или в моховые тундры, уходящие к Белому морю и Ледовитому Океану.

Равнина сходить от этой высокой средины во все стороны незаметными пологими скатами, отчасти увалами, холмами, грядами, нигде не встречая горных кряжей или вообще гористых мест, с которых по большей части несутся реки и речки западной Европы. В этом также существует резкое различие нашего востока от европейского запада. Тамошние реки по большей части низвергаются, ибо текут с высот в пять и в десять раз выше нашей высокой площади; наши реки, напротив того, текут плавно. Оттого они многоводны и судоходны чуть не от самого истока и до устья, между тем, как реки запада бывают судоходны только начиная со среднего своего течения.

Необычайная равнинность страны много способствует также и тому важному обстоятельству, что потоки рек, размножаясь по всем направлениям, образуют такую связную и густую сет естественных путей сообщения, в которой всегда очень легко найти переволоку в ближайшую речную область и из непроходимого лесного или болотного глухого места выбраться на Божий свет, на большую и торную дорогу какой-либо величавой и многоводной большой реки.

Это великое, неисчислимое множество потоков, доставляя почве изобильное орошение, придает и всей равнине особую физиономию. Потоками она вся изрыта по всем направлениям, и потому если, за исключением обыкновенных увалов, она и не имеет горных кряжей, зато повсюду, по руслам рек и речек образует в увалах береговые высоты, заменяющие горы и у населения обыкновенно так и прозываемые горами. Типом подобных Русских гор могут служить Киевские горы и даже в Москве Воробьевы горы. На таких горах построены почти все наши старые города, большие и малые. Показываются эти горы высокими горами особенно потому, что перед ними всегда расстилаются необозримые луговые низменности или настоящее широкое раздолье, чистое поле, уходящее за горизонта, так как вообще течение всех рек и речек, по большей части, сопровождается нагорным и луговым берегом, отделяющим увалистое пространство материка от обширных его долин и луговин.

Такая черта русской топографии доставляет и особую типическую черту русскому ландшафту, которого основная красота и прелесть заключается именно в этом сочетании высокого нагорного берега реки и широкого раздолья расстилающейся пред ним луговины. В своих существенных чертах этот ландшафт по всей собственно русской равнине одинаков. Тоже самое встречаем на севере, как и на юге, и особенно в средней полосе; одинаково, в самом малом объеме, на какой-либо малой речке, как и в величественных размерах берегового пространства на самых больших реках, на Днепре или на Волге. Различие заключается лишь в обстановке этих коренных линий ландшафта.

На Севере его окружает лес, на дальнем Юге степная бесконечная даль, а от величавости и ширины речного потока зависит большая или меньшая высота берега и большая или меньшая широта луговой низменности. Ландшафт родной природы такой же воспитатель народного чувства, как и вся физическая обстановка этой природы. Нет сомнения, что своими очертаниями он сильно действует и на нравственное существо человека, а потому чувство этого простора, чувство равнинное, быть может, составляет в известном смысле тоже типическую черту в нашем народном сознании и характере. Быть может оно-то в течение всей истории заставляло наш народ искать простора во все стороны, даже и за пределами своей равнины. Влекомый этим чувством русский человек раздвинул в несколько веков свое жилище от Киева и Новгорода до Тихого Океана и притом не столько завоеваниями, сколько силою своих промышленных потребностей и силою своего неутомимого рабочего плеча.

Вообще физиономия страны всегда в точности определяется своим ландшафтом. Если нам изобразят воды большой реки, пальму на берегу и вдали пирамиду, — кто не узнаете в этом малом облике древнего Египта, который нарисован здесь весь полный и со своею физическою природой и даже со своею историею, ибо пирамида есть выразитель всей истории Египта. Кто по верблюду или по оленю не угадает и не представить себе пустыню юга или пустыню глубокого севера, как и при виде оседланного слона с беседкою на его хребте и посреди изумительно роскошных, разнообразных и чудных форм растительности, кто не укажете, что это — Индия. Так точно, увидавши воды реки или озера и тут же где-либо на высокой обрывистой горе каменный замок, группу каменных построек с торчащими башнями, зубчатыми стенами, подъемным мостом, — кто не угадает, что это рыцарская Европа, Франция, Германия, Англия и т. д.

Наш русский видь точно также вполне выражается тою топографиею, о которой мы сейчас говорили и которая обыкновенно оживляется если не городом, или усадьбою, стоящими на крутом речном берегу, то порядком серых деревянных изб с их плетневыми постройками, раскинутых где либо по косогору или на привольном лугу и осененных Божьим храмом с золотистым крестом его высокой колокольни. Если только переменим порядок серых изб на мазаные и светло-выбеленные хаты, разбросанные в зеленой густоте верб и тополей, то они тотчас перенесут наше воображение тоже в родной край, в Малороссию, в южную Русь. Прибавив к этим двум основным обликам нашего жилья обстановку окружающей его природы или собственно его горизонты, кругозоры: к избам — косогоры и синеющие вдали леса, к хатам беспредельное чистое поле, покрытое растущими хлебами, и мы получим в общих чертах весьма существенную характеристику нашего родного землевида.

Но что особенно поражает в нашем равнинном землевиде так это окружающая его невозмутимая тишина и спокойствие во всем, во всех линиях: в воздухе и в речном потоке, в линиях леса и поля, в формах каждой деревенской постройки, во всех красках и тонах, одевающих все существо нашей страны. Как будто все здесь притаилось в ожидании чего-то или все спить непробудным сном. Само собою разумеется, что такой характер страны получается, главным образом, от ее неизмеримого простора, от ее беспредельной равнинности, молчаливое однообразие которой, ничем не нарушено ни в природе, ни к характере населенных мест.

К тому же именно в отношении малого, редкого населения наша страна всегда походила больше всего на пустыню. Людские поселки в лесных краях всегда скрываются где-то за лесами; в степных же, они, теснясь ближе к воде, лежат в глубоких балках, невидимые со степного уровня. Оттого путник, переезжая вдоль и поперек эту равнину, в безлесной степи или в бесконечном лесу, повсюду неизменно чувствует, что этот великий простор, в сущности есть великая пустыня. Вот почему рядом с чувством простора и широта русскому человеку так знакомо и чувство пустынности, которое яснее всего изображается в заунывном звуке наших родных песен.

—–

   Господином нашей страны и полным ее хозяином в отношении климата было конечно светлое и теплое солнце, дававшее всему жизнь и движенье. Но свое благодатное господство оно делило пополам с другим еще более могущественным хозяином нашей страны, которому в добавок отдавало большую половину годового времени. Имя этому другому хозяину было мороз. Это было такое существо, о котором рассказывали чудеса еще древние Греки. Их изумляло, напр., то обстоятельство, что если во время зимы в нашей Скифии прольешь на землю воду, то грязи не сделаешь, вода застынет; а вот если разведешь на земле огонь, то земля превратится в грязь.

От воды земля крепнет, от огня становится грязью — вещи непонятные и необъяснимые для обитателя мест, где снеговой и ледяной зимы вовсе не бывает. Во всей стране, говорит отец истории, Геродот, описывая только наши южные края, бывает такая жестокая зима, что восемь месяцев продолжаются нестерпимые морозы. Даже море (Азовское) замерзает и через морской пролив (Керченский) зимою ездят на тот берег повозки, а посреди пролива на льду происходить сражения {Это свидетельство отца Истории о восьми месяцах нестерпимой стужи именно в южном краю нашей страны может служить любопытным указанием, что климат нашего юга в течение 2500 лет значительно изменился в сторону тепла, что вообще наш север в значительной степени, так сказать, оттаял от ледяной коры, чему служат доказательством и оттаявшие Сибирские мамонты.}.

По причине лютой стужи в Скифии и скот родился без рогов, а лошади были малы ростом. От морозу лопались даже медные сосуды. Во времена Эратосфена в городе Пантикапее (теперешняя Керчь) в храме Асклепия находился медный, треснувший от мороза кувшин, с надписью, что он поставлен не в дар божеству, а только показать на уверение людям, какие бывают зимы в этой стране. Геродоту сами Скифы рассказывали, что на севере за их страною воздух наполнен летающим перьем, отчего нельзя ничего видеть, ни пройти дальше. По моему мнению, замечает Геродота, Скифы называют перьем густой снег, потому что снег походит на перье. Другие, позднейшие описатели нашей страны точно также с изумлением рассказывали многие басни о чудесах нашего мороза. По их словам уже не сосуды, а самая земля от морозу трескалась широкими расселинами; деревья расщеплялись от вершины до корня и т. п., так что самое имя Русской Страны прежде всего поселяло в тогдашних умах понятие о единственном ее властителе и хозяине, о лютом морозе.

Действительно, мороз, когда распространять свое владычество, превращал эту равнину и без того очень пустынную, в совершенное подобие всеобщей смерти. Самое имя мороз означает существо смерти. Но если при его владычестве помирала природа, зато во многих углах нашей страны и особенно ближе к северу оживали новою деятельностью люди. При морозе открывалась самая прямая дорога в такие места, которые до того времени бывали вовсе недоступны. Именно в Новгородской области нельзя было с успехом воевать, как только во время крепких морозов, в глубокую осень или в течение зимы. Самый сбор дани с подвластных племен начинался с Ноября и продолжался во всю зиму. Естественно, что тогда же открывались и прямые ближайшие торговые пути, особенно в северные глухие углы. Зима ставила путь повсюду; летом всякий путь шел только по большим рекам и конечно был труднее во всех отношениях.

По летнему сухому пути ездили разве в ближайшие места, ибо леса, болота, весенние разливы бесчисленных рек делали такой путь в далекие места совсем невозможным. Целые войска, шедшие друг против друга воевать, иной раз расходились в лесах по разным направлениям и не встречались на битву. Вообще в лесной северной стороне, весенние разливы рек чуть не на все лето покрывали поля, луга, леса сплошными бесконечными озерами, по которым нельзя было проложить себе дорогу ни на лодке, ни в повозке и которые в летнюю уже сухую пору превращались только в бесконечные же болота. Только один батюшка-мороз пролагал пути и дороги по всюду и возбуждал предприимчивого человека к деятельности, какая совсем была невозможна в другое время, кроме зимы. Однако эти пути-дороги открывались и пролегали не столько по замерзшим болотам, но главным образом по тем же рекам, по направлению их русла, которое, замерзая, давало твердую площадь для езды. В этом случае и малые реки, хотя бы и очень извилистые в своем течении среди дремучего непроходимого леса, служили надежною дорогою, чтобы выбраться на Божий свет.

Иное дело было в южной половине страны, в чистом поле, в широких степях. Здесь всякие походы открывались по преимуществу весною и совершались по сухому пути верхом на конях. Только весною широкая и далекая степь зеленела как поемные луга и представляла обильное пастбище для коней, как и для всякого скота, ибо горячее лето обыкновенно высушивало траву и устанавливало полную бескормицу. В зимнее время почва замерзала и оставляла под снегом скудный и тощий подножный корм, который еще не совсем легко было отыскать в степном пространстве. Стало быть, только весною в степи с особенною силою оживала деятельность человека, направленная впрочем больше всего на военные набеги и походы. Весною же по рекам поднимались и торговые караваны, сплавлявшие свое добро в Черное и Азовское море.

Таким образом торговое и военное сердце древней Руси, Киев, справивши в зимнюю пору все свои дела на севере, с весною отворял ворота на дальний юг и уходил или по Днепру на лодках в столицу тогдашней образованности и культуры, в богатый Царьград, или по чистому полю к синему Дону, громить идолище поганое, Печенегов и Половцев. К заморозкам все давно уже были дома и снова собирались в поход на дальний север. Таково было кругообращение южной, собственно Киевской жизни с древнейшего времени, с той поры, когда Киев стал Матерью Русских городов. Но таков был неумолкаемый перелив русской жизни и вообще с незапамятных времен. Лес и поле делили ее пополам и непрестанно тянули в свои стороны. То она раздвигалась широко и далеко до самых морей и до гор Кавказских и Карпатских, по полю, то уходила глубоко в северные леса, пролагая тесные и трудные пути тоже к морям. И долгое время совсем неизвестно было, где она сложится в живое, сильное и могущественное единство.

—–

   Собственно древнерусское жилье в нашей равнине, по своему географическому характеру, в действительности еще нашими предками делилось на лес и поле.

Именем Леса в особенности обозначались сплошные леса, покрывавшие северную сторону от Киева и Курска; но и все пространство на запад от Киева, не говоря о дальнем севере, а также и на восток, к Волге, тоже было покрыто лесами. Поле начиналось в полосе чернозема, еще с берегов верхней Оки и верхнего Дона, и особенно распространялось в полосе Киева, Курска, Харькова, Воронежа. Хотя полем обозначались вообще степные пространства, однако в русском смысле такие, где по местам росли тоже леса, ибо поле, как полое место, по начальному своему значению, всегда указывало, что где-либо в окрестности существует и лес. Такое именно поле вперемежку с лесами расстилалось от верховьев Дона, дальше к югу, до той полосы, где лесная растительность совсем прекращалась и где начиналась уже настоящая совсем безлесная степь. Черта этого степного пространства проходит по нижнему течению всех рек, впадающих в Черное, Азовское и в Каспийское море. Отсюда степи тянутся еще дальше на восток и теряются в бесконечном пространстве азиатских равнин.

В степи совсем безлесной лесная растительность держится только по руслу рек и речек и вообще по низменной долине их потоков, вбегая иногда в виде кустарника в близлежащие глубокие овраги или балки. Чем дальше к северу, тем эти луговые низины, овраги и балки полнее занимаются кустарником, который, еще дальше на север, принимает уже силу настоящего леса, и в полосе поля все леса обыкновенно держатся на таких низинах и оврагах, ибо только по ним распространяется из рек необходимая влага. В самой степи за недостатком этой влаги лесу вовсе не было; но зато по диким местам росли непроходимые терны и другие подобные кустарники и всю степь покрывала густая и высокая трава, разного рода бурьян, которая в глухих и непроездных местах уподоблялась лесу, так что всадник мог в ней скрываться и с конем.

Для овцы и рогатого скота, как и для всякого мирного и хищного зверя, здесь было полное раздолье. Оттого степью и владели по преимуществу кочевые племена, переходившие на приволье с места на место, следуя за своими стадами. Как скоро на одном месте весь корм был выеден, стадо само отыскивало другое место лучшей пищи и уходило дальше, за ним дальше переходил и пастырь-кочевник.

В отдалении от больших рек степь обыкновенно так ровна и открыта, как ладонь; приближаясь к рекам она бороздить свою поверхность множеством широких, глубоких отлогих оврагов или балок, поросших тоже густою травою, которые расходясь в разных направлениях все-таки под конец соединяются в одно общее русло и падают в реку.

Ясно, что такое устройство приречной степной поверхности зависело от весенних и дождевых потоков, направлявших свое течение в реку. В степи иной раз встречается целая система таких широких и отлогих оврагов, по которым тайно и невидимо с уровня степи можно проходить из одной далекой местности в другую, чем и пользовались кочевники и потом казаки, появляясь в иных случаях внезапно пред лицом неприятеля. Многообразное разветвление степных балок очень похоже на разветвление речных потоков на севере страны, с тем различием, что там повсюду встречаются свежепрорытые обрывистые берега не только при реках, но и при малых ручьях и оврагах, между тем, как степные балки, как мы упоминали, по большей части широко разложисты, походят больше на долины и всегда покрыты, как и самая степь, густою травою.

—–

   Прошли тысячелетия, но и до сего времени степь помнит своих первых обитателей. По ее широкому раздолью путник беспрестанно встречает там и здесь раскинутые группами или стоящие одинокими, так называемые в народе. Могилы или курганы, иногда поражающие своею огромною величиною, которая в иных курганах доходить слишком до 10 сажень и более отвесной высоты и до 50 сажень и более в поперечнике по подошве насыпи. Эти громадные могилы служат как бы маяками в беспредельной пустыни, оживляют ее ландшафта и будто живые существа что-то рассказывают и что-то думают о незнаемой истории своих строителей. Народ очень давно подметил впечатление, производимое на путника этими гигантами степной равнины и воспел его в своих песнях.

   Ой у поли могыла з витром говорила:
Повий, витре буйнесеньский, щоб я не чорнила!
Щоб я не чорнила, щоб я не марнила:
Щоб на мени трава росла, та ще й зеленила…
Й витер не вие, и сонце не грие,
Тильки в стену яры дорози трава зеление…

   По большей части и особенно громадные могилы, как и целые группы средних и малых курганов стоять на таких высотах, откуда во все стороны расходятся бесчисленные балки, то есть стоять, так сказать, на степных горах или взлобьях, называемых в нашей летописи и в Слове о Полку Игоревом шеломянем родственным слову шлем, шелом, а также и прямо горою в смысле высокого места. Надо полагать, что такие горы были родовые и на их высоте погребались родичи и вожди племени, которое занимало своим кочевьем близлежащие окрестности. Естественно также, что для степных обывателей курганы служили маяками, верстовыми столбами, по которым степняки распределяли и узнавали свои пути-дороги и свои жилые границы.

Вместе с тем и позднейшие кочевники всегда выбирали высокую могилу для расположения вокруг нее своего коша или временной стоянки. Тут они размещали свои повозки и палатки, строили даже хаты, а сверху кургана наблюдали за стадами. С большого кургана по прямой линии привычным глазом степняка можно ясно видеть очень на далекое расстояние.

Для кочевника во внутренней степи всего труднеё было добывать себе водопой. Колодцы, копани, или же родники, криницы, существовали на дне глубоких и далеких балок; поэтому и самое место коша обыкновенно выбиралось вблизи рек и речек или таких мест, где издревле существовали копаные колодцы и родники-криницы. Это было единственное недвижимое, не переносимое и не перевозимое имущество степняков, которыми обыкновенно пользовался каждый род особо, и из-за которого вероятно много происходило у них браней, ссор и междоусобий.

Существенная сила степной жизни для человека заключалась, однако, не в стаде, но в быстром коне. Это благородное животное для степняка являлось вторым его существом. Без коня он не мог ухаживать за своими стадами, пасти их и защищать от воров людей и от воров зверей. Притом степь, беспредельно-ровное и открытое пространство, нигде не представляет никакой защиты. Эту защиту возможно находить только в быстроте передвижения, ибо спрятаться от врага некуда и должно искать спасенья только в быстром беге коня.

В лесу каждое дерево каждый куст способствуют к обороне и могут укрыть всякий след. Но в степи все открыто и всякое движение на ладони. Ни засады, ни обороны устраивать негде и приходится бежать, уноситься на коне, что для кочевников с самых древнейших времен служило единственным способом всякой обороны. Зато кочевник так любил и уважал коня, что почитать беззаконным и бесчестным запрягать в повозку даже и негодного; на это искони были определены волы. Он и хоронил его вместе со собою, иногда укладывал его рядом возле себя.

—–

   По самой средине наших южных безлесных приморских степей, существовало одно место, которое все было покрыто лесом и у древних Греков так и прозывалось Илея, Лес, а по-русски Олешье. Это место находилось в устье Днепра, на левом, восточном его берегу, где и теперь существует на месте древнего, новый город Алешки {У Прокопия, писателя VI в., вся эта страна именуется Элиссиею, Эвлисиею. По другим писателям здесь существовав город Элиссос, обозначаемый на итальянских картах elexe, elice, erexe, erese (Древности Геродотовой Скифии. Выпуск II, Спб. 1872, статья г. Бруна, стр. XXVII), что все вместе, от VI до XIV века, только огречивает и олатынивает тоже самое коренное славянское имя Олешье. Ольха, Елоха в старинном топографическом языке означало болото, водяное, поемное место, покрытое кустарником и мелколесьем.}.

Лес отсюда простирался по Днепру и дальше к северу, особенно по течению р. Конки, от самого ее впадения в Днепр и по всем рукавам Днепра, образующим многочисленные широкие поемные луга, называемые плавнями. Затем все острова нижнего Днепра тоже были покрыты лесом, так что, особенно в глубокой древности, этот лес начинался почти от самых порогов и при устье обнимал все близлежащее заливные озера и Перекопские болота. В средние века здесь гнездился какой-то беспокойный народ, заставлявший много говорит о нем и о так называемых Меотийских, то есть здешних болотах, которые по тогдашним понятиям были одно и тоже с Азовским морем. Кочевники приходили в эти луговые и лесные места на зиму, ибо здесь, в низменных местах, близ моря и в лесу было теплее и представлялось больше защиты от зимних вьюг и ветров, как для скота, так и для людей. Хозяева близлежащих степей и теперь перегоняют сюда на зиму стада овец для более привольного корма и защиты от стужи.

Надо заметить, что в южной Русской речи такие поемные, покрытые сплошным лесом низины носят собственное название лугов. Внизу Днепровских порогов, где некогда существовала Запорожская Сечь, все низменное пространство Днепровских разливов, еще и теперь покрытое густым лесом, так и называлось: Великий Луг. В южном языке луг, стало быть, значит лес, совсем противоположно северному понятию о луге, как о голом, безлесном чистом месте. В таком различии смысла для одного и того же слова выразились только различные свойства степной и лесной природы. В южных полевых и степных краях лесная растительность, как мы говорили, держится по преимуществу только в низменных, сравнительно с другими наиболее влажных местах; оттого прямое понятие о луге, как о поемной низменности, перешло в исключительное понятие о всяком лесе.

—–

   Жизнь в чистом поле и жизнь в лесу воспитывали и самых людей весьма различно. Наше Русское Поле отличалось своею плодоносного черноземной почвою, вознаграждавшею всегда с избытком даже самый легкий труд земледельца. Оно лежало в климате более теплом, чем лесная сторона, и потому представляло множество облегчений и удобств для жизни, в иных случаях совсем устранявших особенную заботу о завтрашнем дне. Часто случалось, что сжиная свой хлеб, земледелец не заботился о будущем посеве, так как для такого посева бывало достаточно одной падалицы, то есть упавшего зерна при уборке, которое, вспаханное потом деревянным ралом, приносило на будущее лето тоже не малый плод. Так точно и все другие хозяйственные произрастания в изобилии давали плод каждому доброму и старательному и даже нестарательному хозяину.

Для скота всегда было приволье и корм на тучных лугах широкого поля. Устройство самого жилища вовсе не требовало от поселянина стольких трудов, забот и хлопот. Из хвороста и глины, перемешанной для связи с навозом, он лепил себе на нескольких столбах хату, покрывая ее пшеничною соломою или тростником. На южном солнце, чем дольше хата стояла, тем становилась крепче и суше, и никакие дожди ей не были опасны, ибо тоже солнце тотчас все высушивало.

На севере такая хата от вечной продолжительной мокроты разлезлась бы и развалилась бы по составам. Постоянное возобновление обмазки глиной, а для чистоты мелом, так легко, что этим делом издревле занимаются только женщины; они же наполовину строят и самую хату, ибо смазка из глины ее стен есть как бы наследственная их обязанность. Затем и известная чистота южных крестьянских жилищ вполне также зависит от неизбежного возобновления их обмазки глиною и особенно мелом. Простой мел играет здесь роль премудрого воспитателя, распространителя и охранителя крестьянской чистоты и опрятности, ибо выбеленная хата сама уже указывает, что всяческая грязь, как в северных избах, в ней непозволительна.

И всему этому главным образом способствует более теплый климат и более яркое и горячее солнце.

—–

   Как для степняка-кочевника его основную силу и второе его существо представлял конь, так и для степного земледельца, жившего в поде, истинною его силою и вторым его существом был сивый вол.

Без вола южный поселянин, как без рук, совсем пропал и погиб. Никакая лошадь в грязную погоду не вывезет по чернозему и самое себя; а вол ступает себе тихо и мерно и перевозит такие тяжести, каких и целый табун коней не сможет с места тронуть, не говоря о том, что поднимать под пашню плугом черноземную новину только и возможно в несколько пар волов.

Но вол, как второе существо южного человека, по необходимости вселял в своего хозяина и свои обычаи и нравы: свое упрямство, неповоротливость, медлительность, не только в поступках и действиях, но даже в мыслях и понятиях. Ни что вокруг не устремляло южного поселянина к быстрому соображению, к быстрой понимания, к быстрой догадке и сметке, чем в особенности отличается северный поселянин. Хозяйство южного человека все проходило на волах, тихо, спокойно и медленно. Он никогда не испытывал особенно горячей поры в своих работах и заботах; его существование вполне было обеспечено его мягкою, доброю, нежною природою. Оттого и самая его песня звучит больше радостью, любовью, беззаботным весельем, чем тяжелым трудом и тяжелым горем жизни, оскорбленной самою природою.

Но и на юге среди чистого поля и широкого раздолья, посреди благодатной природы, долгое время существовало свое горе, хотя и не такое обидное, какое дается со стороны природы, которое побороть нельзя, которое безвыходно и приводить человека в отчаяние. На юге с этим горем можно было бороться, можно было его победить. И однако целые века его победить было невозможно; целые века оно отравляло и разоряло южную жизнь и не давало ей собираться в живое, могущественное единство.

Южное Русское Славянство своими широкими полями прилегало, как мы говорили, к безводной степи, где нельзя было заниматься земледелием и где по этому странствовали только одни кочевники. Эти-то кочевники, это идолище, чудище поганое, никогда не давало покоя обитателю нашего поля,

Выждав время и удобный случай, оно внезапно набрасывалось на полянина-земледельца, грабило его, сжигало его хаты, угоняло скот, уводило в плен людей. В этих обстоятельствах не помогали иногда и крепкие города. Очень естественно, что южный земледелец должен был жить всегда наготове для встречи врага, для защиты своего паханого поля и своей родной земли. Важнейшее зло для оседлой жизни заключалось именно в том, что никак нельзя было прочертить сколько-нибудь точную и безопасную границу от соседей степняков. Эта граница ежеминутно перекатывалась с жеста на место, как та степная растительности которую так и называют Перкати-Поле.

Нынче пришел кочевник и подогнал свои стада или раскинул свои палатки под самый край паханой нивы; завтра люди, собравшись со силами, прогнали его, или дарами и обещанием давать подать удовлетворили его жадности. Но кто мог ручаться, что после завтра он снова не придет и снова не раскинет свои палатки у самых земледельческих хат. Поле, как и море — везде дорога и невозможно в нем положить границ, особенно таких, которые защищали бы, так сказать, сами себя. В таких обстоятельствах очень естественно, что население в иных, наиболее бойких местах, выставляло живую границу из людей, всю жизнь отдававших полевой войне.

Естественно, что в иных местах население по необходимости становилось Казаком, почти таким же разбойником-степняком, от которого должно было защищаться. Таким образом на полевой нашей окраине с незапамятной древности должны были существовать дружины удальцов, не принадлежавших ни к земледельцам, ни к кочевникам, а составлявших особый народ, даже без названия, от чего и в нашей летописи есть только слабые намеки на его существование. Свое название эти дружины получали больше всего от тех мест, где они скоплялись, и откуда особенно распространялась их удалая воинственная сила. На памяти нашей истории они назывались бродниками, быть может от слова бродить, тоже что и кочевать, или от сброда, от собрания всяких людей.

Потом они стали прозываться Черкасами, от места ли или от свойства своей жизни, неизвестно. Наконец эти удальцы получили имя Казаков, тоже не совсем объяснимое, что оно, первоначально означало. По всему только видно, что этот народ нисколько не заботился о своем имени. Живя за Днепровскими порогами, он назывался Запорожцем; живя на Дону, он назывался Донцем. Но любопытно, что еще при Геродот, за 450 лет до Р. X., на нижнем Днепре, который тогда назывался Борисфеном, жили Борисфениты-Днепровцы, а при Птолемее, в половине второго века по Р. X., на повороте Дона жили Донцы-Танаиты. Отчего те и другие прозывались исключительно по имени рек, когда рядом с ними существовали обитатели, называвшиеся своими именами? Не существовало ли и в те времена той же самой причины, что это были люди, не принадлежавшие к какому либо особому племени, а составлявшие собственно сброд людей от всяких племен?

Как бы ни было, но происхождение нашего казачества должно уходить в глубокую древность, ибо оно, казачество, есть так сказать неизбежное физиологическое явление древнейшей жизни наших украинцев, вызванное на Божий свет их географическим положением и ходом самой истории. Круглая беззащитность широкого чистого поля создавала по необходимости своего рода защитника; страх от внезапного набега врагов создавал из украинца всегдашнего воина, который по необходимости промышлял тем же, чем промышляли настоящие степняки-кочевники. Таким образом жизнь в чистом поле, подвергаясь всегдашней опасности, была похожа на азартную игру. “Либо пан, либо пропал, — разносилась там в народе пословица, вполне выражавшая состояние тамошних дел.

Лесное место вблизи устья Днепра, о котором мы говорили, было постоянным и как бы природным казацким гнездом, с незапамятных времен. Казачество здесь нарождалось, беспрерывно возобновлялось само собою, постоянным приливом всяких людей от разных сторон, или прямо искавших нового счастья, или убегавших от домашнего несчастья, от уголовной беды, от отцовской или властелинской грозы и от множества подобных причин.

—–

   Не то было в нашей северной лесной стороне. Она тоже жила рядом с диким варварским населением, иногда бок о бок с каким-либо Соловьем-Разбойником, сидевшим на двенадцати дубах и не пропускавшим мимо себя ни конного, ни пешего. Но в лесу не то, что в чистом поле: здесь везде можно устроить засаду и везде можно спрятаться. Здесь, забравшись в какую-либо трущобу, можно так ее укрепить и защитить, что она не убоится никакого врага. Здесь вообще работою и трудом неуклонно можно подвигаться вперед и вперед, можно распространять свои границы, хотя исподволь, шаг за шагом, но зато твердо, определенно и точно, потому что здешние границы, не так как полевые, менее подвижны и переходчивы от завоеваний врага.

В лесу, что бывало сделано в смысле оседлости и устройства прочного жилья, то пускало глубокие корни и вырвать их было не легко. В нем конечно нельзя с таким раздольем, как в степи, в поле, зайти очень далеко, унестись в любую сторону и потерять даже собственный след. В нем, напротив, только по проложенному широко и глубоко следу и возможно какое либо движение. Зато однажды, хотя и с трудом, проложенный путь в лесу становился на долгое время неизменною и прямою дорогою ко всяким выгодам и облегчениям жизни.

Лес, по самой своей природе, не допускал деятельности слишком отважной или вспыльчивой. Он требовал ежеминутного размышления, внимательного соображения и точного взвешивания всех встречных обстоятельств. В лесу, главнее всего, требовалась широкая осмотрительность, ибо крутом существовало не одно идолище поганое, а слишком много предметов, которые столько же, как и подобное чудище, препятствовали движению вперед. От этого у лесного человека развивается совсем другой характер жизни и поведения, во многом противоположный характеру коренного Полянина. Правилом Лесной жизни было: десять раз примерь и один раз отрежь.

Правило Полевой жизни, как мы упомянули, заключалось в словах: либо пан, либо пропал. Полевая жизнь требовала простора действий; она прямо вызывала на удаль, на удачу, прямо бросала человека во все роды опасностей, развивала в нем беззаветную отвагу и прыткость жизни. Но за это самое она же делала из него игралище всяких случайностей. Вообще можно сказать, что Лесная жизнь, воспитывала осторожного промышленного политического хозяина между, тем как Полевая жизнь создавала удалого воина и богатыря, беззаботного к устройству политического хозяйства.

К тому же для Полянина, жившего в довольстве со стороны природной благодати, не особенно требовалась помощь соседей. Он к ней прибегал только в военных случаях, но в мирной повседневной жизни он и на малом пространстве легко мог завести такое сильное и обширное хозяйство, что оно вполне его обеспечивало. Оттого в его сознании не большую цену имела мысль устраивать свою землю по плану одного общего хозяйства, по плану одного господарства, государства.

В поле каждое, даже мелкое хозяйство могло, спустя рукава, существовать особняком, ни в чем независимо от других. В лесу и это обстоятельство действовало иначе. Там и люди во многом вполне зависели друг от друга. Природа их теснила со всех сторон. Необходимый простор для действий жизни добывался даже и в малых делах, только при помощи общего союза и соединения, по той причине, что ни одно хозяйство там не было полно: всегда чего-либо недоставало и что необходимо было доставать у соседа. В одном месте было много лесного зверя или рыбы в водах, за то не было хлеба; в другом был хлеб, за то не доставало материалов для одежды и т. д. Поле в этом случае представляло больше полноты и круглоты, даже и для малого хозяйства. Потребности и нужды его обитателей удовлетворялись легче и независимее от соседей, и потому каждая отдельная Земля там в полной мере была самостоятельным господарством.

К этому присоединялась еще едва ли не самая важная причина, почему южные Славяне искони жили в раздельности и сохранили навсегда стремление жить особняком. Все речные области в полосе Поля по природе были раздельны между собою, все главные реки текли оттуда в море, каждая особо. Поэтому Днестр, Буг, Днепр и Дон очень рано собирают на своих берегах вполне независимый поселения, которые нисколько не нуждаются друг в друге и действуют всегда особняком. Днестр нисколько не зависел от Днепра, а Днепр от Дона.

Между тем все реки северной страны постоянно находились в зависимости от соседей и посредством устьев и переволоков все сплетались в одну связную и плотную сеть, что необходимо должно было выразиться и в характере населения. Несмотря на природную отдельность Новгородской речной области, она в своих границах крепко связывалась со всею Волжскою областью, а на Волге господствующее положение было занято Окою, так как по ней шло к Волге древнейшее население восточных Славян, первых колонизаторов здешнего края, удалявшихся сюда добывать себе хлеб не войною, а земледельческою работою. На притоках Оки естественно и возникла хозяйственная сила всего северного Славянства, очень легко собравшая потом все раздельные Земли в одно общее хозяйство-господарство.

—–

   Мы уже обозначили, что Алаунская или Волжская возвышенность распределяет всю страну в общем географическом смысле на четыре главные доли, соответственно странам света, но точнее на несколько речных областей, спадающих с этой высоты в весьма различных направлениях. Притом этою одною высотою еще не вполне определяется распадение речных областей в разные стороны. Несколько южнее и восточнее Волжской возвышенности, существует другая возвышенность, которую можно обозначить Донскою, так как с нее на юг течет Дон со своими притоками, а на север Ока также со многими притоками. Эта самая возвышенность, проходя от запада к востоку, от Орла до Самары, бок о бок с течением верхней Волги до Камы, заканчивается на Волге Самарскою Лукою. С нее на север и на юг, кроме Оки и Дона, текут многие другие значительные реки, притоки Оки, Волги и Дона.

Таким образом по направлению этой возвышенности Русская Страна делится собственно на две почти равные половины: северную и южную. От этого водораздела к югу и начинается Поле, а к северу идут сплошные Леса.

В южной половине все важнейшие реки, начиная от Днестра и даже самая Волга, текут на юг, хотя и поворачивают к востоку, огибая каменную гряду южных степей. В северной половине большая часть главных рек течет на север и только одна Волга течет прямо на восток, направляя за собою и все свои притоки.

Реки — земные жилы, артерии, но еще правдивее они могут так называться в этнографическом и историческом смысле. В какую сторону они текут, в ту сторону течет и народная жизнь. Поэтому весь наш юг, протекая своими реками в моря Черное, Азовское и Каспийское, уносил туда и все стремления южного народа. с самых древнейших времен, как увидим, еще от времен Киммериан, южное население постоянно отливало более или менее сильными потоками во все окрестные места Черного и даже Каспийского моря, не говоря о ближайшем Азовском, которое для этого населения искони было внутренним озером.

Вот по какой причине древность очень хорошо знала, где находится Скифия, а средний век очень твердо помнил, что в этом углу существуют Меотийские болота, Азовское море с близлежащими заливами Гнилого моря и Днепровским Лиманом, откуда подымаются не только туманы, но и страшные силы варварских набегов. О другой стороны и варвары, населявшие наши южные реки, очень хорошо знали, что на том берегу Черного моря существуют богатые города, что за Кавказом к Каспийскому морю прилегают очень богатые торговые и промышленные, счастливые области, в которых реки текут медом в молочных берегах.

Само собою разумеется, что нашим варварам не пришло бы в голову, что существуют на свете такие страны, если б не рассказали им об этом греческие же города, сидевшие по нашим же морским побережьям. Нет сомнения, что эти торговые города из зависти, из соревнования, из-за какой либо обиды, указывали не только пути, как туда проникать, но основательно объясняли и все обстоятельства, в какое время выгоднее сделать нападение.

Как бы ни было, но наш Полевой и Степной приречный юг очень хорошо знал не только плавание на тот берег Черного моря, но и все тесные ущелья Кавказских проходов, когда набег предпринимался сухим путем. Он вообще смотрел на эти южные загорские и заморские страны, как мы теперь смотрим на Запад Европы. Там живет образованность, высшая культура, т. е. живет богатство, довольство жизни, даже роскошь. Мы теперь уносимся в Европу для приобретения этой образованности, для приобретения познания, просвещения и всяких плодов цивилизации. Древний наш варвар уносился на Черноморский и Закавказский юг тоже для приобретения плодов развития, но одних только материальных, и приобретал он их не уплатою собственных денег, а мечем и грабежом. Конечно, и его вызывала к походу та же сила, какая двигает и нами — бедность, недостаток потребных вещей.

Таким образом народный стремления нашего юга, кому бы они не принадлежали, Славянам или другим народам, постоянно были направлены к югу же. Естественно, что они должны были окончиться водворением у нас южной цивилизации, как и случилось уже на памяти наших летописей, когда наконец всенародно была принята нами Христова Вера.

Как увидим, вся история нашего юга, то есть вся его жизнь действовала именно в этом направлении. Коренною силою этой истории с незапамятных времен был Днепр. Его правою рукою был Днестр, а левою Дон. С Днестра шла дорога за Дунай, куда главным образом и теснился избыток нашего населения; с Дона пролегала дорога и на Волгу в Каспий, и к Кавказским горам, куда тоже постоянно теснилось Донское население.

—–

   Южная наша история однако сильно тянула также и на Запад Европы, не смотря на то, что в эту сторону отсюда не было речной большой дороги, а лежал здесь сплошной и высокий материк, с которого все реки текли в нашу же равнину, одни в область Днепра, другие в Дунай и в Черное море. Но по верховьям этих рек существовала на Запад сухопутная дорога, которая в сущности была перевалом, переволоком из наших речных областей в речные области западного Славянства.

Этот перевал протягивался по предгорьям и по направлению Карпатского хребта, серединного места для всех Славянских племен. С него, как из одного узла, реки направляются и в нашу сторону, и далеко на северо-запад, в сторону Балтийского моря. Здесь вершина Черноморского Днестра очень близко подходить к вершине Сана, верхнего притока Балтийской Вислы, и к вершине Западного Буга, среднего притока той же Вислы. Отсюда же несколько дальше берет начало сама Висла и рядом с нею Одра (Одер), важнейшие Славянские реки Балтийского Поморья, отделяющие полуостровной Запад Европы от Восточной ее равнины. Таким образом, на этом перевале самою природою связан узел Славянской жизни, направлявший свои нити к двум знатнейшим морям. Вот почему на этом самом перевале или вообще вблизи него начинается и древнейшая история Славян.

Карпатские горы в некотором отношении были в свое время Славянским Кавказом. Здесь с незапамятных времен крепко держался корень всего Славянства; отсюда он отделял стволы и ветви по всем направлениям. По крайней мере в древнейших преданиях Славянства о своем происхождении северные племена указывают обыкновенно на Юг, южные — на Север; и те и другие, как на свое средоточие, на прикарпатскую страну. Самое имя Карпат олатынено из Славянского Горб-Гора. Для Славянства Карпатские горы всегда были природною твердынею, крепкою и надежною опорою в борьбе с иноплеменниками.

Карпатский перевал служил, как мы сказали, сухопутною дорогою из нашей страны в собственную Европу. Он в восточной половине искони заселен был русским племенем и посредством двух больших речных путей к Балтийскому морю, по Висле и Одре, связывал интересы Черноморья с Варяжским морем. По многим намекам истории видимо, что на Балтийском Поморье, в иных случаях, хорошо знали, что происходило на Черном, а на Черном море тоже хорошо знали, что и на Балтийском Поморье живут родные же люди. Вообще, владея Карпатским перевалом, русский Днестровский и Днепровский юг должен был иметь хорошие сведения об этом Славянском Поморье, а Поморье со своей стороны не могло не знать Балтийской дороги к нашему Русскому северу.

Славянская жизнь, таким образом, особенно во времена так называемого великого переселения народов, много ли, мало ли, но двигалась вокруг и по нашей равнине, от Карпат Вислою и Одрою в Балтийское море, оттуда в Неман, в Двину, в Неву, на Волхов и Ильмень, а с Ильменя в Днепр на Черное море и к тому же Карпатскому хребту.

—–

   Северная половина Русской Страны по течению рек распределяется собственно на две области. В западном ее углу все реки текут к северу, отчасти в Балтийское море, отчасти в Финский залив и Ладожское озеро и на дальнем севере — в Белое море. Это область больших озер и морских заливов. Здесь уже в 9 веке Славянское население сосредоточивалось в особую силу на озере Ильмене, в серединном месте всего края, если отделить от него Беломорскую сторону, которая составляла только его промышленный придаток, как бы отхожую пустошь. Озеро Ильмень, по южному Лиман, служить в действительности Лиманом или широким устьем для множества рек. Одному летописцу старые люди сказывали, что в Ильмень течет 300 рек.

Естественно, что все эти реки, протекавшие к одному устью, связали и самое население в одно целое, которое, как племя, носило собственное имя Славян. А если имя Славяне, как очень вероятно, прежде всего показалось на западе вместе с именем Немец-Германец, в той стране, где Славяне, гранича с Немцами, хотели себя обозначить Словесными, в противоположность Немым-Немцам, то это обстоятельство может указывать если не в полной мере, то весьма значительною долею на западное происхождение Новгородского Славянства, именно с Венедского Птолемеева залива, от устьев Одры и Вислы, отчего соседние Чудь-Эстонцы и до сих пор называют Русских Виндлайнэ, Венелайнэ. Поморских Славян, конечно, занесла в нашу страну торговля меховым товаром.

Несомненно, что они первые, при помощи нашего Славянства, открыли путь из Варяг в Греки. Когда это случилось, история не помнит, но вероятное соображение всегда останется на стороне того предположения, что одноплеменникам пролагать путь по своей же земле было естественнее, чем пускать по ней чужой народ, Готов или Норманнов. Во всяком случае это совершилось еще за долго до известного начала нашей истории, о чем подробнее мы будем говорить в своем месте.

Итак Ильменская область вместе с областью Кривичей, живших на верху Западной Двины, тянула больше всего в Балтийское море и, стало быть, на запада, в Европу. Однако этот путь в Европу был так крив и обходист, что никак не мог принести нам той пользы, какую следовало бы ожидать. Вернее сказать, это было из нашей страны волоковое окно в европейскую сторону, сквозь которое стесненным путем и проходили наши связи с европейским миром. В последствии это окно было совсем даже закрыто, заколочено европейскими врагами.

Но надо сказать, что это окно потому и существовало, потому и возродилось на этом месте, что в нем имело нужду больше всего европейское же побережье Балтийского и Немецкого моря, Ильменские Славяне в этом случае были только посредниками торговли между европейским севером и внутренними областями нашей страны. Притом в Старой Ладоге, древнейшем поселении наших Славян у входа в Балтийское море, и в Новгороде, который, быть может, был только Новою Ладогою, европейцы, по крайней мере Скандинавы, получали не одни меха: сюда привозились и греческие, и восточные товары, особенно дорогие цветные ткани, шелковые, золотные, шерстяные, и различный индейские пряности, которые на дальнем европейском севере представляли вообще большую редкость. В Новгороде такие товары могли появляться только посредством его сношений по Волге с далеким востоком, а по Днепру с греческими городами, по крайней мере с Византией.

Поэтому открытие пути из Варяг в Греки по Днепру должно относиться к очень давнему времени, ибо в 6-м в. по всем признакам он несомненно уже существовала. Отсюда становится очень понятною необыкновенная тесная связь Новгорода с Киевом, которою прямо открывается наша история еще при Рюрике. Отстранивши ученые предрассудки о том, что не только торговле, но и всему нас научили Варяги-Скандинавы, мы, на основании разнородные свидетельств древности, легко можем сообразить, что этот путь впервые был проложен и наторен, как привычная тропа, никем другим, как исключительно самими же Славянами, жившими по сторонам этого пути. Они первые повезли и свои, и греческие, и восточные товары на потребу бедному Скандинавскому северу и конечно первые же рассказали Варягам-Норманнам, сюда явившимся, что пройти здесь можно и очень легко.

Греческий путь по нижнему Днепру известен был еще Геродоту, писавшему свою историю за 460 лет до Р. X. Можем полагать, что и тогда уже существовало на Днепре, в Киевской стороне, какое-либо средоточие для обмена греческих произведена на туземные товары, так как Геродот прямо и точно говорит, что здешние туземцы торговали хлебом. Был ли то Киев или другой какой город, это все равно. Но Киев, находясь так сказать на устье множества рек впадающих перед ним в Днепр, составляя узел для всего Днепровского семейства рек, должен был возникнуть сам собою, по одним естественными) причинам, как складочное место для Днепровского севера, смотревшего отсюда прямо на Греческий юг, ибо здесь Днепр делился как бы пополам между севером и югом. Киев таким образом создан был потребностями и нуждами северной стороны, которая, кроме других предметов, прежде всего нуждалась в хлебе, так как в хлебе же нуждались и греческие черноморские города.

Киев зародился на границе Леса и Поля и потому всегда служил сердцем для сношений славянского севера и греческого юга. Когда в этом сердце затрепетала народная жизнь, то естественно, что к нему потянул и Ильменский край, и дорога из Черного моря в Балтийское проложилась сама собою без всякой указки со стороны какого бы то ни было чужого народа. Прямее всего дорога лежала по Западной Двине в Березину, а также и по Неману через Вилию в ту же Березину и оттуда уже в Днепр. Так и было в самом начале, когда Березина почиталась верхним Днепром и давала всему Днепру имя Борисфена. Это было во времена Геродота. Но во времена Птолемея, в половине второго века по Р. X., то есть, спустя 600 лет после Геродота, открывается и настоящий Днепр, текущий с Волжской возвышенности.

Это означало, что по крайней мере с этого уже времени открылся и самый путь из Варяг в Греки, то есть путь от Ильменской стороны, который после, не смотря на кривизну и дальний обход, перед Березинским путем получает преобладающее значение. А это со своей стороны может свидетельствовать, что Ильменская Страна, была способнее вести мирное дело торговых оборотов, по той, конечно, причине, что ее стал населять промышленный Славянский народ, пришедший на озера и в непроходимые болота разумеется не столько для земледелия, сколько именно для торгового и всякого другого промысла. Этот народ мог двигаться сюда не иначе как с Днепровских же притоков, но, судя по имени Славян, он мог получить значительное приращение, как мы сказали, и из-за моря, со Славянского Поморья между Лабой, Одрой и Вислой.

Новгород, подобно Киеву, также стоит на устье многих рек и является таким же узлом для этих рек, текущих от Днепровской стороны к северу. Эти две речные области отделяются друг от друга только Волоковским лесом, Алаунскою возвышенностью, на которой и господствовало от древнейших времен наше Северное Славянство.

Отсюда ему открывалась новая дорога прямо на Восток, по руслу Волги. Естественно, что и по этой дороге Русское Славянство начало свои пути тоже в очень отдаленное время. Оно двигалось по этому пути и с верху, из Леса Волхов или Волоков, и с южного бока от Днепровской Десны прямо по Оке, стало быть, прямо к средней Волге. Течение Оки до ее впадения в Волгу равняется течению до того же места самой Волги. В этом углу между двух потоков Оки и Волги очень рано образовалась область Ростовская, которая своим именем Ростов показывает однако, большое родство с Днепровскою Росью и ее притоком Ростовицею, почему можно заключить, что и самое имя Рось, Росса в древнее время тоже произносилось, как Рост. Можно гадать, что Ростов приволжский получил начало еще в то время, когда по всей нашей стране господствовало имя Роксолан, которые, если хаживали на самых Римлян за Дунай, то очень могли ходить и на север к Ростовской Волге.

Как бы ни было, но русло Волги и русло Оки с незапамятных времен сделались поприщем для Славянской предприимчивости, пробивавшейся по этой широкой дороге дальше к Востоку. В начале нашей истории Руссы были уже свои люди в Волжской Болгарии, близ устья Камы; были свои люди и в далекой Астрахани, в устьях Волги, на Каспийском море.

Есть соображения, как увидим, что дорога в Каспийское море с глубокого севера существовала еще при Александре Македонскому. Тогда было известно, что из Каспийского моря можно проплыть узким проливом в Северный Океан, который по тогдашним понятиям начинался от Балтийского побережья. Это была географическая ошибка, возникшая однако не без причины, а именно потому, что таким путем по Волге-Каме, по всему вероятию, на самом деле проходили в северные моря.

—–

   Стоит только побывать на Волге чтобы увидеть, что промышленные силы, народа нигде не могли найти лучшего и способнейшего места для своих действий. Природа здесь, хотя и не столько благодатная, как на Днестровском, Днепровском и Донском юге, но вполне обеспечивающая всякий труд частью даже и земледельческий и особенно промысловой. Естественные богатства всего края, самые разнообразные, начиная от лык и оканчивая железом, а при этом открытые во все стороны пути сообщения по бесчисленным речным системам, доставлявшие скорую возможность сбыта, ожидали только рабочих и сметливых рук, которые и явились здесь со стороны Оки и со стороны верхней Волги.

Таким образом в очень давнюю пору здесь произошло смешение племен Русского Славянства самих по себе, а также с Финскими племенами Веси, Мери, Муромы, Мещеры, в одно новое племя, которое в последствии стало именоваться Великорусским. Пришедшие сюда Вятичи с Оки и Радимичи от Сожа, Кривичи с верхнего Днепра и Славяне-Новгородцы от Ильменской стороны слились в один народ, превративший мало помалу все Финское население страны в чистое Славянство. Они пришли сюда кормиться работою. А так как и в здешних местах на земледелие надежда была не великая, не то, что на юге, в поле, то весь их смысл устремился на разноличную обработку всяких других земных даров и всего того, что только было потребно населенно близкого и далекого Поволжья.

По этой причине с незапамятного времени здесь явились целыми деревнями и даже целыми городами плотники, каменщики, кузнецы, кожевники, ткачи, лапотники, сапожники, мельники, коробейники или сундучники, огородники, садовники и т. д. Словом сказать, здесь для Русского Славянства образовалась сама собою как бы особая ремесленная и промышленная школа, где были бы способные руки, а выучиться было можно всему на свете. Естественно, что накопленный товар, как и накопленное знание всякого мастерства и ремесла требовали разноски и распространения их по всем местам, где что надобилось. Отсюда сама собою возникала торговая предприимчивость и странствование за работою рабочих артелей и за товаром и с товаром купецких артелей, так что население становилось по необходимости кочевым, по крайней мере в смысле постоянного ухода на промысел, на торг, на работу.

Особая подвижность и предприимчивость жизни на мирном поприще промысла и работы развивала в здешнем народе не только особую ловкость и сметливость во всяких делах, но и особую потребность в житейском порядке и в правильном устройстве хозяйства, без чего и на самом деле ни торг, ни промысл и никакая работа идти не могли.

Вот по каким причинам далекая Суздальская сторона в нашей земле и в нашей истории очень рано без всяких воинственных походов и завоеваний становится очень сильною, господствует над остальными княжествами, а потом втягивает в свое русло и всю историю Русской страны. Сила Суздальской земли была сила промысла и работы, а стало быть и сила устроенного хозяйства. Ее победы над остальными силами земли были победами рабочего, промышленного и торгового плеча над владычеством исключительно военно-дружинных порядков, установленных больше всего силою одного меча и мало заботившихся об устройстве прочного хозяйства, не для себя только, но и для всего народа.

Таким образом этот, сравнительно невеликий, угол между Окою и Волгою сам собою возродился в великую земскую и государственную силу всей Русской Земли, стал ее настоящим сердцем, от которого естественно сделались зависимыми и все другие близкие и далекие края Руси. Все политические победы этого угла совершились только потому, что была велика его промышленная способность и сила.

Рядом со суздальскою страною, в незапамятное тоже время, образовалось народное Славянское средоточие на перевале из средней Оки к верхнему Дону. Это была Земля Рязанская, очень плодородная и богатая всеми теми дарами природы, каких искони требовал в древнее время Боспорский греческий юг, а в последствии Генуэзская торговля, почему мы можем гадать, что существование в этом крае всякого промысла принадлежит к самым давним временам, о которых история оставила нам одни только намеки.

—–

   От впадения Оки Волга продолжает свое течение дальше на Восток до самого впадения Камы. Там она круто поворачивает к югу, отдаваясь направлению Камы, которая течет прямо от севера. Кама такая река, что во многом поспорить с Волгою. Она гораздо полноводнее Волги, течет быстрее Волги, вода в ней чище и лучше Волжской, оттого и ее рыба предпочитается Волжской. Все это приводить к тому, что неизвестно, Волга ли течет дальше впадения Камы или это сама Кама, текущая по собственному направлению от севера на юг, в которую Волга впадает почти под прямым углом с запада. Это тем более сомнительно, что отсюда начинается совсем иной мир жизни, более соответствующий Камской области, чем Волжской, от ее истоков. В древние времена, — особенно Каспийские жители на самом деле нижнюю Волгу почитали продолжением течения Камы.

У них на это были еще и те поводы, что в верху Камы, вообще по близости Урала, тогда существовала страна весьма богатая и промышленная, известная впоследствии, в 9-м в., под именем Виармии, Перми, которая вела с прикаспийскими восточными землями весьма деятельный торг. Еще Геродот за 450 лет до Р. X. рассказывал об этой стране чудеса. В то время сюда направлялся греческий торговый путь за золотом. Геродот прямо говорит, что золото получалось со севера, отсюда. Здесь где-то чудовища Грифы стерегли это золото. Конечно это был только главнейший товар, с которым рядом вывозились и другие металлы, а также дорогие камни и вместе с тем дорогие меха.

Вот предметы, привлекавшие сюда еще античный мир. И естественно, что с того времени должно считать и начало здешней промышленности, именно горной, оставившей в Уральских горах очень заметные памятники своих работ при добывании металлов, так же как и многочисленные памятники своих жилищ по течению Камы и по Уральским ее притокам. Геродот знал здешний народ Иссидонов; имя этого народа по всему вероятию сохраняется доселе в имени реки Исети, текущей с Уральских гор к востоку в р. Тобол от того самого места, в горах, где берет начало р. Чусовая, текущая на запад и впадающая в Каму повыше теперешней Перми. Здесь по этим обеим рекам и существовало промышленное сообщение Европы с Азиею. Царство здешнего промысла распространялось на все течение Камы и, несомненно, притягивало к себе и верхнюю Волгу, отчего вблизи впадения Камы с давнего же времени устроилось то же очень промышленное население, впоследствии царство Болгарское, явившееся по всему вероятию наследником древнейшего приуральского промысла.

Можно полагать, что при Геродоте греческий путь к Уралу от греческого города Ольвии, в устье Днепра, пролегал по Днепру на Киев, потом по Десне и по Оке на Волгу и до устья Камы. Геродот вообще, как купец, не сказывает, по каким местам в нашей стране шла эта дорога, но говорит, что ходившие по ней Скифы и Греки употребляли семь переводчиков для семи языков, живших по дороге. Этот Днепровский путь мог существовать независимо от греческой же дороги из Боспора Киммерийского по Дону до Царицынского перевала в Волгу, где, по Геродоту, существовал богатый деревянный город Гелон. Геродот не даром же знал народ Чернокафтанников, живший в полосе Чернигова, Курска и Воронежа, следовательно и в Рязанской области. Эти знакомые Геродоту Чернокафтанникп могут также указывать, что существовал и еще путь вверх по течению Дона на перевал через Рязанскую область в Рязанскую и Муромскую Оку. Что этот путь существовал по крайней мере в половине второго века по Р. X., на это, как увидим, есть довольно ясные показания.

Если все это было так, то верхние земледельческие Скифы — Днепровские Славяне еще тогда начали заселять область Оки и двигаться к Нижегородской Волге. Мы увидим, что в подтверждение этому у Геродота существует особое, весьма важное свидетельство.

Так было или иначе, но достоверно только одно, что почти за пять веков до Р. X. по нашей стране от Днепра и Дона проходила торговая дорога к Уральским горным богатствам, которая по естественным причинам должна была многому научить здешнее население и вызвать в нем хотя в малой мере тот же предприимчивый и торговый дух, какой проносился здесь караванами из греческих Черноморских городов.

История Камской приуральской торговой и промышленной области совсем неизвестна. Ничего не знаем, как она существовала, когда была у ней самая цветущая пора и каким образом она опустела, передавши по-видимому свое промышленное наследство Волжским Болгарам. Должно полагать, что древний Уральский горный промысел, а с ним и промышленная жизнь приуральской страны упали еще в то время, как прекратились туда прямые торговые пути с берегов Черноморья. Нет сомнения, что направление этих путей поколебали уже походы на восток Александра Македонского, растворившего для Европы широкие двери в Азию не к одному золоту.

От впадения Камы, поворотивши круто на юг, Волга уносила промышленную и торговую жизнь севера прямо в Каспийское море, где, на ее устье искони веков существовал узел, связывавший интересы европейского севера и азиатского востока. Около Р. X. здесь господствовали Аорсы, которые жили именно при устье Волги, простираясь своими жилищами до самого Дона. Кто такие были эти Аорсы, или Аланорсы, по-видимому близкая родня Роксоланам, об этом мы будем угадывать в своем месте. Заметим только, что эти Аорсы и тогда уже торговали с Мидиею и Вавилониею, получая оттуда товары на верблюдах.

Эта торговля началась, по всему вероятию, гораздо раньше; она существовала еще при владычестве древних Персов, ибо Геродот знал Каспийское море лучше всех географов древности и оставил даже очень верное его измерение, а это свидетельствует, что тогда уже торговые люди ходили по этому морю вдоль и поперек. Точно также и спустя многие столетия после Аорсов эта торговля деятельно велась при владычестве Арабов особенно в 8–9 столетиях, когда устьем Волги владели Хозары. Таким образом, в продолжение по крайней мере целого тысячелетия до начала нашей истории, устье Волги необходимо тянет к себе весь наш север и юг, требуя от них надобного товара и отпуская им в промен товары азиатских стран.

 

 

При перепечатке просьба вставлять активные ссылки на ruolden.ru
Copyright oslogic.ru © 2022 . All Rights Reserved.