Страницы Русской, Российской истории
Поиск
Помощь проекту ruolden.ru

Если Вам понравился сайт и Вы хотите помочь развитию проекта ruolden.ru, то это можно сделать

ЗДЕСЬ

Авторизация
Контактная форма

   

Чарторижский (Чарторыйский) Адам: Мемуары, глава  IХ.

 

Характер Александра и его царствование. Неофициальный комитет. Министерские комбинации. Реформы. Отношения с Францией. Свидание с прусским королем в Мемеле. Преобразовательная деятельность. Внешние сношения. 1801-1802 гг.

Взгляды и чувства Александра, казавшиеся мне столь прекрасными в русском великом князе, по существу не изменились и теперь; но когда при императоре Павле Александр ближе стал к делам управления, а затем получил в свои руки неограниченную власть самодержавного монарха, его взгляды и чувства должны были получить иной оттенок. Однако он по-прежнему сохранял их в глубине своего сердца. То было нечто вроде многолетней тайной страсти, которую человек не решается открыть равнодушному и неспособному понять свету, но которая неотступно держит человека в своей власти, готовая увлечь его при первой возможности. Я еще часто буду иметь случай возвращаться к этой черте, столь важной для выяснения характера Александра.

Проникнутый сознанием своего могущества и тех обязанностей, которые оно на него возлагало, Александр временами походил на человека, любящего потешаться забавами детства и лишь с сожалением оставляющего любимое развлечение для обязательных занятий текущей жизни.   О прежних либеральных мечтаниях, доведенных до крайних пределов, не было больше речи. Император уже не заговаривал со мной ни о своем намерении отказаться от престола, ни о составленном мною по его требованию манифесте, которым он тогда остался так доволен. Я даже не знаю о дальнейшей судьбе этой бумаги. Но обо всем, что касалось проведения в жизнь практических идей, — о преобразовании суда, раскрепощении масс, о реформах, удовлетворяющих социальной справедливости, о введении либеральных учреждений, — обо всем этом он не переставал думать и заботиться: в размышлениях об этих предметах он находил внутреннее удовлетворение.

Он понимал теперь, какие непреодолимые препятствия стоят на пути даже самых элементарных преобразований в России; но ему хотелось доказать своим близким друзьям, что его прежние, когда-то высказываемые им стремления нисколько не изменились, несмотря на перемену, происшедшую в его положении; что он не считает возможным обнаруживать эти стремления и открыто выставлять их перед публикой только потому, что общество слишком мало способно оценить их по достоинству и всего скорее приняло бы их с чувствами изумления и страха.   Тем временем правительственная машина продолжала действовать по старой рутине, и император вынужден был принимать участие в этой текущей работе. Чтобы найти исход этому тяжелому внутреннему разладу своей души, Александр составил нечто вроде тайного совета из лиц, которых считал своими друзьями и единомышленниками.

Молодой граф Павел Строганов, Новосильцов и я — составили первоначальное ядро этого совета.   Мы все уже давно были близки между собою; но с этих пор наши отношения сделались более серьезными. Необходимость сгруппироваться вокруг императора и не оставлять его одного в борьбе за желанные реформы связывала нас еще сильнее. Несколько лет уже мы служили примером тесной, постоянной и непоколебимой дружбы. Девизом нашего союза было — стоять выше всяких личных интересов и не принимать ни отличий, ни наград.

Девиз этот совершенно не согласовался с обычаями страны, но он соответствовал идеям императора, и это внушало Александру особое уважение к его друзьям. Я оказался единственным истинным носителем этого девиза. Правда, он и подходил больше всего к моему исключительному положению; товарищам же моим наш девиз не всегда приходился по вкусу, а в конце концов и сам император стал тяготиться сотрудниками, желавшими выделяться отказами от наград, к которым все так жадно стремились. Выше было уже указано, каким образом возник наш союз в Москве во время коронования императора Павла. Впрочем, еще задолго до этого мы уже коротко знали друг друга, благодаря нашим ежедневным встречам у старого графа Строганова.

Четвертым членом, допущенным императором в тайный совет, был граф Кочубей. Кажется, я уже упоминал, что он ранее всех нас познакомился с великим князем Александром.   Кочубей был племянником графа Безбородко, министра, пользовавшегося большим уважением Екатерины. Еще очень молодым он получил назначение в Константинополь, где сумел своей деятельностью заслужить одобрение русского правительства. При императоре Павле он был отозван из Константинополя, а на его место был назначен Тамара, о котором я поговорю в другой раз. Я встречался с Кочубеем за несколько лет перед тем в Вене, перед его отъездом на восток. В то время он был единственным русским в Вене, к которому относились хорошо. То было в царствование Леопольда, когда в Польше заседал великий сейм, и в Австрии русские не всегда могли рассчитывать в салонах даже на любезный прием дам.

Я вспоминаю, как графиня Каролина, впоследствии леди Гильфор, сказала весьма любимому венским обществом графу Чернышеву, попросившему ее во время розыгрыша ее фанта сказать ему что-нибудь обидное: «Вы русский».   Но возвратимся к графу Кочубею. Он выглядел европейцем и отличался прекрасными манерами и потому легко завоевал расположение и уважение. Он был тщеславен — слабость, общая почти всем людям, но в особенности свойственная русским и вообще славянам. Это вызвало нападки на него со стороны столь же тщеславных людей; но по мягкости характера он оставлял подобные нападки без внимания. Он имел навык в делах, но ему не доставало широких и действительных знаний. Ум у него был точный, но неглубокий; он отличался мягкостью характера, добротой, искренностью, которые редко можно встретить в России.

При всех этих свойствах в его душе глубоко гнездились некоторые чисто русские слабости, — жажда назначений, отличий и, в особенности, богатства, чтобы покрывать свои личные издержки и расходы своей все увеличивающейся семьи. Кроме того, он с чрезвычайной легкостью поддавался ходячим мнениям и всегда готов был следовать тем воззрениям, которые указывались высшей властью или же окружающей средой. Перед нами он высказывал либеральные взгляды, но всегда с какой-то недомолвкой, так как эти взгляды не могли совпадать с его собственными убеждениями. К этим слабостям нужно прибавить еще его тщеславие, которое ему при всем его желании никак не удавалось скрыть, за что два мои товарища преследовали его насмешками; я старался воздерживаться от таких насмешек, насколько мог, ценя его добрые свойства и его дружеское расположение, которое он мне оказывал как в то время, так и еще долго впоследствии.

Мы пользовались в то время привилегией являться к столу императора без предварительного приглашения. Наши тайные собрания происходили два или три раза в неделю. После кофе и короткого общего разговора император удалялся, и в то время как остальные приглашенные разъезжались, четыре человека отправлялись через коридор в небольшую туалетную комнату, непосредственно сообщавшуюся с внутренними покоями их величеств, куда затем приходил и государь. Там обсуждались различные преобразовательные планы; не было вопроса, который бы не затрагивался в этих беседах. Каждый нес туда свои мысли, свои работы, свои сообщения о текущем ходе правительственных дел и о замеченных злоупотреблениях власти.

Император вполне откровенно раскрывал перед нами свои мысли и свои истинные чувства. И хотя эти собрания долгое время представляли собой простое препровождение времени в беседах, не имевших практических результатов, все же, надо сказать правду, что не было ни одного внутреннего улучшения, ни одной полезной реформы, намеченной или проведенной в России в царствование Александра, которые не зародились бы на этих именно тайных совещаниях.   Тем временем настоящее правительство, — сенат и министры, — продолжали управлять и вести дела по-своему, потому что стоило лишь императору покинуть туалетную комнату, в которой происходили наши собрания, как он снова поддавался влиянию старых министров и не мог осуществить ни одного из тех решений, которые принимались нами в неофициальном комитете. Можно было подумать, что эта комната была масонской ложей, по выходе из которой люди возвращались к своей обычной мирской жизни.

Наши таинственные собрания не могли ускользнуть от внимания двора и вскоре стали всем известны. Нас прозвали «партией молодых людей». Члены неофициального комитета начинали уже выказывать нетерпение и громко выражать неудовольствие на то, что их роль сводилась к нулю, что до сих пор они не добились никаких практических результатов. Они торопили императора с приведением в исполнение высказанных им взглядов и тех предложений неофициального комитета, которые были им одобрены и признаны необходимыми. Раз или два хотели убедить его приступить к энергичным действиям, заставить себе повиноваться, устранить людей с устарелыми взглядами, служивших помехой всяким преобразованиям, и заместить этих людей молодежью. Но подобные настояния оказывались безуспешными по той причине, что император, вообще склонный к уступчивости и не умевший идти к своей цели иначе, как путем частичных соглашений и осторожных попыток, кроме того, еще и не чувствовал себя настолько господином положения, чтобы отважиться на мероприятия, казавшиеся ему слишком решительными.

В нашем комитете самым пылким был Строганов, самым рассудительным — Новосильцов, наиболее осторожным и искренно желавшим принять участие в делах — Кочубей; я же был самым бескорыстным и всегда старался успокоить слишком сильное нетерпение других.   Те, кто побуждал императора принять немедленно энергичные меры, мало знали его. Такие настояния всегда вызывали в нем стремление отступить, поэтому они были совершенно нецелесообразны и только могли колебать его доверие. Но все же ввиду того, что император жаловался на своих министров и ни одним из них не был доволен, неофициальный комитет, оставив пока в стороне вопрос о смене министров, занялся обсуждением способов, при помощи которых можно было бы выйти из области мечтаний и твердыми шагами вступить на почву практических мероприятий.

Решено было, что Строганов возьмет на себя обязанности прокурора первого департамента правительствующего сената. Новосильцов был назначен секретарем императора. Положение это давало ему многие преимущества, так как теперь всякая бумага, поступавшая на имя государя, могла проходить через его руки, и кроме того он получал право объявлять императорские указы. Впрочем, вначале ему приходилось иметь дело исключительно с составителями разных проектов. Между ними иногда попадались люди не без таланта, но большей частью то были авантюристы, весьма сомнительной честности, какие в изобилии отовсюду стекаются в Россию при каждой перемене царствования. Должность эта вполне подходила Новосильцеву, благодаря его разнородным познаниям в области финансов и промышленности; она явилась для Новосильцова, в свою очередь, хорошей школой и помогла ему выработаться в такого государственного деятеля, каким мы его знали впоследствии.

Был еще пятый член неофициального комитета, Лагарп, воспитатель Александра, приехавший навестить своего бывшего воспитанника по его воцарении.   Возвратившись из Италии в Россию, я застал Лагарпа уже в Петербурге.   Лагарп не присутствовал на наших послеобеденных собраниях, но имел с императором частные беседы и постоянно подавал ему докладные записки с подробным обзором всех отраслей администрации. Первое время мы читали их на наших тайных заседаниях, но затем, благодаря нескончаемой длинноте этих записок, мы стали поочередно брать их к себе на дом, чтобы прочесть на досуге. Лагарпу было в то время лет сорок с лишним; он был членом директории в Гельвеции и всегда носил форму, принадлежавшую ему в силу звания, и большую саблю на вышитом поясе, поверх платья. Он казался нам (я говорю — нам, потому что это было наше общее мнение) значительно ниже своей репутации и того мнения, которое составил о нем император. Лагарп принадлежал к поколению, воспитанному на иллюзиях конца восемнадцатого века, — к тем людям, которые воображали, что их доктрины, как новый философский камень, как новое универсальное средство, разрешали все вопросы, и что одними сакраментальными формулами можно рассеять все многообразные препятствия, выдвигаемые практической жизнью при осуществлении отвлеченных идеалов.

У Лагарпа было для России свое всеисцеляющее средство, о котором он распространялся в своих писаниях так многоречиво, что у самого императора не хватало терпения дочитывать их. Я вспоминаю, между прочим, что он напал на выражение «регламентированная организация», которому он придавал, не без основания, большое значение, но которое повторял беспрестанно и с такой настойчивостью, что выражение это, в конце концов, стало его прозвищем.   Император, быть может, сам себе в том не признаваясь, чувствовал, что его прежнее высокое мнение о бывшем воспитателе начинает колебаться, тем не менее он всегда изыскивал предлоги к тому, чтобы возвысить репутацию Лагарпа в наших глазах. О личном характере Лагарпа император никогда не менял своего мнения.

Император очень не любил насмешливых отзывов о ничтожестве писаний Лагарпа, и наоборот, одобрение каких-либо предложений правителя Гельвеции доставляло ему большое удовольствие. Александру было приятно, когда он мог сообщить Лагарпу, что его идеи встречены одобрительно и получат осуществление, как только будет приступлено к выполнению намеченных преобразований. Но несомненно, что пребывание Лагарпа в Петербурге в начале царствования Александра не имело никакого значения, как равно он не оказал никакого или почти никакого влияния и на последующие реформы этого царствования.   У Лагарпа хватило такта не выказывать желания присутствовать на наших заседаниях. Я думаю, что и сам император предпочитал не допускать его туда, во избежание разных толков по поводу того, что преобразованием империи руководит правитель Гельветической республики и признанный революционер.

Тем не менее самому Лагарпу всегда говорили, что он считается членом нашего комитета и что на наших собраниях для него всегда приготовлено место. Поэтому, уезжая, он уверял нас, что мысленно всегда будет принимать участие в наших совещаниях.   Тотчас по восшествии на престол императора Александра в Петербург поспешила приехать маркграфиня Баденская, мать императрицы Елизаветы, преисполненная счастья и нетерпеливого желания увидеть любимую дочь, с которой была разлучена уже семь лет. Маркграфиню сопровождал ее супруг, Баденский маркграф, сын старого, еще царствовавшего герцога, и старшая дочь их, принцесса Амалия.

Влияние этой семьи было прямо противоположно тем идеям, которые тогда проповедывал Лагарп.   Маркграфиня была сестрой первой жены императора Павла (Третья сестра была замужем за великим герцогом Саксен-Веймарским; ее дочь, вышедшая замуж за герцога Мекленбургского, была матерью герцогини Орлеанской. Я припоминаю, что во время приезда герцогини Орлеанской в Париж, я был поражен сходством с теми ее родственниками, которых я знал в России), которая умерла в России в расцвете молодости и красоты.

Императрица Екатерина, вся ее семья и весь двор оплакивали ее смерть в большей мере, чем ее супруг, узнавший после ее смерти, из неосторожно сохраненных ею писем, что сердце ее принадлежало не только одному ему.   Маркграфиня была выше среднего роста, имела важный вид, во всех ее движениях было много достоинства; нельзя было сомневаться, что в молодости она была красива и изящна.   В Германии она, по справедливости, пользовалась репутацией очень благоразумной и остроумной женщины, значительно выдававшейся по своему уму над обычным уровнем принцесс того времени. Пребывание маркграфини во дворце, видимо, оказало здесь влияние, противоположное тем принципам, выразителем которых являлся Лагарп. Казалось бы, это обстоятельство должно было нравиться императрице-матери, но вышло иначе.

Императрица Мария Феодоровна хмурилась и была недовольна. Слишком было велико несходство между этими двумя государынями, чтобы они могли понравиться друг другу. Маркграфине удалось выдать младшую дочь за шведского короля, отказавшегося от великой княжны Александры. Замужество это, считавшееся тогда в Европе самым блестящим, было триумфом, которым маркграфиня не могла не гордиться и который мало способствовал успокоению ревности императрицы-матери, тем более, что старшая сестра принцессы Амалии (сестры были близнецы) вышла замуж за курфюрста, сделавшегося вскоре за тем баварским королем, тогда как ни одна из русских великих княжон еще не приобрела в замужестве такого высокого положения.   С своей стороны, маркграфиня с огорчением видела, что императрица Мария сохранила за собой все преимущества царствующей императрицы, не уступая ни одного из них своей невестке.

Став императором, Александр, особенно желавший успокоить свою мать, жалобы которой не прекращались со времени катастрофы, пресекшей жизнь Павла, оставил ей ее прежний оклад в миллион рублей, назначенный ей Павлом по восшествии на престол, и ничего не прибавил к тому скромному бюджету, которым пользовалась его жена, будучи великой княгиней. Императрица Елизавета с готовностью подчинилась этому распоряжению, впоследствии поставившему ее в очень тяжелое положение и лишившему ее возможности удовлетворять просьбы о помощи, с которыми к ней постоянно обращались.   Императрица-мать продолжала единолично заведывать различными благотворительными, просветительными и даже промышленными учреждениями, которые были поручены ее ведению в царствование Павла.

Маркграфине, конечно, хотелось, чтобы дочь имела возможность проявлять большую деятельность и распространять больше щедрот и благодеяний, которых имеют право ожидать и даже требовать от жены монарха.   Я был принят маркграфиней очень благосклонно, и позже, в продолжение многих лет, она оказывала мне честь своим расположением. Несколько раз говорила она со мной с самым живым интересом и всегда только об императоре. Она опасалась, чтобы задуманные им реформы не оказались несвоевременными, вредными и опасными по своим последствиям, и хотела, чтобы его разубедили в осуществимости его планов. Она не одобряла его стремления уменьшить пышность публичных церемоний и придворной обстановки. В особенности же, ей не нравилась простота его манер, которая, по ее мнению, слишком распускала его приближенных, что придавало двору вид, мало соответствовавший царскому величию. Она проводила параллель между Александром и первым консулом, который, наоборот, зная лучше людей и то, что нужно, чтобы заставить себя любить, уважать и повиноваться себе, окружал себя блеском и не пренебрегал ничем, что могло увеличить его престиж, без которого верховная власть не может существовать.

Маркграфиня хотела бы разбудить в своем зяте честолюбие и заставить его воспользоваться уроками, которые давал тогда миру этот могущественный гений. Она хотела бы, чтобы Александр, не ссорясь с ним, сделался бы уже с этих пор соперником Наполеона и чтобы его действия как правителя были бы, как и действия первого консула, постоянными доказательствами величия, силы, воли и решимости. Русские, говорила она, нуждались в этом так же, как и французы. Я постарался передать императору эти разговоры ввиду того, что высказанные в них правильные и справедливые взгляды могли оказать на него известное полезное влияние. Но подобные советы не производили на Александра никакого действия. Он восхищался Наполеоном, но не считал себя способным следовать ему как образцу. У них были две противоположные натуры; поэтому и пути их были различны. Только много лет спустя, величайшая опасность, угрожавшая России, безграничное честолюбие властелина Франции и его невероятные ошибки доставили Александру случай обнаружить свои недюжинные достоинства, и все-таки его действия всегда носили характер оборонительный, хотя тем не менее и доставили ему победу над соперником.

Семья герцога Баденского, прогостив несколько месяцев в Петербурге, уехала в Стокгольм навестить шведскую королеву, младшую сестру императрицы Елизаветы. Во время этого путешествия их постигло большое горе. В дороге умер маркграф, благодаря несчастному случаю с экипажем. Несчастье это лишило маркграфиню возможности править в великом герцогстве и имело гибельные последствия для этой благородной семьи.   Летом 1801 года неофициальный комитет продолжал собираться. До отъезда государя в Москву на коронацию единственным результатом этих совещаний было удаление графа Палена. Император чрезвычайно желал от него избавиться. Он стеснял государя, был ему противен и подозрителен. После удаления Палена очередь была за Паниным. Император колебался лишь относительно времени и формы его удаления. Вопрос долго обсуждался; наконец, решили Палена удалить и на его место назначить графа Кочубея. На этот раз император сдержал свое слово, так как выбор этот был ему приятен и, кроме того, оправдывался прошлым Кочубея. Было предположено временно оставить Панина в Петербурге. Император, желавший избежать неприятных объяснений с Паниным, до последней минуты не показывал даже вида о принятом по отношению к нему решении. Те, кто рад был найти за Александром хотя какую-нибудь погрешность, по этому поводу вновь обвинили его в двуличии. Граф Панин подчинился монаршей воле, сообщенной ему письменно, и Кочубей вступил в должность, к большому удовольствию императора и всего нашего комитета.

Все время, пока Панин оставался в Петербурге, он был окружен шпионами, не выпускавшими его из вида; по несколько раз в день император получал отчеты секретной полиции, с подробными донесениями о всем, что делал Панин с утра и до вечера, где он был, с кем останавливался на улице, сколько часов провел в том или другом доме, кто посещал его. Насколько было возможно, передавались даже и все сказанные им слова. Отчеты эти, читавшиеся в неофициальном комитете, были составлены на таинственном языке секретной полиции, которым агенты ее так прекрасно пользуются для того, чтобы казаться всегда необходимыми и придавать интерес даже самым незначительным своим донесениям. В сущности, в этих донесениях не было решительно ничего особенного, но императора чрезвычайно беспокоило и мучило присутствие в столице графа Панина. Император всегда ожидал с его стороны заговора и успокоился только тогда, когда Панин уехал из Петербурга. Постоянно преследуемый шпионами, ходившими за ним по пятам, и предупрежденный о впечатлении, которое он производил на императора, граф Панин сам решил удалиться из столицы. Вскоре за тем он получил строгий приказ никогда не появляться в тех местах, где будет находиться император.

Приказ этот никогда не был отменен, и Панин уехал в Москву, затем в деревню, где и жил с тех пор в строгом уединении.   Таким образом, трое из «наших», как называл их император, оказались в сфере практических дел и на опыте познакомились с препятствиями и трудностями, с которыми приходится иметь дело, лишь только соприкоснешься с правительственным механизмом и попадешь в число его колес. Я остался единственным членом неофициального комитета, не приставленным ни к какому реальному делу. Это доставляло мне большое удовольствие. Честолюбие русского человека было мне чуждо. Я чувствовал себя экзотическим растением, лишь случайно пересаженным на постороннюю почву, и в моих душевных переживаниях всегда было нечто такое, что не могло вполне совпадать с наиболее задушевными помыслами людей, которые стали моими друзьями в силу неожиданных и совершенно исключительных обстоятельств. Меня часто тяготило и утомляло мое положение, я тосковал по родине, по родным. Меня преследовало весьма естественное желание вновь очутиться в их кругу и вернуть себе это счастье, в котором я нуждался сильнее, чем когда-либо.   Меня удерживала лишь моя личная привязанность к императору и надежда оказать пользу отечеству. Но надежда эта часто казалась мне совершенно погибшей. И у меня, как у большинства людей, грезы первой юности рассеялись, как утренний туман при свете дня. Кого обвинять в этом? Свет? Но зачем было ожидать от него больше, чем он может или умеет дать? Истинными виновниками горьких разочарований являются те, чьи притязания и ложные надежды идут поверх действительности, заходят за пределы того, что могут дать нам короткие минуты нашего земного существования. Но, обманувшись в несбыточных мечтах, начинаешь желать хотя бы того, чтобы не остаться в стороне от возможного счастья.

Это именно и выпадало всего чаще на мою долю. Потому-то я был очень утомлен своим положением, и у меня постоянно мелькала мысль покинуть Петербург. Император еще временами заговаривал со мной о Польше, но все реже и реже. Когда он видел меня расстроенным и озабоченным, он возвращался к этой теме, но это уже было не то, что раньше. Его утешения принимали какой-то неопределенный характер, или он совсем умалчивал о вопросах, говорить о которых становилось все труднее и труднее; а между тем они-то и были единственным действительным звеном, которое нас связывало.   Хотя он избегал определенных объяснений, но все же ему хотелось, чтобы я продолжал верить в то, что относительно Польши, так же как и относительно многих других вопросов, он не изменил своих намерений и воззрений. Но что мог он сделать в своем положении? Что был я вправе от него требовать?   По моем возвращении в Петербург я уже не застал там Дюрока, адъютанта первого консула, приехавшего в сопровождении другого офицера приветствовать императора по случаю его восшествия на престол.

Смерть Павла, подобно удару молнии, поразила первого консула, возлагавшего большие надежды на покойного государя, столь властолюбивого и не допускавшего мысли, чтобы какого-либо из его приказаний нельзя было исполнить.   Бонапарту счастливо удалась попытка снискать расположение Павла I. Весть о том, что Франция возвращает России пленников в новой обмундировке, и о других заигрываниях с Россией, ловко проделанных Бонапартом, пришла в Петербург в тот момент, когда Павел был в страшном раздражении против Австрии и Англии из-за поражения русской армии в Швейцарии и Голландии.   В Голландии в 1799 г. был высажен совместный русско-английский экспедиционный корпус для действий против французов. Однако операция была неудачной, и войска были эвакуированы морем.

Он приписывал вину этих поражений своим союзникам. Другой причиной его раздражения было взятие англичанами острова Мальты. Бонапарт хитроумно предлагал этот остров Павлу, но англичане, став хозяевами острова, отказывались передать его Павлу, несмотря на то, что Павел был уже провозглашен гроссмейстером Мальтийского ордена.   Государь этот, пылкий в своих решениях и всегда способный на страшную непоследовательность, переходящий от одной крайности к другой, доводящий свои взгляды до последнего предела возможности, пока их не сменяло что-нибудь новое, увлекся Наполеоном и французским правительством, которое раньше ненавидел, и возненавидел теперь союзников, которым выказывал раньше так много любви и расположения. Чувства его в этом направлении, как это всегда с ним бывало, шли crescendo. После рыцарского вызова, о котором мы уже упоминали, он заключил морской союз с Данией и Швецией, имевший целью закрыть англичанам вход в Балтийское море и поддержать неприкосновенность нейтрального флота. Франция, Испания и Голландия должны были присоединить свои суда к флотам северных держав, чтобы бороться с морским деспотизмом англичан.

Павел приказал всем донским казакам вооружиться и немедленно выступить в поход в Индию под предводительством атамана Платова. Хотя этот приказ и привел всех казаков в изумленный испуг, и атаман не знал даже, как привести его в исполнение, тем не менее стали готовиться к этому походу.   Император нежно любил свою старшую дочь, бывшую замужем за эрцгерцогом Иосифом, паладином Венгрии. В Вене у нее были неприятности, так как она была принята венским двором не так, как подобало. Это много способствовало обострению вражды Павла к Австрии. Он возненавидел эрцгерцога как принца австрийской крови, решил обратно вытребовать дочь и написал ей, чтобы она возвратилась в Россию. Но эрцгерцогиня умерла почти одновременно с своим отцом, избежав необходимости повиноваться его приказу. Она была очень красива и приветлива. Ее красота и доброта покорили сердца венгерцев. Зловещие слухи, которые неминуемо распространяются при каждом случае преждевременной смерти какого-нибудь важного лица, возникли также и на этот раз.

Смерть эрцгерцогини стали приписывать влиянию какой-то таинственной личности, которая, будучи обеспокоена успехами молодой эрцгерцогини и властью, приобретаемой ей над умами венгерцев, добилась того, что умышленно не были приняты все меры, необходимые для спасения эрцгерцогини. Говорили еще и худшее. Как бы то ни было, остается фактом, что великая княгиня, супруга паладина, была очень холодно принята в Вене, что ее красота и приветливость возбудили подозрения и не понравились императрице, второй жене Франца, имевшей всегда большое влияние на своего супруга. Эта неаполитанская принцесса всегда отличалась завистливым и странным характером и необычайными привычками. Она любила все чудовищное и наполняла свои сады странными и безобразными статуями.

В ее обращении было что-то скрытное, она всегда смотрела исподлобья и постоянно вращалась в обществе своих слуг. Только в этом кругу она чувствовала себя хорошо, потому что была уверена, что ее никто не затмевает здесь ни красотой, ни умом; для них она устраивала странные банкеты и любительские спектакли, в которых сама участвовала. Франц, также не блиставший умом и неподходивший к высшему и более благородному обществу, в свою очередь весьма хорошо принаравливался к низкой среде, о которой в Вене рассказывали странные вещи. Как бы там ни было, образ жизни и поведение неаполитанской принцессы придавали некоторое правдоподобие слухам о смерти эрцгерцогини, жены паладина.   Павел скончался, не узнав о внезапной смерти любимой дочери, которую надеялся увидеть в скором времени и которая умерла одновременно с ним. Он был избавлен от этого последнего горя. Случись это при его жизни, вражда его к Австрии разгорелась бы еще больше, и при его ожесточенности он, несомненно, объявил бы ей войну.

Трудно в таком кратком обзоре прошлых событий с ясностью представить себе все, что могло бы случиться, если бы Павел продолжал царствовать.   Экспедиция Нельсона в Копенгаген, правда, помешала приведению в исполнение плана морского союза. Но Нельсон только благодаря смелости и счастью выпутался из затруднительного и рискованного положения, в которое попал. Если бы у датчан хватило храбрости упорствовать, нельзя знать, к чему бы могло привести такое смелое предприятие. Как бы то ни было, Дания объявила, что останется верна союзу, — так велик был ужас, наводимый на всех Павлом. Павел отдал приказ привести в оборонительное положение русские берега и порты, и я думаю, что едва ли английский флот, в том состоянии, в каком он находился, мог бы без значительных подкреплений отважиться на атаку Кронштадта или Ревеля. А благодаря этому получился выигрыш времени, и морской союз успел бы объединиться и окрепнуть.   Внезапная смерть Павла сразу разрушила все затруднения коалиции, но зато создала их для первого консула.

Судьба, против всякого ожидания, дала консулу могущественного друга и потом тотчас же отняла его. Павел, увлеченный своей новой причудой, — любовью к Наполеону, — думал, что может совершенно не считаться с законностью прав претендента на престол Франции, лишь бы только у него хватило силы заставить себе повиноваться. Павел изгнал Людовика XVIII из пределов России (вернувшегося туда только при Александре) и поддерживал Наполеона. Конечно, это скрепляло их дружбу и поощряло Наполеона к скорейшему захвату верховной власти. Павел разжигал его честолюбие. Смерть Павла все изменила. Морской союз потерял силу и значение; берега и порты незачем было больше держать вооруженными; приостановившаяся было, к большому ущербу владельцев рудников и землевладельцев, торговля возобновилась. Донские казаки, крестясь и благодаря Бога, слезли с лошадей, на которых пробыли уже сутки по дороге на Кавказ.

Смерть эрцгерцогини, жены паладина, имела теперь единственным своим последствием придворный траур, тогда как, останься Павел в живых, она несомненно осложнила бы и без того затруднительное положение Европы.   Первый консул, как я уже говорил выше, поспешил прислать своего адъютанта Дюрока в сопровождении еще одного офицера, чтобы приветствовать Александра.   Непосредственным результатом смерти Павла было примирение России с Англией. Англия издавна была самым богатым потребителем русского железа, зерна, строительного леса, серы и пеньки, и приведение России на военное положение по отношению к Англии было одной из главных причин недовольства общества императором Павлом. После его смерти необходимо было изменить положение вещей. На скорую руку, худо или хорошо, устроили сделку, в которой чувствовалась поспешность и желание столковаться во что бы то ни стало.

Интересы морских союзников были недостаточно охранены и капитальные пункты о нейтральном флоте были или обойдены молчанием или оставлены открытыми. Единственно, чего желали добиться как можно скорее — это прекращения враждебных отношений. В сущности, император Александр в то время еще не питал большого расположения к Англии; наоборот, воспитание выработало в нем воззрения и симпатии совершенно расходившиеся с теми, которым следовала английская политика в лице Питта. Дюрок и его сотоварищ были приняты императором с большей предупредительностью и сердечностью, чем этого можно было ожидать в минуту реакции, направленной против недавних увлечений Павла Бонапартом. Но прием, оказанный Дюроку, был исключительно следствием тех чувств, которые тайно питал в глубине своей души Александр к принципам 89 г., внушенным ему Лагарпом.   Александр был в восхищении от того, что видел, наконец, французов, участников знаменитой революции, которых считал еще республиканцами.

Он смотрел на них с любопытством и интересом: он так много наслышался о них и так много о них думал. Ему и великому князю Константину доставляло большое удовольствие именовать их «citoyen» — «гражданин», название, которым, как простосердечно думал Александр, они гордились. Но это оказалось вовсе не по вкусу посланцам Бонапарта, и им несколько раз пришлось заявлять, что во Франции больше уже нет обычая называться «гражданином», пока Александр и его брат не перестали так величать их.   Главным побуждением, руководившим первым консулом при посылке в Петербург доверенного адъютанта, было желание позондировать намерения молодого императора и предугадать заранее, чего Европа и Франция могут ждать от его царствования. Дюрок, говорят, написал Бонапарту, что нет оснований ни для надежд, ни для опасений. В тот момент этот отзыв казался совершенно правильным и вытекающим из верной оценки характера Александра, каким он представлялся в начале царствования. Однако последующие события доказали полную ошибочность этих предположений.

Граф Панин, еще занимавший тогда свой служебный пост, заключил с Дюроком конвенцию, в которой не было затронуто ни одного из спорных вопросов, долгое время сеявших раздор и мешавших согласию между обоими государствами. В условии, подписанном в Петербурге, был только один достойный замечания параграф: Россия и Франция давали друг другу взаимное обещание не оказывать покровительства политическим эмигрантам и не помогать им в их усилиях, направленных против существующих в их странах порядков.   Параграф этот имел в виду легитимистов, но относился также и к полякам. Так, первый же государственный акт александровского царствования заключал в себе отказ от тех чувств, которые служили связью между нами. Император ничего не сказал мне об этой статье. Выраженное в ней обязательство, конечно, было вполне естественно в договоре между двумя государствами, желавшими жить в добром согласии, то было необходимым следствием сближения между Россией и Францией, всегда гибельно отзывавшегося на Польше.

Я с грустью указал на это императору, но он, хотя и с некоторым замешательством, ответил мне, что это ничего не значит; что нельзя было не принять этой статьи, предложенной французами, так как граф Панин раньше уже дал им на это свое согласие, но что это — только простая формальность, которая не должна меня тревожить, и что судьба Польши по-прежнему близка его сердцу. Впрочем, что может сделать человек, даже самый могущественный и одушевленный самыми лучшими намерениями, пока обстоятельства не придут ему на помощь и не дадут возможности действовать и выполнить свои обещания? Все же, можно сказать с уверенностью, что в то время среди всех монархов только один Александр, хотя и не признаваясь в этом открыто, помнил о поляках и кое-как еще занимался будущностью Польши.   Вся Европа, с Францией во главе, совершенно забыла в это время о Польше.

Со времени люневилльского договора во Франции не было больше польской армии; легионы были распущены и отосланы в С.-Доминго, с тем, конечно, чтобы никогда больше оттуда не вернуться. Истинные польские патриоты, потеряв всякую надежду добиться чего-нибудь от Франции для своего отечества, ушли с французской службы. Впечатление от славного падения Костюшко и резни в Праге потускнело под влиянием несчастий и поражений в других странах. Никто больше не думал о нас. Можно ли было удивляться тому, что это общее забвение влияло также и на намерения Александра?   Не имея желания играть роль в делах России и нередко совершенно теряя поддерживавшую меня надежду быть полезным моему отечеству, я то и дело впадал в глубокое уныние и не скрывал моей фусти и стремления вернуться к родителям.

Император, отчасти по собственному благородному побуждению, отчасти, чтобы доказать мне, что его понятия о справедливости не изменились и что он остается при прежних намерениях относительно Польши, — принялся благодетельствовать отдельным лицам польского происхождения и рассыпать доказательства своего доброго расположения перед населением управляемых им польских провинций. Временами это подымало мой дух и доставляло мне утешение в моем горе, смягчало горечь сознания невозможности осуществить более заманчивые надежды, утрата которых должна была составить мучение всей моей жизни.   В течение первых двух лет царствования Александра я имел счастье оказать услуги многим из моих соотечественников, сосланным в Сибирь Екатериной или Павлом и забытым в изгнании.

Александр вернул им свободу и возвратил их семьям. Дела о них были прекращены, конфискованные имения возвращены им; в тех же случаях, если эти имения были кому-нибудь отданы, император приказывал вознаграждать разоренных владельцев. Эмигранты, служившие во Франции и в легионах, получили разрешение вернуться домой. Каждый мог жить у себя и пользоваться своим состоянием. Свою заботу о поляках император простирал и за пределы России: он интересовался теми, кто стонал в темницах Австрии. Кочубей с большой готовностью шел навстречу желаниям государя. Аббат Коллонтай, считавшийся самым страшным революционером среди поляков, получил свободу и жил до смерти в польских провинциях, управляемых Александром. Графу Огинскому и многим другим было предложено вернуться.

Кроме почета и уважения, им были возвращены и их значительные состояния. Миновало время преследований, политических процессов и розысков, секвестров, конфискаций, недоверия и подозрительности. Настала, хотя и краткая, пора отдыха, доверия и успокоения. Я еще буду иметь случай поговорить об этом.   Император хотел также улучшить в наших провинциях администрацию и урегулировать судопроизводство. Он отыскивал среди поляков людей, способных занять высшие посты в польских губерниях, чего тщательно избегали его предшественники из недоверия к полякам и из нежелания лишать русских чиновников доходных мест.

Судебные дела стали заканчиваться скорее и велись с соблюдением большой справедливости как на местах, так и в Петербурге, в третьем департаменте сената, где сосредоточено было высшее управление польскими провинциями и который служил для них последней судебной инстанцией. Несколько мест в этом департаменте император предоставил полякам. Все это были прекрасные и добрые меры, заслуживавшие благодарность поляков. Но они не могли заменить утраченной национальной самостоятельности и далеко не соответствовали тому, о чем мы беседовали с Александром в годы юности.   Эти преимущества, выпадавшие на долю моих соотечественников, на время утешали меня. Но затем я уже не видел никакой возможности сделать еще что-нибудь для своей родины.

Я испытывал беспрерывно мучительную борьбу между чувством удовлетворения по поводу кое-каких достигнутых успехов и сожалениями и даже упреками совести при сознании вечной невозможности вполне достигнуть своей цели и увидеть конечное осуществление своих заветных планов. Мне казалось, что если мои надежды, основанные на добром расположении Александра к моей родине, и не рушились еще целиком, то их выполнение во всяком случае отодвинулось в неопределенное будущее. В такие минуты меня охватывало уныние, и я изнемогал под бременем непобедимого отвращения ко всему окружающему. Хотя я и близко связан был с моими товарищами по неофициальному комитету, я все же не мог вполне им довериться; их чувства, их постоянно проявлявшийся чисто русский образ мыслей, слишком разнились от того, что происходило в глубине моей души, и потому я мог признаться без утайки в причинах своей печали лишь одному государю.

Действительно, наша прежняя интимная дружба еще не порвалась, хотя и приняла теперь более принужденный характер. Как ни малозначительна была моя роль в текущих делах, я все же более, чем кто-либо другой, пользовался доверием императора. Со мной он чувствовал себя свободнее, мне доверял больше, чем другим; я мог лучше понять его мысли, и мне было легче сказать ему правду о людях, делах и о нем самом.   Поездка на коронацию прервала наши тайные совещания, остававшиеся до сего времени малопроизводительными. Двор, министры, вся знать поехали в Москву. Это время, о котором я уже говорил, оставило во мне тяжелые воспоминания. Нет ничего неприятнее тех дней, когда все выбивается из твоего обычного порядка. Празднества всегда оставляют после себя какое-то чувство пустоты и скуки. В них есть нечто дутое, преувеличенное, и это утомляет и вызывает сознание тщетности мирских сует.

Там не бывает естественного веселья, потому что веселиться приходится по приказу, по принуждению. Утомительные, долгие ожидания дают достаточно досуга для размышлений о ничтожестве всех этих удовольствий; безделье и праздность наполняют все время до пресыщения. В России подобные празднества обставляются очень пышно. Русские умеют устраивать бесконечные маскарады, придворные балы, банкеты, иллюминации, фейерверки, обеды для народа, для войск, мачты с призами, фонтаны из вина и проч.   Я столько насмотрелся на эти праздники, что получил к ним настоящее отвращение, и когда я слышу теперь о приготовлениях к праздничным торжествам, или случайно, стороной, попадаю на них, я испытываю великую радость от того, что не должен в них участвовать.

Какой-то оттенок грусти окрасил начало этого царствования, в полную противоположность с блеском пышных коронационных торжеств. Трагическая смерть отца, угрызения совести сына лишали празднества того подъема, силы и оживления, которыми они должны были бы отличаться. За первой радостью, испытанной по случаю освобождения от необычайной тирании Павла, последовал упадок сил, обыкновенно порождаемый обманутыми ожиданиями; это, впрочем, обычные явления каждого нового царствования, так как все классы общества при этом случае предаются преувеличенным надеждам, которые не могут выполниться и, следовательно, вызывают потом чувство разочарования.   Молодая и прекрасная чета, которую собирались короновать, не казалась счастливой и потому не могла вызвать и в других ни чувства радости, ни удовольствия, которых сама, по-видимому, не испытывала, не могла так сильно увлечь людей, чтобы заставить их забыть про свои личные огорчения и думать только о предлагаемых удовольствиях.

Александр не обладал умением властвовать над умами, увлекать и наполнять довольством тех, которых он желал привлечь к себе. Ему недоставало этой способности, столь необходимой монархам, в особенности, в первое время царствования. Коронационные торжества были для него источником сильнейшей грусти. Никогда не предавался он столь сильно мучениям совести из-за того, что хотя и невольно, но все же был причиной смерти своего отца. У него бывали минуты такого страшного уныния, что боялись за его рассудок.

Пользуясь в то время его доверием больше, чем кто-либо из его близких, я имел разрешение входить к нему в кабинет в то время, когда он затворялся там один. Я старался изо всех сил смягчить горечь упреков, которыми он беспрестанно мучил себя. Я старался примирить его с самим собой, с той великой задачей, которая стояла перед ним и ради выполнения которой он не должен был щадить никаких усилий. Мои увещания оказывали далеко не полное действие, хотя все же побуждали его владеть собой, чтобы люди не могли слишком ясно читать в его душе. Но грызущий его червь не оставлял его в покое. Воспоминания этого времени — самые грустные в моей жизни, и я не могу возвращаться к ним без тяжелого сердечного волнения.   На зиму двор возвратился в Петербург, и все вошло в обычную колею.

Послеобеденные совещания возобновились, и скоро получили большое значение. Они еще раз были прерваны путешествием императора весною 1802 г., которое было предпринято с политической целью.   Граф Кочубей стал во главе русской дипломатии. С этого же времени и государь начал посвящать специальное внимание дипломатическим делам. Кочубей избрал для русской политики систему, которую считал вполне отвечавшей воззрениям и планам императора и которая соответствовала также и его взглядам. Она заключалась в решении держать себя в стороне от дел Европы, возможно меньше вмешиваться в них, быть в дружбе со всеми, для того, чтобы иметь возможность посвятить все свое время и внимание внутренним усовершенствованиям. Таковы, действительно, были взгляды и желания императора и близких ему людей, но граф Кочубей более всех был проникнут сознанием правильности и целесообразности этой системы и готовностью поддерживать и проводить ее с настойчивой решительностью и несокрушимым постоянством.

Россия, говорил он, достаточно велика и могущественна по своим размерам, населению и положению; ей нечего бояться с той или другой стороны, лишь бы она оставляла других в покое. Она слишком вмешивалась без всякого повода в дела, которые прямо ее не касались. Ни одно событие не могло произойти в Европе без того, чтобы Россия не обнаружила притязаний принять в нем участия и не начинала вести дорогостоящие и бесполезные войны. Благодаря своему счастливому положению, император может жить в мире с государствами всего земного шара и отдаться исключительно внутренним реформам, не опасаясь, что кто-либо осмелится помешать ему в его благородной и полезной работе. Именно во внутренней своей жизни Россия может достигнуть громадных успехов в смысле установления порядка, экономического преуспеяния и правосудия во всех частях обширной империи, что вызовет процветание земледелия, торговли и промышленности. Что приносили многочисленному населению России дела Европы и ее войны, вызывавшиеся этими делами?

Русские не извлекали из них для себя никакой пользы, а только гибли на полях сражений и с отчаянием в душе поставляли все новых рекрутов, платили все новые налоги. Между тем для действительного благосостояния России требовался продолжительный мир и постоянные попечения умной и миролюбивой администрации. Мог ли император, одушевленный преобразовательными стремлениями, совместно с своим либеральным неофициальным комитетом придумать что-либо лучшее? Эта политическая система до известной степени походила на ту, которой следует в настоящее время, при Людовике-Филиппе, Франция, не имеющая тех преимуществ географического положения, какие имеет Россия, а также на учение английских радикалов. Система эта, хотя во многих отношениях и правильная, имеет тот недостаток, что слишком последовательное ее применение грозит чересчур принизить международное политическое положение страны. Страна рискует сделаться игрушкой и прислужницей более предприимчивых и более деятельных правительств.

Система эта, если хотят следовать ей постоянно, требует также иного такта и способности твердо воздерживаться от вовлечения в какие-либо вредные полумеры. При современном состоянии политических отношений в Европе очень трудно избежать этой опасности, и император Александр вскоре же не миновал ее. Государи Пруссии и России выразили обоюдное желание свидеться друг с другом.

Первый усматривал в этом свидании непосредственную выгоду. Он надеялся при помощи России повернуть в пользу Германии весьма важное для нее дело о земельных вознаграждениях, которыми распоряжалась Франция. Александр же просто желал лично сблизиться с своим соседом и родственником. Он чувствовал к пруссакам и к королю их особенную любовь, объяснявшуюся военным воспитанием, полученным им в Гатчине. Для Александра было праздником увидеть прусские войска, о которых он был очень высокого мнения; он с удовольствием готов был воспользоваться удобным случаем расширить свои познания в военном строе и парадах. Он придавал большую важность познаниям этого рода и обладать ими почти в такой же степени, как и его брат Константин. Кроме того, Александру очень хотелось познакомиться с красивой прусской королевой, порисоваться перед ней и перед иностранным двором. Поэтому он с радостью отправился в Пруссию.

Его сопровождали граф Кочубей, в качестве министра иностранных дел, и Новосильцов, в качестве статс-секретаря. Кроме того, при государе находились его адъютанты и обер-гофмаршал граф Толстой, управлявший двором Александра еще в бытность его великим князем и с тех пор оставшийся при нем. Это был человек искренно преданный государю, усердный, но недалекого ума и мало образованный. Император вполне доверял ему, хотя и смеялся над ним нередко.   Свидание происходило в Мемеле, в стенах которого одни и те же монархи появлялись в разное время при весьма несходных условиях. В честь Александра было устроено много парадов, смотров и балов. Император сдружился с прусским королем. Дружбе этой король был обязан впоследствии сохранением своей монархии.

Король поспешил тотчас же воспользоваться этим свиданием и дружбой с русским императором, чтобы заручиться поддержкой России, ввиду подготовлявшихся тогда Пруссией и Францией мер, направленных к секуляризации в Германии.   Граф Кочубей противился этому путешествию, политические последствия которого он предвидел. Он отговаривал императора от поездки в Мемель и сопровождал его против своего желания. Вмешаться в дело о земельных вознаграждениях — значило уклониться от принятой системы, ради служения чужим интересам. Но, главным образом, граф Кочубей, не одобряя этих мероприятий, старался отклонить Россию от участия в них ввиду того, что важная роль здесь принадлежала первому консулу, который назначал размеры для вознаграждений по своему усмотрению.

Но Кочубей не мог ничего поделать, так как монархи вели переговоры помимо него и самолично обсуждали спорные пункты, — непригодный способ решения политических вопросов, благодаря которому люди действительно бескорыстные и благородные поневоле остаются одураченными.   Со времени этого первого свидания русского императора с прусской королевой началось их «платоническое кокетничанье». Такого рода отношения особенно нравились Александру, и он всегда был готов посвящать им немало времени. Лишь в очень редких случаях добродетели дам, которыми интересовался этот монарх, угрожала действительная опасность.   Королеву всегда сопровождала ее любимая сестра, принцесса Сальмская, теперешняя герцогиня Кумберландская, о которой скандальная хроника могла бы порассказать многое.

Присутствие принцессы уменьшало строгость этикета, оживляло разговор и придавало более интимный характер их встречам; принцесса была прекрасной поверенной тайных помыслов своей сестры; она была бы готова и на более существенную помощь сестре в этих делах, если бы в этом встретилась надобность. После одного из свиданий с прусским двором, император, в то время сильно увлекавшийся кем-то другим, рассказывал мне, что серьезно встревожен расположением комнат, смежных с его опочивальней, и что на ночь он запирает дверь на два замка, из боязни, чтобы его не застали врасплох и не подвергли бы слишком опасному искушению, которого он желал избежать. Он даже выказал это обеим принцессам, причем был более откровенен, нежели учтив и любезен.   Возвращаясь из Мемеля, император проездом через Литву оказал несколько милостей, уничтожил некоторые несправедливости и вообще показывал вид, что интересуется судьбой поляков и что его заботы о них не остановятся на этом. Но все делалось наспех, на ходу, как обыкновенно совершаются путешествия монархов по их владениям.   По возвращении императора стали известны только что заключенные условия о земельных вознаграждениях. В сущности, это был всеобщий грабеж, из которого наибольшую пользу извлекала Пруссия.

Церковные имущества рвали на части; доли продавали в Париже с аукциона. Первый консул взял на себя общее руководство этими операциями, но ближайшим образом раздачей земель распоряжался Талейран, и, говорят, он гораздо охотнее удовлетворял не тех, за кем были действительные права, а тех, с кого он сам получал большое вознаграждение. Самые неоспоримые права приходилось подкреплять звоном монет. Германия была перекромсана в угоду Пруссии, которой покровительствовал Наполеон, и к выгоде тех, кто в Париже заведывал распределением земель.

Политический престиж Франции заметно возрос, между тем как значение России очень упало, хотя она и играла в этом деле лишь второстепенную роль; ее уговорили дать согласие на эту, в сущности, вовсе не благородную сделку, последствия которой она сама едва ли одобряла. Граф Кочубей был этим очень огорчен и пристыжен. В гостиных злословили по поводу политического ничтожества, в которое впала Россия. Франция гордилась. Прусские министры потирали руки. Все это вредило императору в глазах высших общественных классов. Чтобы позолотить пилюлю, первый консул предложил некоторые привилегии Вюртембергскому и Баденскому домам, которые состояли в родстве с русской императорской фамилией, но они все же поняли, что дарование им этих привилегий зависело исключительно от доброй воли Франции, и если она и делала им эти милости, то только ради России. Но не так великодушно поступила Франция с герцогом Ольденбургским, beau-frefe’oм императрицы-матери, и несмотря на все свои жалобы, он не мог добиться лучшего отношения к себе.

Первый консул имел основание быть недовольным его слишком немецкими взглядами и слишком резким поведением.   По возвращении государя из Мемеля наши тайные собрания возобновились. Неофициальный комитет приобрел к этому времени большее значение, благодаря участию трех его членов в государственных делах, главным образом Кочубея и Новосильцева. Приемная Новосильцева стала все более и более наполняться. Он предоставлял служебные места людям с новыми воззрениями. Множество дел проходило через его руки и на способе их разрешения чувствовался отпечаток преобразовательных стремлений. Император нашел в его лице человека, с помощью которого он мог применять на деле к русской жизни свои западноевропейские взгляды. Между прочим молодые преобразователи находили поддержку и среди старых, важных сановников империи. Первым из них был граф Строганов, отец графа Павла.

Этот вельможа провел большую часть жизни в Париже, во время царствования Людовика XV, бывал в обществе Гриммов, Гольбахов, Даламберов. Он посещал салоны дам, блиставших умом, где важные сановники сходились с литераторами. Здесь он почерпнул многие из своих воззрений. Речь его была пересыпана анекдотами и остротами того времени. По характеру это был человек легко воспламенявшийся и быстро успокаивавшийся. Он часто вспыхивал, но эта горячность спадала перед любым малейшим препятствием.

Он представлял из себя странную смесь энциклопедиста и русского старого боярина. С умом и речью француза он соединял чисто русской нрав и привычки; он имел большое состояние и много долгов, обширный дом, с изящной обстановкой, прекрасную картинную галерею, для которой сам составил систематический каталог, бесчисленное множество слуг и рабов, которым очень хорошо жилось у такого господина, и в том числе несколько лакеев-французов. В нем было много беспорядочности: обкрадываемый своими людьми, он сам же первый смеялся над этим. Его стол был открыт для всех; каждый желающий в определенные дни недели мог явиться к нему в дом, к обеду.

Но порядки у него в этом отношении были несколько иные, чем в доме обер-шталмейстера Нарышкина: у последнего бывало общество менее случайное и среди посетителей встречалось больше ученых и художников.   Для довершения набросанного мною портрета надо еще прибавить, что эта смесь энциклопедиста со старым московским боярином делала дом и общество графа Строганова чрезвычайно приятным своей непринужденностью и разнообразием; сверх того, граф выказывал ко всем необычайную доброжелательность, стремясь каждому доставить какое-либо удовольствие и оберечь от каких бы то ни было огорчений. Старый граф питал ко мне особую дружбу и сердился, если я пропускал его обеды. Я был принят в его доме как родной.   В силу своих природных наклонностей и благодаря убеждениям, заимствованным у французов, граф был либерален в своих воззрениях и стремлениях. Он стоял за то, чтобы каждому человеку была дана возможность счастья и свободы. Но в то же время, он был в полном смысле придворным куртизаном, т. е. царская милость, расположение и хороший прием при дворе были ему необходимы. Не честолюбие или какие-нибудь расчеты вызывали в нем это чувство; нет, просто холодный прием, или вид нахмуренных бровей государя были ему невыносимы, делали его несчастным, лишали твердости духа и покоя.

Граф Строганов был на хорошем счету у Екатерины, у Павла, у императрицы Марии, а в особенности, у теперешнего государя. Александр питал дружбу к его сыну, бесконечно ценил общество молодой графини, которая, благодаря своей приветливости и характеру, имела даже на него влияние, а общество старого графа забавляло императора. Александр хорошо чувствовал себя в его доме, где собирались люди наиболее подходящие к нему и способные к пониманию новейших либеральных идей, к которым он питал в то время тайное пристрастие.   Это особое расположение, которым пользовалась в начале царствования Александра семья Строгановых, доставило старому графу большее, чем когда-либо значение; и, так как он занимал место сенатора и пользовался, благодаря своим русским вкусам, большой популярностью среди дворянства своей губернии, где он отправлял должность предводителя дворянства, то его сочувствие зарождавшимся новым веяниям и горячее одобрение образа мыслей Александра и его молодых друзей оказывали ценную поддержку этим последним.   Но еще гораздо более ценную поддержку нашла молодежь в лице графа Александра Воронцова.

В России Воронцов считался самым опытным государственным человеком. Он и граф Завадовский были друзьями графа Безбородко. Оба приходили к нему толковать о делах. Рассказывают, что будто после их ухода, Безбородко приказывал растворять двери и окна, пыхтел, обмахивался, бегал по комнатам и восклицал: «Слава Богу, педагоги ушли». Он называл их так потому, что они всегда читали ему нравоучения и упрекали за леность, чрезвычайную беспечность и малый интерес к делам, участие в которых могло бы принести пользу. Тем не менее оба они были для него ценными друзьями.   Я не знаю, что заставило графа А. Воронцова в царствование Екатерины удалиться от дел. Временами он бывал очень капризен, его честолюбие не довольствовалось малым. В царствование Павла он всегда благоразумно держался вдали от Петербурга, хотя Павел и был очень расположен к семейству Воронцовых из-за связи Петра III с одной из их сестер.

Только с восшествием на престол Александра граф Воронцов снова появился в Петербурге, окруженный той же славой, какой пользовался при Екатерине и которая еще увеличилась, благодаря его разумному поведению и продолжительному отстранению от дел.   Граф не присоединился к старым министрам, которые по познаниям и образу мыслей большею частью стояли ниже его; к тому же для предоставления ему места министра пришлось бы удалить кого-нибудь из них. Он занял более высокое положение, взяв на себя роль посредника между новыми идеями императора и старой русской рутиной и умерителя тех преобразований, которые, как он предвидел, должны были проистечь из стремлений молодого императора.

Он был очень доволен, что, благодаря такому положению, мог в одно время и уступать желаниям государя, и направлять их, и этим самым обеспечить себе царскую милость и власть. Он стал на сторону молодых, а старых предоставил их собственной судьбе, зная, что во всякой новой организации за ним будет обеспечено первое место.   Граф Семен Воронцов, после долгого отсутствия, также приехал в Петербург. Человек он был вполне цельный, не признавал никаких оттенков и видоизменений в убеждениях и чувствах; он был страстный, слепой приверженец раз воспринятой им идеи или избранного им своим кумиром человека. Во время революции, возведшей на престол Екатерину II, он был младшим офицером гренадерского полка и гордо провозгласил себя сторонником несчастного Петра III, что, однако, не помешало ему впоследствии получить от Екатерины назначение послом в Англию. Известно, что одна из сестер Воронцовых была фавориткой Петра III, в то время как другая была доверенным лицом Екатерины.

Преданность, выказанная в молодости графом Семеном по отношению к Петру III, побудила Павла I вызвать его из Лондона в Петербург и предложить ему важнейшие должности в государстве; но он постоянно отказывался от них и просил оставить его в Лондоне. Благодаря своему благородному, положительному и открытому характеру, граф Семен приобрел себе друзей в Англии, прижился в этой стране и был влюблен в Англию, более влюблен, чем самый коренной тори; он так преклонялся пред Питтом, что все, что походило, я не говорю даже на критику, а на какое-нибудь простое замечание или сомнение в политике, принципах или действиях этого министра, казалось графу Семену абсолютной бессмыслицей, неизвинительным извращением ума или чувства. Кроме этого обожания Англии и Питта, у него было еще одно чувство, более раннего происхождения и более естественное — обожание своего старшего брата.

В нем он видел самого великого и самого добродетельного человека в России; его слова были для него евангелием, его решения — пророчествами. Повиновение, уважение и преданность графа Семена брату были трогательны, потому что они вытекали из сердца, действовавшего без расчета. Отношения двух братьев были настолько хороши, что они не делили между собой полученного наследства. Граф Александр, взявший на себя заведывание всеми делами по имуществу, отдавал брату все, что приходилось на его долю; между ними не возникало на этой почве и тени какой бы ни было распри, и никогда никому и в голову не приходила мысль, что граф Александр может обидеть своего брата, проживавшего за границей.   Новосильцев во время своего пребывания в Англии, в царствование Павла, посещал дом графа Семена, которому был представлен старым Строгановым. Он приобрел его дружбу и доверие и стал близким членом его семьи.

Новосильцов явился, некоторым образом, звеном, связавшим графа Александра с молодыми людьми нашего кружка. По приезде в Петербург старого графа Воронцова, Новосильцов тотчас же стал бывать у него в доме, приобрел его доверие и откровенно высказывал ему свои мысли. Приезд графа Семена еще более способствовал укреплению этих отношений и сделал их более действительными. Торийские убеждения графа Семена являлись для России крайним либерализмом, и он не преминул повлиять на брата в смысле сочувствия к тем преобразовательным планам, которые уже начали принимать более ясные очертания в уме императора.   Сам граф Александр не был противником некоторых либеральных идей; по своим природным склонностям он способен был и воспринять их, и сочувствовать им. В нем осталась закваска той старой либеральной русской аристократии, которая хотела, призывая на престол императрицу Анну, ограничить ее власть.

Он рассказывал мне, что в молодости, отправляясь в путешествие по Европе и проезжая через Варшаву, в царствование Августа III, он не мог представить для себя и для своего отечества ничего более разумного и более благодетельного, как если бы Россия стала тем же, чем была в то время Польша, а ее подданные получили те же права и преимущества, какими пользовались поляки. Русский аристократизм одного брата и чистый «торизм» другого сошлись на высокой оценке сената. Сенат стал их idee fixe. В нем они видели средство, основу и возможный источник всяких улучшений без каких-либо опасностей для государства.   Император продолжал устраивать свои тайные совещания; но, довольствуясь лишь обсуждением разных проектов, он по-прежнему не обнаруживал решимости взять на себя почин в осуществлении преобразований. Даже оба брата Воронцовы были недовольны в этом отношении императором. Наконец, они, совместно с молодыми друзьями Александра, условились предпринять энергичное наступление на императора, чтобы вывести его из робкого бездействия.

С этой целью граф Строганов устроил у себя обед, на который пригласил императора и императрицу. Приглашены были также и оба Воронцовы. Каменноостровский дворец, в котором проводил лето император, отделялся от дачи графа Строганова лишь мостом, перекинутым через реку Неву, и император с императрицей пришли к Строганову пешком. После обеда, когда император, гуляя по саду, вошел в один из павильонов, занимаемых Новосильцевым, мы все отправились туда же вслед за ним. Завязался разговор. Оратором для этого случая избран был граф Семен, который скорее других мог своими речами произвести впечатление на императора. Вследствие того, что он жил в Англии и не желал оставаться в России, он являлся лицом, незаинтересованным в том, что происходило в Петербурге; следовательно, он мог быть беспристрастным и имел поэтому больше прав быть выслушанным, а также и откровенно высказать свой образ мыслей. Но он оказался не так красноречив, как мы предполагали.

Император, умевший очень искусно ставить собеседника своими возражениями в затруднительное положение, часто приводил в смущение графа Семена и его брата. Императору хотели доказать, что он должен был что-нибудь предпринять, что новое царствование возбудило известные надежды, и Европа не менее России ждала от императора их осуществления. Но все это были лишь общие фразы, и когда император задавал вопрос, на что же, собственно, в России должны быть направлены преобразования, и при помощи каких мер надо было приступить к их выполнению, — граф Семен и его брат, не считаясь ни с какими препятствиями и затруднениями, полагали, что все достигнется через сенат, при помощи его восстановленного авторитета.   По их мнению, учреждение это, будучи облечено должной властью и авторитетом, может вполне обеспечить выполнение проектируемых реформ. Каждая фраза графа Семена начиналась и кончалась сенатом, и, когда он не знал больше, что говорить и что отвечать императору, то неизменно возвращался к одному и тому же, к сенату.

Сенат был в эту минуту его кумиром, он повторял его название как припев, за каждым словом. Мы думали, что император даже во сне должен был слышать голоса, кричавшие ему на ухо: «Сенат, сенат». В этой аффектации графа Семена было нечто смешное и неловкое, что не ускользнуло от нашего внимания и что могло скорее охладить императора, чем воодушевить его.   Положение сената, действительно, очень изменилось со времени его учреждения Петром I, и ему уже нельзя было приписывать той роли, которую он играл в непосредственно следовавшие затем царствования. Хотя во всех затруднительных случаях и прибегают к сенату, но в настоящее время сенат утратил свое значение настолько, что стал пустым именем, эхом, повторяемым еще обществом, тщетно ищущим в нем точки опоры.

Состоящий большею частью из инвалидов, людей бездеятельных, попадающих туда лишь за непригодностью и неспособностью ни к какому труду, сенат не был в силах отвечать на требования той или иной партии, взять на себя роль посредника между ними и вообще иметь над ними какую бы то ни было власть.   Наконец, удалось облечь в более или менее выполнимую форму смутные и расплывчатые желания императора. Он отказался от своих крайних взглядов, которые можно было бы сравнить с холостым выстрелом в воздух, и в силу необходимости, сузил свои желания и планы, приспособив их к действительности и условиям данного момента. Но в минуты досуга, которым он теперь пользовался все реже и реже, он увлекался и тешился надеждами на будущий успех, что давало ему возможность не отрекаться окончательно от грез юности, все еще не покидавших его.

Александр, с волновавшими его в юности столь далекими от мира сего мечтами и планами, заменявшими ему холодный и здравый рассудок, представлялся мне растением, с тянущимся ввысь стволом, которое посадили в сухую, бесплодную почву, обрезав его молодые и обильные побеги, вследствие чего оно стало давать лишь слабые веточки и в конце концов должно совершенно погибнуть, в силу неблагоприятных для его роста условий.   Первым результатом этих трудов явилось опубликование императорского указа, имевшего целью восстановление и расширение прав и преимуществ главного государственного учреждения — сената. Такое начало было разумным средством для привлечения общественных симпатий на сторону дальнейших преобразований, которые должны были следовать за этим.

Говоря о сенате, говорили языком, понятным гражданам русского государства и ласкавшим слух дворянства.   Сенат уже и раньше был в России высшей судебной инстанцией, высшим органом государственного управления. Хотя каждое повеление государя, какого бы рода оно ни было и в какой бы форме ни выражалось, как, равно, и каждое его слово, имело силу закона и должно было быть исполняемо без всякого обсуждения, тем не менее высочайшие указы и решения, главным образом те, которые касались общих постановлений, гражданских или уголовных законов, проходили через сенат, на обязанности которого лежало обнародование их и надзор за их исполнением.

Сенат должен был в разных своих департаментах не только представлять из себя высшую судебную инстанцию для всех гражданских и уголовных дел, но на его обязанности лежало также определение наказаний за нарушение правительственных распоряжений. Сенат пользовался правом, в случае надобности, издавать свои собственные указы на основании императорских указов для разъяснений и подробного истолкования этих последних. Свои постановления сенат представлял на высочайшее утверждение докладами.

Губернаторы и начальники казенных палат находились в непосредственном ведении сената и должны были представлять ему регулярно и по установленной форме отчеты. Все же сенатские решения и заключения по этим отчетам подлежали санкции императора. Ввиду несомых сенатом обязанностей он назывался «Правительствующим сенатом». Не вполне ясно определенные обязанности сената, соединявшие и судебную, и исполнительную власть, и порядок ведения им дел, задерживавший и даже тормозивший ход внутреннего управления страны, — все это не согласовалось с преобразовательными идеями императора Александра.

Но все было до того заедено рутиной, и подобное ведение дел до того вошло в привычки русского правительства, что не было возможности дотронуться до старой организации внутреннего государственного управления, не рискуя внести в нее еще большего беспорядка. Ввиду этого, преобразования не коснулись административных обязанностей сената; они остались пока неприкосновенными; предполагалось впоследствии изъять их из его ведения постепенно. По мысли графа Воронцова, императорский указ, в весьма торжественных выражениях, подтверждал прежние права и преимущества сената. Кроме этих прав сенату давались еще новые: предоставлялось право всеподданнейших представлений; в то же время постановлялось, что все министерства будут представлять подробные отчеты о своей деятельности в сенат, получавший право делать о них свои заключения и представлять эти заключения докладами на высочайшее усмотрение. Это было, — так, по крайней мере, надеялись в то время, — первым шагом к установлению в России народного представительства, так как целью реформы было освободить сенат от обязанностей исполнительной власти, оставить ему лишь власть верховного суда и, расширяя постепенно его полномочия, преобразовать в нечто подобное верхней палате; для этого со временем хотели включить в него депутатов, которые бы избирались дворянством.

Депутаты должны были бы совместно с сенатом, или в особых заседаниях, устраивать совещания и составлять доклады государю о деятельности министров и о том, поскольку уже действующие или же еще находящиеся только в проекте законы и уставы соответствуют потребностям государства. Все эти реформы ни к чему не повели. Как мы увидим, дела вскоре приняли совсем иное направление.   Если за границей думают, что русский сенат имеет голос или может играть какую бы то ни было роль в судьбах России, то это мнение совершенно ошибочно; оно только доказывает, что России там не знают и не имеют никакого понятия о том, что в ней происходит. Из всех политических учреждений всего света русский сенат, в своем настоящем виде, наименее способен внушить к себе уважение или действовать самостоятельно, ибо он не только не в состоянии проявить почина в государственных делах, но даже не может и воспринять чьей-либо чужой инициативы. Это манекен, который можно и должно двигать по-своему, так как, в противном случае, он совсем перестанет действовать.   Все, уставшие от деловой жизни и желающие удалиться от нее на покой, добиваются сенаторских мест.

Сенат стал пристанищем людей, неспособных и негодных ни на какую службу, всех инвалидов и лентяев империи. Когда видят, что человек не может больше работать, и не знают, что с ним делать, его назначают сенатором. Сенат слепо повинуется государственным чиновникам (наз. прокурорами), облеченным в сенате полной властью. Прокуроры и секретари подготовляют сенаторам работу, вертят делами и составляют решения по своему усмотрению. Труд сенаторов заключается лишь в подписывании на бумагах своих имен, что они делают, часто даже не перечитывая того, что подписали.   Благодаря установленной форме и русскому приказному языку, указы и резолюции сената составляются чрезвычайно подробно и очень скучно, — более подробно и скучно, чем в какой бы то ни было стране; каждое дело представляет из себя том необъятной величины. Какую надо иметь решимость, чтобы одолеть его? С восхищением называют имена нескольких сенаторов, — как исключение и героический пример, которому никто не следует, — перечитывающих с начала до конца то, что они должны подписать.

В общем же, большинство отступает перед такой огромной работой и думает, что достаточно выполнило свой долг, подписав бумаги не читая. Пусть судят поэтому, способно ли учреждение такого рода быть инициатором каких-нибудь реформ в государстве и настаивать на их осуществлении? Но так как в России нет другого учреждения с политическою властью, и только один сенат носит имя, с которым соединяется понятие о политическом корпусе, то поэтому сенат и упоминается беспрерывно при всяких случаях, и его неизбежно припутывают ко всякому делу.   Наконец, указ о сенате был опубликован; правительство вступило на новый путь; император начал свое дело. Главные государственные учреждения были поставлены в новые условия. Этим было бы сделано уже очень многое, если бы состав сената был иным. Заложив первый камень здания правильной законодательной власти и создав зачаток ограничения самодержавия, благодаря чему получалась возможность в некоторых случаях сдержать и урегулировать эту всемогущую и часто необузданную силу, — император должен был заняться организацией своего правительства для того, чтобы сделать его работу более просвещенной, более правильной и систематической.

Русскому правительству в одинаковой степени недоставало всех этих свойств. Ни в чем не было порядка, дела шли без всякой последовательности. Администрация представляла полный хаос, в котором не было ничего урегулированного и ясно определенного. Собственно говоря, в России из правительственных учреждений существовали только правительствующий сенат и следовавшие за сенатом, в порядке правительственной иерархии, коллегии: военная, морская и иностранных дел.   На первый взгляд, можно было подумать, что государство управлялось коллегиальными учреждениями. На самом же деле было не так. Один из членов каждой коллегии, обыкновенно президент, работал непосредственно вместе с государем, представлял ему доклады и передавал коллегии готовые высочайшие указы.

В сенате была сосредоточена вся административная власть, и генерал-прокурор, стоявший во главе сената, совмещал в своем лице должности министров внутренних дел, полиции, финансов и юстиции.   Наряду с этими учреждениями, монархи заводили иногда отдельные департаменты, как напр., департамент коммерции, и приказывали, чтобы доклады по делам этих департаментов делались им лично их председателями.   Точно так же императрица Екатерина часто выделяла из ведения сената покоренные провинции и временно поручала их управление какому-нибудь избранному лицу, такому как напр. Потемкин, Зубов, которые представляли государыне свои доклады непосредственно.   Кроме того, самодержавным монархам докладывалось еще бесконечное количество дел через их статс-секретарей.

Высочайшие указы по этим делам направлялись в сенат для приведения их в исполнение. Но монархи, приняв доклады сената или коллегии, от министров или других уполномоченных чиновников, часто вместо того, чтобы санкционировать их тотчас же, откладывали их в сторону, а затем, по представлению кого-нибудь из секретарей, которому поручали рассмотрение данного доклада, или изменяли, или совсем отменяли представленный доклад, или же делали постановление, совершенно противоположное тому, которое предлагалось в докладе. Из этого ясно, как великолепно была приспособлена такая организация для процветания самого полного произвола и как она поощряла своенравие и причуды, от которых так трудно избавиться тому, кто пользуется неограниченной властью.

Император Павел, считавший себя великим знатоком военных дел и в особенности ревниво охранявший прерогативы своего единовластия в армии, передал все дела, которыми должны были заведывать чиновники военного министерства, в ведение одного из своих адъютантов, того, к которому он имел наибольшее доверие. Адъютант этот сообщал военному министру волю императора. Повышения в чинах, назначения, доклады военной коллегии, дела военного совета представлялись на высочайшее усмотрение через этого же адъютанта. Для морского ведомства император имел другого адъютанта.   Дела по ведомству иностранных дел велись весьма странно. Формально считалось, что ведение их находилось в руках коллегии иностранных дел, состоящей обычно из трех членов, но каждый из членов работал с государем самостоятельно, и на его обязанности лежала какая-нибудь особая корреспонденция или особое дело, хранившиеся в тайне от других членов коллегии. Естественно, что каждый делал все возможное, чтобы занять такое место и добиться такого знака доверия.

Фавориты Екатерины любили вмешиваться в подобные дела правительства, доставлявшие им богатые подарки иностранных держав. Для ведения с державами переговоров, которые поручала им императрица, они пользовались одним из членов коллегии иностранных дел, обыкновенно таким, кто умел устраивать свою карьеру, благодаря способности угождать. Так поступали в последние годы царствования Екатерины князь Зубов и граф Морков, главные виновники двух последних разделов Польши. (Граф Остерман и граф Безбородко в совете, собранном по этому поводу, высказались против раздела и уничтожения Польши.)   При Павле внешней политикой часто руководили его любимцы-адъютанты. Вице-канцлер или старший член коллегии, имел в своем ведении лишь части административную, финансовую и текущую корреспонденцию. Понятно, что такая дельная и способная государыня, как Екатерина, не терялась среди подобной организации и могла, несмотря на многие неудобства и полный во всем беспорядок, в конечном результате придавать равномерный ход делам государства.

Император Павел также, при всей своей ужасной непоследовательности и постоянных неожиданных переменах, в некоторые моменты проявлял самую решительную и жестокую волю, которой должны были моментально повиноваться все колеса правительственной машины. Но монарх со слабым и неустойчивым характером, каких встречается немало в подобного рода условиях и при таком способе управления делами, может создать только самые серьезные затруднения и постоянно рискует наделать массу ошибок. Не будучи в состоянии схватить общее положение дел и всесторонне рассмотреть какой-нибудь вопрос, он должен будет действовать слепо, наудачу, теряясь в хаосе взглядов и мнений отдельных лиц, часто заинтересованных в том, чтобы скрыть от него правду. Он никогда не может идти вперед, к определенной цели.

Итак, Россия должна быть благодарна императору Александру и тем, чьи советы он принимал, за желание ввести больше порядка и системы в правительственный механизм государства.   Реформа имела целью учредить, по примеру большей части европейских государств, отдельные министерства, точно определять область работы каждого из министров, сосредоточить в каждом министерстве все подлежащие ему дела, сконцентрировать, таким образом, их деятельность и этим увеличить ответственность главных государственных чиновников.

Кроме того, помимо разных других последствий, которых ждали от этой реформы, надеялись, что она послужит также и действительным средством против злоупотреблений, взяточничества и бесчисленных хищений, составлявших страшную язву России, и против которых все принимавшиеся до сих пор меры были бессильны.   Итак, император Александр учредил впервые в России министерства — внутренних дел, финансов и юстиции, — до этого времени объединенные в лице генерал-прокурора сената, министерство народного просвещения — ведомство, которому в России не уделяли никакого внимания, вследствие чего оно было в полном забросе, министерства коммерции, иностранных дел, морское и военное. По отношению к этому последнему Александр, проникнутый принципами своего отца, не хотел отклоняться от его системы и оставил при себе адъютанта для ведения дел военного министерства.

Все, что касалось армии, вплоть до какого-нибудь малейшего производства, должно было исходить непосредственно от императора, от его личной воли, и армии это должно было быть известно. Армия была кумиром; никто не должен был ее касаться, никто не должен был вмешиваться в ее дела; разве только по инициативе и при прямом участии самого императора.   Должность этого адъютанта впоследствии, из подражания Наполеону, преобразована в должность генерал-майора, что служит доказательством, что Россия считала себя всегда на военном положении и желала во всякую минуту быть готовой к войне.   Наконец, появился манифест, возвещавший о преобразованиях в государственном управлении. Помимо извещения об учреждении министерств, в нем объявлялось, что отныне подпись императора на всех указах будет контрассигнована подлежащим министром. Это была еще одна новая попытка ввести в России ответственность власти.

Для совместного обсуждения министрами важнейших государственных дел, имеющих отношение к различным министерствам, был учрежден комитет министров.   Созданный этою реформою правительственный механизм как бы увенчивал собою государственное устройство, став поверх механизма, ранее существовавшего и оставленного в прежнем виде, хотя, конечно, и подчиненного теперь всем последствиям, вытекавшим из введения новых учреждений. Сенат сохранял свои прежние права и обязанности, к ним были даже прибавлены еще новые, весьма важные. Но права его, относившиеся, собственно, к области административной, должны были постепенно суживаться и перейти в простую формальность.

Настоящая административная власть правительства, не имевшая до того времени конкретного и легального выражения, за исключением особы самого самодержца, сосредоточивалась теперь в деятельности новых министерств. Совет оставался без перемен; в нем заседали разные важные лица, из которых большая часть не попала в члены новых государственных учреждений. Император продолжал еще, время от времени, отсылать некоторые неприятные или запутанные дела на обсуждение этого, так называемого, «совета», чтобы давать ему некоторое время какую-нибудь работу и не прекратить слишком быстро его существование. Но вскоре совет утратил окончательно всякое значение и оставался в таком положении до тех пор, пока Александр не нашел целесообразным пересоздать его по совершенно иному и гораздо более широкому плану.

Преобразования эти, могущие показаться политической азбукой в других странах, для России были нововведением громаднейшей важности. Манифест об учреждении министерств вызвал много шума во всей стране, а в особенности в гостиных Петербурга и Москвы. Всякий судил о новом учреждении по-своему. Большинство рассматривало эту реформу не с точки зрения ее действительных достоинств и пользы, которую она могла принести государству, а по тому, как она должна была отозваться на личной карьере каждого. Получившие места в новых учреждениях одобряли реформу; те же, которые остались за штатом, порицали ее, как слепое увлечение молодости, направленное на изменение древних и уважаемых учреждений, под действием которых возвеличилась Россия. Важные сановники, с которыми не советовались и которые не ожидали таких значительных преобразований, чувствовали себя застигнутыми врасплох. Их теперь заслонили те, кто при Павле и в начале царствования Александра держался в стороне. Обойденные старики старались излить свою желчь, с сожалением подсмеиваясь над молодыми людьми, намеревавшимися преобразовать государство, и над глупостью некоторых старцев, согласившихся играть роль орудия рабского и неискусного подражания Европе.

Снисходительность и доброта императора давала простор этим критическим нападкам, поскольку такая критика вообще допускается в России. Впрочем, эти нападки находили кроме того некоторую поддержку в императрице-матери, которая в душе была недовольна тем, что ее сын не обнаруживал особой склонности прибегать к ее советам и что она не могла влиять на его решения. Она усматривала во всех этих новшествах пугавший ее зародыш либерализма, и ее салон сделался средоточием противников реформ, которые шли туда изливать свое недовольство.   Одновременно с манифестом, возвещавшим преобразование государственного управления, были обнародованы и назначения на вновь учрежденные должности. Замещение этих должностей было самой трудной стороной реформы.

Салоны и общественное мнение, — если только можно признать его существование в России, — уделяли этой стороне дела гораздо больше интереса, нежели самим преобразованиям, которые имели значение лишь для будущего.   Во главе управления стал граф Александр Воронцов, назначенный министром иностранных дел со званием канцлера. Он давно уже пламенно желал получить это звание, которое в течение долгого времени никто не носил. Граф Кочубей без сожаления и даже с радостью оставил министерство иностранных дел, где, по его мнению, нечего было делать, ввиду необходимости придерживаться пассивной политической системы, которую он считал наиболее пригодной для России и наиболее соответствовавшей характеру, намерениям и желаниям императора. С горячим одушевлением вступил он на новое поприще, открывавшееся перед ним с учреждением министерства внутренних дел, во главе которого он был поставлен.

Важные отделы полиции и администрации, составившие ведомство этого министерства, перед тем совершенно затеривались среди массы обязанностей, возложенных на сенат, генерал-прокурора и случайно распределявшихся между несколькими секретарями государя. Графу Кочубею предстояло множество работы по упорядочению издавна запущенной администрации. В отдаленных провинциях правительственная власть действовала без всякого надзора, никому не подчинялась, никем не направлялась и была предоставлена всем злоупотреблениям, какие только может создавать невежество и алчность мелких чиновников. Перед Кочубеем лежала благородная и трудная задача, которую ему предстояло выполнить или, по крайней мере, положить начало ее выполнению.   Если графу Кочубею не удалось достигнуть желаемых успехов, то, конечно, не потому, что ему не хватило доброй воли и усердия. Он начал с устройства канцелярии; разделил ее на несколько отделений и каждому поручил определенную часть дел обширного министерства. Он призвал к себе на службу всех сведущих и опытных в разных отраслях управления людей, каких только мог отыскать.

Он старался поднять значение должности губернаторов и назначал на эти места людей, личные свойства и положение которых могли служить ручательством их честности, и которые, хотя бы и при недостаточном знакомстве с делами, обещали быстро освоиться с ними, благодаря служебной опытности и добросовестному желанию принести пользу службе. Казалось, порядок начинал понемногу устанавливаться среди того мрачного хаоса, который дотоле заволакивал горизонт русской жизни. Народ немедленно ощутил кое-какие благие результаты этого порядка. Припоминаю, что снабжение населения солью, имеющее столь важное значение в обширной стране, получило более правильную организацию. В то время в России существовала свободная торговля солью, но лишь одно правительство имело возможность снабжать солью все части государства, эксплуатируя разбросанные в различных местностях соляные озера или выпаривая соль из морской воды.

Граф Кочубей принял меры к тому, чтобы добывание соли в отдаленных местах и ее перевозка обходились как можно дешевле, с таким расчетом, чтобы население могло покупать соль по более сходной цене, а правительство имело бы возможность покрывать свои расходы по соляной добыче. Я не могу припомнить сейчас всех нововведений, предпринятых Кочубеем; не думаю, чтобы многие из них удержались долгое время.   До тех пор в России не было министерства финансов. Теперь оно было учреждено, и во главе его стал граф Васильев, бюрократ, способный и честный человек, бывший в финансовых делах правой рукой князя Вяземского, единственного генерал-прокурора времен императрицы Екатерины, о котором отзывались с похвалой. При всех переменах, происшедших со времени смерти князя Вяземского, последовавшей, если не ошибаюсь, в 1794 году, государственный казначей Васильев оставался необходимым человеком и его не смещали, т. к. без него не могли обойтись. Это был опытный, деловой работник, честный, неподкупный, понимавший, как мне кажется, новые идеи и принимавший их в тех случаях, когда они ему представлялись своевременными.

Все отрасли государственных доходов, водочные заводы, банки и проч. поступили в ведение нового министерства финансов, так же как и широко организованный горный департамент. Должность государственного казначея была временно поручена Г., родственнику графа Васильева, занявшему после его смерти место министра финансов.   До реформы обязанности министра юстиции были выполняемы генерал-прокурором сената. Генерал Беклешов не хотел оставить за собой это министерство, так как большая часть его дел отошла теперь к министерствам внутренних дел и финансов. По учреждении министерства юстиции, министром был назначен сенатор Державин. То был личный выбор императора, сделанный без нашего содействия; тот, кто составлял ядро новой администрации, не принимали в этом назначении никакого участия.

Державин был человек честный. Вместе с тем он был талантливый поэт, написавший несколько лирических произведений, весьма ценившихся и действительно исполненных поэтического одушевления. Но он был малообразован и не знал иностранных языков. Императора прельстили пылкие чувства и поэтические мечты Державина, о которых тот умел с ним говорить. Александр не мог никогда устоять перед тем, что называют «прекрасными фразами»; чем туманнее они были, тем легче он их воспринимал, так как чувствовал в них нечто сродное своим мечтам, отличавшимся тем же важным недостатком — неопределенностью. Императору нравились пылкое изъявление либерализма, особенно же он был чувствителен к преклонению перед его личностью за его преданность идеям гуманности.

Император поддерживал с некоторыми лицами непосредственные сношения и иногда вводил таких людей в наши собрания. Он любил покровительствовать им и защищать их от нашей критики, на которую нас вызывало иногда более близкое знакомство с ними. Ему нравилось завязывать такие особые отношения помимо друзей, у которых он уже тогда подозревал существование особого согласия. Поэтому он заботился о том, чтобы с самого возникновения министерства провести туда лиц, стоявших обособленно от его прочих друзей и связанных только с ним одним. Между тем надлежало подумать и о том, какие должности предоставить в новых правительственных учреждениях молодым друзьям императора; ведь именно на них Александр возлагал свои надежды, им предстояло ревностно продолжать начатое им дело и заботиться о выполнении реформ, столь дорогих его сердцу. Граф Кочубей уже был пристроен, но что было делать с другими? Назначить их министрами — это было бы слишком много. Наконец, решено было создать должности товарищей министров. Назначенные на эти места молодые люди имели возможность направлять действия своих начальников сообразно со взглядами императора, а императора держать непосредственно в курсе дел.

Граф Павел Строганов попросил назначить его товарищем министра внутренних дел, чтобы работать вместе с графом Кочубеем. Новосильцев сделался товарищем министра юстиции, оставаясь в то же время и секретарем императора. Его прежняя должность, как равно и новая, которую он получил, были одними из самых важных. Именно при его посредстве, император должен был начать реформу законодательства и суда. Новосильцев был сведущ в юриспруденции и в политической экономии. Пребывание в Англии не прошло для него бесплодно, он там много читал по этим вопросам и приобрел известные познания. В России в то время никто не превосходил его познаниями по части государственного управления, какие только можно было почерпнуть из современной французской и английской литературы. Его практический ум не поддавался обольщениям пустых теорий и умел всегда останавливаться в границах возможного. Он обладал искусством и умением обходиться не только с отдельными личностями, но и со всем русским обществом, которое прекрасно изучил. Это были его хорошие качества, дурных же он тогда еще не проявлял. К его заслугам надо также отнести и то содействие, которое он оказывал стремлениям Александра улучшить положение крестьян; именно он редактировал первый указ о крестьянах. К этому мы еще вернемся впоследствии.

Новосильцов преобразовал комиссию составления законов. Еще Екатерина занималась этим важным вопросом, за что ее и прославляли Вольтер и Дидро, но работы эти не имели других результатов, кроме опубликования философско-филантропического наказа, который был написан Екатериной для комиссии по сочинению проекта государственного уложения. Комиссия эта вскоре была упразднена, и работы ее никогда не увидели света. Новосильцов, по желанию Александра, вернул к жизни это умершее и погребенное более двадцати лет назад учреждение. При помощи немецкого юриста, барона Розенкампфа, он учредил комиссию для составления законов по обширному и хорошо составленному плану, и ему удалось придать ее работам систематический характер. Имелось в виду собрать все регламенты, указы и проч., все существующие русские законы, распределив их по содержанию на отделы, главы, статьи и проч. и составить, таким образом, свод законов гражданских, уголовных, административных, законов о торговле и т. д.

Итак, предстояло вести параллельно две работы: 1) пересмотр и классификацию всех русских законов и указов, начиная с самых старых; 2) редактирование систематической росписи, на основании которой нужно было распределить материал, с указанием определенного места каждому указу, количество которых было громадно. Таким путем надеялись выяснить и удалить из свода все столь частые в русских законах повторения и противоречия, исправить многие ошибки, восполнить пробелы, изгладить позорные черты, свойственные старому законодательству. Вся эта работа по изменению и улучшению законов должна была быть произведена без нарушения национальных начал. Эти начала должны были озариться светом новой юриспруденции, но было заранее твердо решено относиться с уважением ко всему, издавна выработанному здравым народным разумением.

Император Александр желал, чтобы именно в этом духе производились работы по составлению нового свода законов. Это напоминало систему, по которой был составлен кодекс Юстиниана, с той только разницей, что собрание римских законов представляло собой сокровищницу мудрости и законодательной науки, и единственным недостатком его являлось, быть может, чрезмерное богатство несколько запутанного материала, тогда как в России основной материал, над которым предстояло работать, обильный по количеству, но находившийся в большом беспорядке, был скуден и беден истинно ценным содержанием. Потому для этой работы требовались люди равные или даже превосходящие тех, которые работали для Юстиниана, способные самостоятельно исправлять крупные несовершенства материала и заполнять его пробелы, одним словом, истинные законодатели.

Кроме свода законов для России, подобную же работу предстояло выполнить отдельно и для иноземных или привилегированных ее провинций, как напр. Лифляндии, Эстляндии, Курляндии, польских провинций Малороссии, из которых каждая имела свой язык, свои обычаи и свои особые законы.   Эта большая работа, начатая по известной системе, некоторое время велась весьма энергично. Министр юстиции возложил ее на своего товарища Новосильцева, и тот занялся исключительно ею. Систематические росписи были составлены Розенкампфом. Пока Новосильцов и Розенкампф оставались на своих местах, работа подвигалась. Однако, насколько я знаю, ожидаемых плодов она не принесла.

Так всегда бывает в России, когда до завершения предпринятых работ происходит смена лиц, к ним приставленных.   Из молодых людей, окружавших императора, один я остался без назначения. Александр предложил мне пост товарища министра иностренных дел. Граф Воронцов соглашался взять меня в товарищи. Все мои тогдашние друзья, и в особенности император, побуждали меня принять это предложение. Я долго отказывался, выставляя на вид, что мое назначение возбудит удивление и недовольство среди русских. Но император утверждал, что во время исполнения моей миссии при сардинском короле я хорошо зарекомендовал себя донесениями и образом своих действий, и что поэтому мое назначение никого не удивит; что к тому же граф Воронцов, единственный человек, имевший в этом деле право голоса, выразил согласие.

На это я возразил императору, что ему лучше, чем кому-либо другому, известны мои чувства к родине, что они никогда не могут измениться и что у меня есть некоторые основания опасаться, что чувства эти, при первом же случае, могут оказаться в противоречии с обязанностями той службы, которую он желал доверить мне, ввиду чего было бы гораздо правильнее и удобнее для меня отказаться от нее. Император ответил, что в данную минуту он не видел ни одного из тех затруднений, которых я опасался, а если бы они и появились, то у меня всегда будет время удалиться, что он, наоборот, предвидел возможность иных обстоятельств, более отвечающих моим чувствам.

Ко всему этому император прибавил еще и весьма лестные для меня слова: «Надо, — говорил он, — платить свой долг человечеству; если обладаешь талантами, не следует отказываться применять их там, где они могут быть наиболее полезны». Я долго сопротивлялся, но император не сдавался на мои доводы. Он решил назначить меня на этот пост. Эта мысль стала одной из тех его непреодолимых фантазий, которые им овладевали и от которых он излечивался только после их осуществления. Он настаивал с такой добротой и любезностью, что я, в конце концов, согласился под строгим уговором, что буду тотчас освобожден от моих обязанностей, лишь только они окажутся несовместимы с моими чувствами поляка, которые всегда останутся неизменными. Я намеревался, впрочем, прослужив несколько лет, своим отношением к делу доказать императору свою искреннюю привязанность и благодарность за дружеское доверие, которое он оказывал мне. Но с грустью принимал предложение, так как это значило начинать новый путь, полный опасностей; к тому же этот пост удерживал меня в Петербурге, где я всегда чувствовал себя, как птица на ветке, или как чужеземное растение, не могущее пустить там корней. Я же стремился только к тому, чтобы возвратиться к своим, ибо вдали от них жизнь меня не радовала.   Я не стану рисовать себя более предусмотрительным, более глубокомысленным, чем я был на самом деле.

Принимая место, я решил не делать ничего, что могло бы неблагоприятно повлиять на будущие судьбы моего отечества. Но у меня не было определенного представления, определенного плана относительно тех услуг, которые я смогу оказать Польше в моем новом положении.   Мне было сделано другое, действительно, заманчивое в этом отношении предложение, как бы в награду за то, что я, наконец, уступил желаниям императора. Император поручил мне заведывание учебными заведениями в восьми польских губерниях, т. е. во всей той части Польши, которая находилась под его скипетром.

Учреждение министерства народного просвещения было для России замечательным нововведением, богатым по своим важным и полезным последствиям, истинное значение которых я не возьмусь определить теперь, находясь вдали от этих дел. Как бы там ни было, потомство должно быть благодарно императору Александру и тем молодым друзьям его, которые поддерживали его достохвальные намерения и находили способы приводить их в исполнение, хотя и были осыпаемы за это столькими упреками.   До царствования Александра народное образование в России находилось в самом неудовлетворительном, жалком положении.

Петербургская академия наук, если и пользовалась известностью, то только благодаря некоторым иностранным ученым, которых правительству удалось привлечь в Россию. Эйлер приглашен был в академию уже стариком, почти перед самой смертью. Академия эта, мемуары которой, большей частью писались на французском или немецком языках, не имела никаких связей с страной и совершенно не влияла на успехи русского просвещения.   Московский университет также стоял обособленно и посещался лишь сотней учеников, содержавшихся на казенный счет.

Студенты, учившиеся на свой счет, появлялись там весьма редко.   Кроме этих двух учреждений, стоявших наверху ученой и литературной лестницы, в России не было никаких других учебных заведений, кроме школ, называемых народными. В них довольно плохо преподавались первоначальные сведения по весьма немногим предметам. Эти школы находились в руках жалких учителей, от праздности и скуки впадавших в пьянство. Никто не посылал своих детей в эти школы; никто не интересовался ими и не говорил о них. После учреждения министерства народного просвещения Россия изменила свой облик. Существовавшие уже университеты московский, виленский и дерптский были наделены большими средствами.

Основаны были еще три новых университета: петербургский, харьковский и казанский. Каждый из этих университетов был поставлен во главе определенной части России, составившей его округ, и университет должен был руководить делом народного образования во всем своем округе. Виленский университет был вполне польским. Об этих провинциях я поговорю позже. Тем не менее, мне кажется, будет полезным заметить здесь, что в последующие годы вся территория Польши покрылась школами, где национальное чувство могло развиваться вполне свободно. Университет, в который я пригласил известнейших местных ученых и нескольких знаменитых иностранцев, руководил этим движением усердно и умно, как нельзя лучше. Никто не удивлялся этому, так как это являлось прямым следствием благородных намерений императора, хотя впоследствии русские много кричали и восставали против этих нововведений. В Казани должно было сосредоточиться заведывание просвещением татар и Сибири.

Каждый университет имел своего попечителя. Собрание попечителей составляло совет по народному образованию, в котором председательствовал министр. Император назначил попечителями лиц, подававших надежду, что дело образования не останется лишь на бумаге, но что оно усердно и с успехом будет двинуто вперед.   Дерптским попечителем назначен был генерал Клингер, начальник одного из кадетских корпусов. Это был порядочный человек, известный немецкий писатель, немного болтливый, либерал до утопичности, — что не мешало ему состоять на службе у больших деспотов, — впрочем, человек благонамеренный, преисполненный стремления служить процветанию и распространению наук. Эксцентричные и химерические взгляды, высказываемые им в очень резкой форме, чисто по-немецки, создали ему репутацию человека откровенного и энергичного. Все эти качества расположили в его пользу Александра.

Граф Северин Потоцкий был назначен попечителем харьковского университета. Харьковская губерния находилась в соседстве с Польшей, и ее население проявляло большую склонность к образованию. Граф Северин в качестве поляка был отмечен великим князем Александром. Он наравне с нами был близок Александру, восторгался его качествами и долго считал его своим кумиром. Будучи харьковским попечителем, граф, кроме того, состоял сенатором третьего департамента сената, в котором решались по апелляции дела польских провинций. Как сенатор, граф Северин приобрел в России известность, о чем мы поговорим позже.   В качестве попечителя, он с усердием и настойчивостью занимался своим университетом, пригласил в него известных ученых и часто объезжал вверенные ему провинции.   Наибольших успехов достигли университеты виленский и дерптский, после них — харьковской. Дворянство Лифляндии, Эстляндии и Курляндии высказалось против дерптского университета, объявившего себя защитником крестьян и третьего сословия.

Один из профессоров этого университета, Паррот, был до крайности прямодушный человек, питавший безграничную привязанность к Александру. Он необычайно заботился о здоровье императора и часто проявлял эти заботы. Я помню, между прочим, что г-жа Паррот послала Александру связанный ею жилет, который, по ее словам, обладал свойством сохранять жизнь императора. Паррот умолял Александра носить этот жилет. Благодаря такой восторженной любви он сумел приобрести дружбу Александра. Во время частых поездок Паррота в Петербург император приглашал его к себе и много беседовал с ним.   Попечителем московского округа назначили Муравьева, бывшего воспитателя и секретаря великого князя, человека достойного, но чрезвычайно боязливого и без всякой энергии. Император назначил его товарищем министра народного просвещения для того, чтобы не говорили, что должности товарищей министров розданы были исключительно его молодым друзьям и чтобы не казалось, что эти должности созданы для них.

Новосильцев был назначен попечителем петербургского округа. Но так как в Петербурге медицинская школа уже находилась в ведении министерства внутренних дел, а юридический факультет не мог быть открыт, пока комиссия составления законов не окончит свою работу, Новосильцев ограничился учреждением нормальной школы или философского факультета, с специальной целью приготовлять юношество к преподавательской деятельности по наукам точным, административным и литературе.   Первые шаги этой школы были блестящи. Она дала, казалось, выдающихся по знаниям учеников. Но это продолжалось недолго; впоследствии ученики эти не оправдали возлагавшихся на них надежд.

Школа эта закрылась, не дав сколько-нибудь солидных результатов. Настоящий университет, наделенный привилегиями и имуществом, вероятно, удержался бы лучше, что доказывается примером университетов московского и харьковского, которые, хотя и пришли в упадок, однако не прекратили своего существования, как ни небрежно к ним относились.   Граф Завадовский был назначен министром народного просвещения. Он был секретарем графа Румянцева одновременно с князем Безбородко, и дружеские отношения их с тех пор не прерывались. Граф Румянцев посоветовал Екатерине взять их обоих к себе в секретари, чему они и обязаны своей блестящей карьерой. Безбородко быстро выдвинулся своей смышленостью и способностью к работе. Он пользовался доверием монархини и достиг высшего сана. Уверенный в самом себе, он был единственным человеком, не ухаживавшим за фаворитами и державшимся собственными заслугами. Завадовский сумел добиться успеха в другом роде. Он стал фаворитом императрицы, привязался к ней и чувствовал себя очень несчастным, когда через шесть месяцев она удалила его от себя. Два его друга, Безбородко и Воронцов, старались уговорить его отнестись ко всему по-философски. Как бы в утешение, он получил от императрицы подарки, даже более значительные, чем те, которые она всегда делала своим отставляемым фаворитам, так как Екатерина видела в нем не только обыкновенного фаворита, но признавала за ним еще и другие достоинства. Впоследствии он женился, и при дворе к нему продолжали относиться хорошо.

Благодаря своему другу Воронцову, а также и своей репутации человека, хорошо знавшего русский язык, им были написаны некоторые манифесты времен императрицы Екатерины, он получил пост министра. Он жил на счет этой приобретенной им репутации и слыл за ученого.   Это был сговорчивый человек, с добрым и справедливым сердцем, но немного топорный. Его ум, так же как и его фигура, могли поворачиваться только целиком. Он трудно соображал и не схватывал оттенков мысли; вместе с тем у него было желание и претензия разбираться в реформах и новых веяниях и, кроме того, самолюбие, благодаря которому он вовсе не хотел быть в числе стариков, не умеющих ничему учиться и ничего не забывающих.

Все же это не мешало ему обладать самыми характерными чертами русского администратора: полной подчиненностью и глубокой покорностью всему, что шло свыше. Он охотно и с восторгом говорил о классиках и цитировал отрывки, оставшиеся у него в памяти. Родная литература его очень интересовала. По какому-то странному случаю, он учился в польской иезуитской школе и знал латынь. Он не забыл польского языка и хвалился этим, с восторгом отзываясь о нашем старом поэте Иване Кохановском, некоторые стихотворения которого знал наизусть.

Благодаря этому, в нем осталось нечто вроде симпатии к Польше и полякам, что отражалось даже на меню его обедов, на которых постоянно подавались польские кушанья.   В то время как другие попечители часто встречали препятствие со стороны министра, не всегда расположенного следовать преобразовательным и прогрессивным идеям, я, с своей стороны, никогда не мог на него пожаловаться. Мне он выражал полное доверие. Достаточно было мне внести какое-нибудь предложение, и он необычайно охотно поддерживал его. Я очень ему благодарен за ту снисходительность, откровенность и дружбу, с которыми он всегда относился ко мне.

Чарторижский (Чарторыйский) Адам (Adam Jerzy Czartoryski) (1770-1861) польский и российский государственный деятель, писатель, меценат; попечитель Виленского университета. Входил в ближайшее окружение императора Александра I. Был министром иностранных дел в России в 1804 — 1806.   

Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I / Пер. с фр. А. Дмитриевой ; Ред. и вступ. ст. А. Кизеветтера. Т. 1-2. — Москва : К.Ф. Некрасов, 1912-1913. — 22 см.